Помоги проекту - поделись книгой:
— Кому ты нужна, девка? Подшутил кто-то — а ты сразу в рев. Меньше верь приметам, тогда и они над тобой всякую силу утратят. Авось замуж выйдешь — поумнеешь… — Он развернулся и ушел, не оглядываясь.
Он знал, что она растерянно смотрит ему вслед, все больше отдаляясь, и злился еще больше, чем когда она увязалась за ним.
Долгожданный гриб яркой шляпкой раздвинул желтые осиновые листья, красуясь в развилке корней невысокого трухлявого пня. Мальчик протянул к нему руку… и тут же отдернул, вспомнив, что белые пятнышки на шляпке, к сожалению, делают гриб несъедобным. Интересно, а если стереть эти гадкие пятна, выйдет ли из мухомора подосиновик? Пока малыш размышлял над этим серьезным вопросом, прибежал рыжий пес, которому большой хозяин строго-настрого наказал следить за маленьким. Подозрительно покрутив носом, шалопутный пес преобразился. Хвост, допрежь гордо закрученный баранкой, вытянулся в прямую линию, лапы напряглись, шерсть вздыбилась, а в мохнатом горле заклокотало злобное и вместе с тем испуганное рычание.
Мальчик, наконец, оторвал глаза от красивого, но, увы, вовсе никудышного гриба… и увидел нож. Длинный, охотничий, с рукояткой, оплетенной потертыми кожаными ремешками — черным и коричневым. Нож сидел глубоко в теле пня, на треть лезвия заглоченный узкой щелью, пересекавшей потемневший от дождей спил.
Пес зарычал еще громче, настороженно озираясь по сторонам. Рыжий хвост сам собой прижался к животу, зад просел, как у перепуганного щенка, по недомыслию забредшего на территорию большой злой собаки.
Мальчик схватился за нож обеими руками. Попыхтел, подергал. Влез на пень, уперся ногами, пошатал в разные стороны. Подумал — не покричать ли батьке?
И — выдернул.
Кошка подорвалась с места и зашипела, глядя сквозь стену. Острые когти, пробив подстеленную тряпку, впились в некрашеные доски и сразу разжались. Пригладив шерсть, кошка презрительно сощурила желтые глаза, повертелась на месте и, определившись, мягко уронила черное тело на полку.
Ведьмарь, неспешно бредущий к дому полями, зашипел и схватился за правый висок, куда словно долбанул с размаху увесистый, тупой вороний клюв. Боль отпустила так же внезапно, как и нахлынула. Опустив руку, ведьмарь пристальным взглядом нашарил дальний лес, едва темневший на краю земли.
Теперь он знал, где искать.
Ведьмарь огляделся — на сей раз, чтобы убедиться в отсутствии случайных зрителей. Встал поудобнее, равномерно распределив вес тела на обе ноги. Запрокинул голову, ощущая сквозь сомкнутые веки теплое касание полуденного солнца, широко распростер руки, принимая мир в объятья, сосредоточился, и миг спустя все его существо захлестнула волна безудержного, первобытного ликования, и он разом вспомнил, как это прекрасно — когда прыжок не влечет за собой падение, а в жестких пластинах перьев трепещет упругий воздух.
Последней человеческой мыслью было: «Интересно, что бы подумала Алеся?».
Сороки-вороны во второй раз за день покинули лакомую добычу. Найдя убежище на ветках, они с удивлением наблюдали, как вытягиваются лапы, укорачивается морда, уплощается грудная клетка, тает мохнатая шерсть, а из-под нее показываются обрывки одежды.
Перевоплощение не заняло много времени.
Одна за другой, птицы робко спускались вниз.
Клевать человеческий труп.
Находка завораживала. Вроде и не было в ней ничего особенного: потускневшее лезвие с желобком посредине, простая оплетка с притороченной петелькой, чтобы опоясать запястье, но ребенок сразу почуял исходившую от ножа силу, исподволь перетекающую в держащие его ручонки. Первый порыв — бежать к отцу, похвалиться — быстро угас. Отец наверняка отберет нож, пообещав отдать «когда вырастешь», а там и вовсе потеряет или сыщет законного владельца. Так не годится.
Оттянув ворот рубашки, мальчик попытался спрятать нож за пазухой.
Не тут-то было.
В каких-то десяти локтях от него, хлопая крыльями, упала с неба огромная черная птица. Неуклюже подпрыгнула, сворачивая крылья. Утвердившись на земле, косо глянула на мальчика голубым глазом, неодобрительно нахохлилась, и, вытянув шею, хрипло каркнула:
— Кра! Дай!
Малыш попятился, выставив вперед зажатый в обеих ручонках нож.
Ворон прыгнул за ним, помогая себе крыльями.
— Дай!
— Рыжка, взять! — Тонким, срывающимся голоском выкрикнул мальчик.
Собака заскулила, переводя взгляд с хозяина на птицу, отвернулась и легла, стыдливо уткнувшись мордой в лапы.
Ворон нахохлился, встряхнулся.
— Дай сюда. — Ровным, безжизненным голосом сказал светловолосый мужчина, протягивая руку за ножом.
Ребенок так никогда и не понял, что толкнуло его на столь безумный поступок. Завизжав от ярости, как загнанный в угол волчонок, он бросился на ведьмаря, целя ножом в живот повыше паха.
Взрослый человек легко увернулся, ребром ладони ударил ребенка по затылку.
Нож упал на землю. Мальчика отбросило в сторону, маленькое тельце вспороло золотой ковер листвы, несколько раз перекатилось по земле и безжизненно застыло лицом вниз. Рыжий пес, дрожа, как натянутая струна, коротко взвыл, но не тронулся с места.
Ворон подпрыгнул, развернул крылья, черные когтистые лапы на лету подхватили нож за рукоять. Обремененный тяжкой ношей, ворон с трудом набрал высоту, поднялся над лесом и полетел прочь.
Пролетая над болотом, он разжал когти.
Когда отец, привлеченный истошным собачьим лаем, нашел сына, тот уже не мог плакать в голос — беззвучно разевал рот, размазывая по лицу слезы. Испуганный мужчина подхватил ребенка на руки, торопливо ощупал вздрагивающее от плача тельце. Если не считать опухшей шеи с уродливой синюшной полосой посередине, мальчик был цел и невредим. Худо-бедно, его удалось успокоить и расспросить. О ноже, как ни странно, ребенок забыл напрочь. Зато ведьмаря, ударившего его по шее и обернувшегося вороном, запомнил очень даже хорошо…
Не спуская сына с рук, отец побежал обратно в деревню, забыв на поляне сброшенный с плеч кузов, до трети насыпанный грибами.
По дну оврага змеился ручей, запруженный и широко разлившийся у самого истока — родника, выбивавшегося на свет из-под расставленных корней старой ольхи.
Иные ручьи с победным журчанием размывают себе дорогу сквозь наносной песок, иные — звонко выбивают дробь на обкатанных голышах, а то молча крадутся в траве, заставая врасплох нездешнего путника, этот же тихо, задушевно ворковал с устилавшими дно черными прелыми листьями, словно предлагая присесть на бережку и послушать бесконечную, старую, как мир, историю.
Он неторопливо разделся, ровно сложил одежду и, не пробуя воду ногой, размашисто шагнул в нее — сразу по пояс. Захватил грудью побольше воздуха и присел, целиком скрывшись под водой. Голое тело обожгло жидким льдом. Светлые волосы развевались в быстром потоке, подобно белому пламени на ветру. Вода стирала, раздирала в клочья, уносила прочь связанное с ножом проклятье, не успевшее пустить червоточину в невинной душе пятилетнего мальчика, но едва не завладевшее соприкоснувшимся с ним вороном.
Стирала, казалось, вместе с кожей.
Он вынырнул, стуча зубами от холода. Ощущение чего-то грязного, липкого и противного исчезло одновременно с последними крупицами тепла. С немалым трудом одевшись — закоченевшие пальцы не гнулись и почти ничего не чувствовали, — он опустился на четвереньки, склонил голову. Представил, как на плечи ложится теплая, тяжелая шуба, принося с собой тепло и уют.
«Она сказала — люди должны помогать друг другу. — Запоздало подумал-вспомнил он. — Но быть может, я всего лишь ворон, обернувшийся человеком… Или волк, обернувшийся вороном…»
Встряхнувшись, он побежал вдоль ручья, принюхиваясь к глинистой, влажной земле, слегка отдававшей тленом. Там, где правый берег оврага опустился на высоту волчьего прыжка, он подбросил в воздух гибкое поджарое тело и с легкостью выскочил из вымытой паводками западни, перерезавший лес точно пополам.
Обострившееся обоняние без труда вылущило из осеннего пряного воздуха множество привычных запахов — след пробежавшего утром зайца, дымок костра, принесенный с опушки, въедливый дух переползшего дорогу ужа, почти неслышный аромат усыхающего к зиме земляничника, переплетенный с отдушкой мокрых перьев затаившегося в нем перепела.
Он не удержался, свернул с тропы и сунул морду под гривку пожухлой травы и земляничных листьев. Взъерошенная птица мрачно сверлила его круглыми бусинками глаз, приоткрыв клюв от возмущения. Знала, нахалка, что этот — не тронет. Да еще и пребольно клюнула в нос, воспользовавшись его замешательством. Фыркнув, он отдернул морду и потерся носом о лапу. Здесь, в лесу, где смерть — всего лишь одна из граней жизни, его не боялись, принимая, как должное.
Он побежал дальше — ровной, неспешной и неслышной трусцой матерого волка. Хозяина и слуги леса одновременно, ибо власть, данная ему, не ставила его выше подвластных.
В перелеске он встретил ясноглазую волчицу. Она чуть вильнула хвостом, узнавая черного голубоглазого волка-одиночку, изредка охотившегося вместе со стаей. Она еще не знала. Волчата, кружком сидевшие и лежавшие вокруг матери, предостерегающе заворчали, и он обошел их стороной, не нарушая покой волчьей семьи.
Он знал, что поступил правильно. Но почему-то чувствовал себя виноватым.
В глухой маленькой деревне все друг друга знают, унесенного лисой куренка обсуждают всем миром, весть о чужом человеке разносится от одного конца деревни до другого быстрее, чем он успеет проскакать ее на лошади, а уж рождение ребенка, свадьба или похороны становятся всеобщим достоянием.
И потому, чтобы собрать вокруг себя толпу, вовсе не обязательно колотить в било, кричать истошным голосом, стучаться в двери — достаточно вернутся из леса бегом, без кузовка, с зареванным ребенком на исцарапанных ветками руках.
— Это все он, лешачихов выкормыш! — Кричал мужчина, поднимая мальчика вверх, чтобы все видели наливающийся синяк на шее. Прибежала мать, выхватила сынишку и, прижав к груди, надрывно заголосила:
— Дитятко ты мое ненаглядное, да кто ж на тебя, ребенка безвинного, руку поднять осмелился? А дайте мне сюда этого злодея, я ж ему живо глаза повыцарапаю!
Мальчик уже и сам не рад был, что не сослался на случайный ушиб при падении. Материнские руки больно впивались ему в ребра, десятки людей глазели на него с жадным любопытством, и лишь несколько женщин — с жалостью.
А история, пересказанная четырежды, все больше обрастала домыслами. Теперь мужчина клялся-божился, что своими глазами видел, как ведьмарь обернулся вороном, да не простым — лицо человечье, только с клювом, а вместо лап копыта. Будто бы кинулось это страховидло на ребенка, хотело заклевать до смерти и мясцом теплым поживиться, да отец не сплошал — подкрался и накрыл поганца кузовком, сам сверху сел и давай всем богам по очереди молиться. Только куда ему колдуна удержать, вырвался тот из-под кузовка и улетел прочь.
Люди слушали, удивленно, недоверчиво качали головами, и мало-помалу начинали роптать.
Перебегая из леска в лесок сжатым ржаным полем, немилосердно коловшим лапы, он краем уха уловил приглушенную возню из высокого, разворошенного снизу стожка. Там, в золотом гнездышке из соломы, жарко любились двое — мужчина и женщина; помолвленные, но неженатые еще парень и девушка, укрывшиеся от праведного гнева родителей, а то и сами родители, уставшие таиться за ненадежными занавесями от любопытства повзрослевших детей… да мало ли у кого кровь взыграет.
Он так и пробежал бы мимо, улыбаясь про себя, как вдруг возня прекратилась, и он услышал мужской голос, со смешком говоривший:
— …она, конечно, дуреха дурехой, зато приданое за ней дают знатное! Шутка ли сказать — две десятины пахотной земли, да какой — вместо масла на хлеб мазать можно.
— А с лица вроде ничего. — Лениво откликнулся томный женский голос. — И статью вышла…
— Тоже мне, стать нашла — худая да узкобедрая, ухватиться не за что… — Из стога вновь послышалась возня, двухголосый смех, шуточные вскрики: «Уйди, окаянный! Не торожь, не купил!». Потом все улеглось, и мужской голос продолжил: — Одного, хорошо, двух родит — и сама в могилу сойдет. А я тебя в жены возьму…
— Да ну, брось, кобель блудливый! — Недоверчиво рассмеялась женщина. — Еще первую жену со свету не сжил, да что там — толком не сосватал, а ко второй руки тянет!
— Небось сосватаю! — Уверенно пообещал мужчина. — Я ж тебе говорю: она дуреха дурехой, всему, что ни скажи, верит, да вдобавок — малахольная: сам однажды видел, как она по лесу шла да с сороками разговаривала, чисто с девками на селе… А сейчас, под сглазом-то, и вовсе пуганая стала, от людей шарахается, всюду ей злыдни мерещатся. Только мне и доверяет. А я ей так говорю: «Вот выйдешь, Алеська, за меня — и вся порча разом отступится; я небось тебя от самого черта обороню». Глазами хлопает, как корова, но — верит. Даже не догадывается, дуреха, кто ей давеча хлебной закваски в суп плеснул… А с заломом как носилась! Смех вспомнить…
Волк и сам не заметил, как из-под приподнятой верхней губы вырвалось глухое, клокочущее, исполненное лютой ненависти рычание.
Его услышали и под слоем соломы — завозились, заойкали, и мужчина, одной рукой подтягивая портки, а в другой сжимая короткий широкий нож, кубарем выкатился из стога.
Выкатился — и увидел ведьмаря, неподвижно стоящего в пяти шагах.
— Чего тебе, колдун? — Нагловато щеря зубы, спросил мужик, совладав с первым испугом. — Так поглядеть пришел, али самому невтерпеж — охота с бабой позабавиться? Так или эдак — вали отсюда подобру-поздорову, пока еще есть с чем на девок охотиться!
Ведьмарь молча, пристально смотрел на парня, в то время как недавняя волчья натура постепенно уступала место человеческой, способной облечь мысль в слова.
Парень, видя, что ведьмарь не отвечает — никак в портки со страху наложил, упырь проклятый! — наступил ногой на краешек его тени и вдавил носок в землю. Ведьмарь усмехнулся — как всегда, про себя. В народе бытовало поверье, что ведьмари якобы совершенно нечувствительны к телесной боли, и единственный способ прищучить неклюда — направлять удары в его тень. Тень неожиданно колыхнулась, поменяла очертания и примерилась цапнуть нахала за ногу острозубой черной пастью. Ведьмарь усмехнулся вторично — уже напоказ, когда перепуганный парень отдернул ногу, отпрыгнул назад и чуть не повалился на спину.
Из отрытого в стоге лаза, вытряхивая соломины из блудливо распущенных волос, выбралась, с ложной скромностью оправляя платье, рослая пышнотелая деваха. Была она некрасива, ряба, но — доступна, чем и брала.
— А этого кой черт принес? — Удивилась она, на всякий случай сторонясь непрошеного гостя.
— Черт принес — черт и унесет! — Озлился парень, закатывая рукава.
Худощавый и невысокий, ведьмарь мало кому казался достойным противником. Даже в лучшие дни. Вчера же он выплеснул в кусты половину своей крови, и прекрасно отдавал себе отчет, что выглядит, мягко говоря, неважно. И без того резкие черты лица осунулись до острых граней скул, глаза лихорадочно посверкивали на дне черных ям. Больше всего на свете ему хотелось добраться наконец до своей избушки, завалиться на постель — ничком, не раздеваясь, — и погрузиться в полудрему, зная, что кошка рано или поздно приползет к нему под бок и свернется калачиком, скупо делясь шелковистым теплом. Не стоило сегодня колдовать… ох, не стоило…
И тогда — не сразу, лет через десять, когда светловолосый мальчик подрастет и войдет в силу, — по лесу снова разнесся бы торжествующий вой волкодлака…
Ведьмарь, чуть слышно вздохнув, быстро вскинул глаза на угрожавшего ему человека. В его взгляде не было злости — только сожаление, досада и безграничная усталость. А страшил и завораживал он своей неумолимостью. Так смотрит волчица на своего мертворожденного детеныша, перед тем, как пожрать его.
Поделиться книгой: