Помоги проекту - поделись книгой:
Солоноватый вкус на губах разом охладил боевой пыл охальника. Он удивленно потрогал верхнюю губу, ноздри и, отняв пальцы, увидел на них темную, почти черную кровь.
— А теперь послушай меня, недоносок. — В полной тишине прозвучал голос ведьмаря. Он не угрожал, нет — просто говорил, равнодушно и размеренно, и от этого безжизненного голоса мороз драл по коже. — Посмей только еще раз напугать ее, ославить либо тронуть пальцем, и руда сыщет себе сотню иных тропок. Если же не хочешь истечь ею прямо сейчас, то пойдешь к Алесе, повалишься к ней в ноги, повинишься и расторгнешь помолвку, не забирая своих даров. И даже если она тебя, по доброте душевной, простит, постарайся не попадаться мне на глаза.
Побелевшее лицо парня исказилось от ужаса. Размеренная капель не останавливалась; он что есть силы стиснул пальцами крылья носа, но тогда потекло в горло, вызвав безудержный, кровяной кашель.
— А ты… — Ведьмарь замешкался, гадливо оглядывая девку, и добавил грязное ругательное слово, -…знай — через твой блуд и смерть к тебе придет. Не вой, это я не проклинаю — предсказываю. Если вовремя остепенишься, может, и пронесет. Не знаю. Не уверен.
Он еще раз посмотрел на них — бледных, дрожащих, пришибленных, развернулся и пошел прочь.
— Батюшка ведьмарь! — Жалостно заголосили оба ему вслед. — Вернись, прости за худые слова, не сами говорили — Кадук нашептал!
«Батюшка…». — Он злорадно ощерился и, уже не таясь, размашистым волчьим шагом потрусил к лесу.
Парень, как и было велено, опрометью кинулся на поиски Алеси. Нашел — все еще недоумевающую, немного обиженную, но… впервые за долгое время, счастливую. Неопределенная угроза, неотступно висевшая над ее головой, пригибавшая к земле, отнимавшая силы и волю к жизни, исчезла, растаяла, как дурной сон. В который перестаешь верить только после пробуждения, находя в нем все больше нелепиц, и под конец сам уже не понимаешь, чем же он так тебя напугал.
И вот этот сон валяется у нее в ногах. Не упырь, не колдун — обычный человек, ради двух-трех десятин земли едва не погубивший чужую жизнь и свою душу.
Алеся слушала его сбивчивое признание, не перебивая и даже не отстраняясь, когда он целовал ей ноги, обнимал за колени, умоляя простить. Внутри нее что-то оборвалось и застряло под сердцем тяжелой ледяной глыбкой. Впервые в жизни Алесе было по-настоящему противно. Она видела, что его раскаяние притворное, и винится он перед ней единственно ради спасения собственной шкуры, малость подпорченной ведьмарем. Скрытое чутье подсказывало ей, что ведьмарь — пусть жестоко, — но всего лишь подшутил над легковерным негодяем, и рано или поздно кровь остановится сама. Не мог человек, залечивший дерево, охранившей деревню от лютого зверя, пожалевший бешеного волка, и, не потребовав платы, избавивший Алесю от навязчивого, едва не погубившего ее страха, — просто так, жестоко и изощренно, убить никчемного, глупого, но все-таки не заслуживавшего смерти человека.
Алеся с омерзением посмотрела на распростертого у ее ног парня.
— Я прощаю тебя. — Тихо сказала она. — А теперь уходи. Не пачкай крыльцо.
— Но я истекаю кровью! — Рыдал паскудник, хлюпая носом.
— Небось не истечешь. — Так убежденно сказала она, что кровь и в самом деле заперлась, разом остановившись. — Убирайся прочь, ты… ничтожество.
Она презрительно отвернулась, с облегчением и радостью думая: «Спасибо батюшке ведьмарю, уберег, не попустил…»
…и невесть почему увидела себя черной желтоглазой кошкой. Независимой, своенравной кошкой, вольной уйти в любой момент, но терпеливо дремлющей на полке в ожидании хозяина. Чтобы, дождавшись, когда он придет, поест и ляжет, в темноте неслышно вспрыгнуть на кровать, притулиться на груди, обогреть, приласкаться, ни о чем не расспрашивая, выслушать, если он захочет рассказать.
Потому что каждого человека должен кто-то ждать, беспокоиться, оберегать, а его, оберегающего всех — некому…
Пощупав нос, несостоявшийся жених хрюкнул от радости, подхватился с колен и кинулся наутек, забыв поблагодарить и помня лишь собственное унижение и повинного в этом человека… нет, не человека — проклятого колдуна, каким давно не место в его родных краях.
Он выбрал уютное местечко под раскидистой березой, растянулся на ворохе сухой листвы, вкусно пахнущей осенью и, закрыв глаза, слушал, как падают листья. Тихий неумолчный шелест, как напутственный шепот проплывающим в небе журавлиным стаям, растворил в себе остальные лесные звуки. Не слышно было ни далекого чириканья воробьев, ни легкого топотка спешившей по своим делам лисицы, ни скрипа колодезного ворота в ближайшей деревне, обычно разносившегося за версту. Звуки растворились, но не исчезли — лишь напомнили, что мир един и, если отбросить повседневную суету, на миг забыть о конечности собственной жизни, остановиться, замолчать и прислушаться, то поймешь, что мир течет не вокруг тебя, а сквозь. И ты значишь для него не больше и не меньше, чем один-единственный лист из бесчисленной свиты листопада. И потому не стоит разделять листья на кленовые и осиновые, красные и желтые, матовые и глянцевые. И потому волк, бегущий лесной тропинкой, ничем не лучше ворона, парящего в небе, но и ничем не хуже человека, забывшего о своем родстве и с теми, и с другими…
Он лежал и слушал, постепенно растворяясь в этом торжественном, немного печальном, убаюкивающем шелесте, и сам не заметил, как заснул.
И уж тем более не слышал, как тихо плакала ясноглазая волчица, свернувшись клубочком в опустевшем логове.
Страсти вокруг ворона и ушибленного ребенка, который не подтверждал и не опровергал отцовских россказней, а на все расспросы хныкал или просился домой, стали помаленьку утихать, и вовсе утихли бы, не прибеги из-за гумна растрепанная, простоволосая девица, известная потаскуха, зело падкая на чужих парней и мужей.
— Ой люди, людечки! Люди добрые! Спасите-помогите, моченьки моей нет, совсем помираю! — Слезно надрывалась она, хватая односельчан за рукава и вороты. Те отстранялись, вырывали руки.
— Ноженьки тяжелеют, глазоньки закрываются, свету белого не вижу! Пришла смерть моя неминучая!
Кто-то из молодых парней высказал вслух причину столь внезапного умирания, дружки загоготали, старшее поколение сурово цыкнуло на зубоскала.
— Была я в поле, стога метала. — Отдышавшись, более-менее связно поведала девка. — Притомилась, легла в соломе соснуть — глядь-поглядь, черный волк скачет, да такой страшенный, что у меня руки-ноги отнялись, ни закричать, ни ворохнуться!
Смех и шутки прекратились. Больше года в округе бесчинствовал волкодлак, каждое полнолуние собиравший кровавую жатву с окрестных деревень. В этой недосчитались уже трех человек.
— Вскочил волк мне на грудь — и давай одежду рвать, невтерпеж ему. — Меж тем, продолжала девка. — А у меня оберег на груди висел, коник костяной на шнурке крученом. Он его, не глядя, пастью хватил, да как взвоет! Соскочил волк, ровно вару на него плеснули, перекинулся через голову, и гляжу — не волк это вовсе, а наш ведьмарь, чтоб ему лихо! Ах ты, говорит… — девка замялась, вспоминая нехорошее слово, пожалованное ведьмарем, -…коль мне не досталась, так и никто тебя не получит. Помрешь, говорит, вскорости, а я тогда по душу твою приду.
Вот тут-то люди загудели, как потревоженные медведем пчелы. Одно дело — бездоказательный синец не шее, и совсем другое — волкодлак, подлинное чудище, чьи злодеяния перевалили за второй десяток душ.
— Точно, он волкодлак и есть!
— Кому же быть, как не ему!
— Сельчане-то все на виду, а он, как бирюк, из лесу неделями не вылазит. Что ему волком перекинуться!
Алеся, решительно работая локтями, выбилась в передние ряды и звонким, вздрагивающим от волнения голосом перекрыла шум толпы:
— Неправда ваша, дяденьки! Как вам не стыдно человека за глаза оговаривать?! Да я сама этого волкодлака видела — в гае на полянке лежит, весь как есть мечом порубленный! Хотите — сходим и глянем!
Девушку поддержал седой, как лунь, старичок, опиравшийся на узловатую необструганную клюку:
— Дело, дитятко, говоришь. Не гоже звериное обличье в вину ставить; иной и в человечьем почище зверя будет. Ворон — птица мудрая, заповедная, ее глазами боги на нас, грешных, смотрят да меж собой решают, кого судить, а кому воздать. Волки же и вовсе Гаюновы слуги, леса и всякой живой твари блюстители. Отродясь не бывало, чтобы волк кого зазря жизни лишил.
— Старый, как малый! — Презрительно бросил кто-то из мужчин, и все засмеялись. — У меня волки той зимой трех ягнят уволокли, так что мне теперича — в пояс им кланяться, шапку ломать?
— Волки твоему хозяйскому недогляду не виновники. — Не сдавался старичок. — У них своя справедливость — за весами бытия глядеть неусыпно, в каковых чашах на одной жизнь, на другой смерть обретается; сколь на одной чаше убудет — на другой сей же час прибавится, и ежели обратно ее не стронуть — пойдет чаша вниз да и опрокинется, а вместе с ней и все сущее прахом развеется…
Но его уже не слушали. Вылез вперед Алесин лже-жених, нарочно перемазанный кровью, да еще нос для пущей важности плоским камнем студивший, и в нос же загнусавил:
— Вот, гляньте, люди добрые, что ваш переворотень навзвешивал! Чуть жизни не лишил из-за сущей безделицы — позавидовал, что меня бабы любят, а его, пекельника — нет!
— Неправда! — Вырвалось у пораженной Алеси. — Не слушайте его, он все врет, не так дело было! Он сам меня убить хотел!
— А кого слушать-то — тебя, что ли? — Подступился к ней жених, заставляя отшатнуться — уж больно страшным показалось его заляпанное кровью, искаженное мстительной злобой лицо. — Ты же дурочка, блаженная! Кому ты нужна, кто о тебя руки марать станет? Волкодлак, и тот побрезговал!
— Он не волкодлак! — Топнула ногой Алеся, и злые слезы помимо воли брызнули из синих глаз. — Пойдемте, докажу!
— А что — и сходим! — Пробасил кто-то из толпы, и Алеся с ужасом увидела в его руке обожженную на концах рогатину. Многие еще раньше побежали домой и вернулись — кто с дрекольем, кто с вилами, кто принес вязанку смолистых веток и горшочек с пылающими головнями. — Веди, Алеська! Мы ему покажем, кто в лесу хозяин!
Отступать было поздно.
Алеся сцепила зубы, и — повела, стараясь не оглядываться на «жениха», шепчущегося с той, простоволосой…
Труп лежал на том же месте, расклеванный вороньем и обгрызенный лисой до неузнаваемости. На неловко подвернутой правой руке поблескивал широкий бронзовый перстень-печатка с семилучевой звездой.
— Лавошник Сидор из Лозняков! — Зашептались, завсхлипывали бабы. — До чего хороший человек был, в жизни никого не обвесит, не обсчитает, слово ласковое молвить не забудет…
— И это, по-твоему, волкодлак? — Набросился на Алесю давешний мужик с рогатиной. — Да как у тебя язык-то повернулся, доброго человека за упыря выдавать, ведьмаря выгораживать? Так, говоришь, это он лавошника беззащитного мечом своим поганым исполосовал? А может, и ты ему помогала… ведьма?!
— Девку-то пошто хаешь? — Вступился за Алесю дядин свояк. — Если уж колдун диким зверем обернуться сподобился, что ему стоит глаза человеку отвести?
— Неправда! — Срывающимся голосом запротестовала девушка. — Ничего он мне не отводил! Этот ваш лавошник, между прочим, жену до самогубства довел, а после того родное дитя видеть не захотел, родичам подкинул! И собаки у него на лабазе страшенные, на людей почем зря кидаются!
— Соба-а-аки! — Передразнил ее «жених». — Дура — она дура и есть. Зато мы поумнее будем! Айда колдунову хату жечь!
Люди согласно взревели, потрясая вилами и горящими палками.
Алеся беспомощно переводила глаза с одного лица на другое, потрясенная одинаково отпечатавшейся на них жаждой крови. Бесполезно убеждать, просить, бороться с толпой, как невозможно остановить стадо баранов, с ударом грома сорвавшихся в исступленный бег, вообразивших под грозный топот копыт, что вместе они — сила, в то время как каждый по отдельности знает, что впереди — обрыв и гранитные зубья скал на дне пропасти.
Она поняла это сразу и, закусив губу, метнулась в сторону, под редеющую сень деревьев. Кто-то окликнул, кто-то заулюлюкал, один догадался: «Побежала, ведьма, полюбовника своего упреждать, чтоб домой не шел, в буреломе затаился!». Сказал так — и все поверили, что ведьмари боятся огня и тоже смертны.
И грянул гром.
Подбадривая и распаляя себя грозными криками, толпа шумно покатила к избушке ведьмаря.
В ушах звенело от бега. Мелькали стволы деревьев, ослепительно-черные на фоне своего цветастого наряда. Ноги постепенно наливались свинцом, все неохотнее отрываясь от земли.
«Что они с ним сделают? И что он сделает с ними?»
Она споткнулась, упала на колени и тут же вскочила, затравленно оглянулась по сторонам, жадно хватая ртом горький осенний воздух, не зная, куда бежать, где искать, и даже — кого звать, ведь она, дуреха, так и не озаботилась выпытать его имя.
И услышала, как сурово шелестит лес, отпуская на покой отслужившую свое листву.
Она подобрала мешающий подол и снова побежала, уже точно зная дорогу, как знают ее кошки, умеющие вернуться домой, даже когда их насильно увозят за сотни верст.
Кошка сидела на подоконнике, изредка шевеля кончиком хвоста, и ждала, глядя в слюдяное окошко. Ждала, впервые — не его. Она навсегда попрощалась с ним еще утром, точно зная, что вечером свидеться не доведется.
Кошка чутко шевельнула ушами. Она любила смотреть и слушать, как падают листья — особенно теперь, когда осень года смешалась с осенью жизни. Она ни о чем не жалела, а уж тем более — о своем добровольном выборе в ту далекую-далекую осень, когда вот так же кружились над землей листья, лоскутным одеялом укрывая корни от зимних морозов. В конце концов, листья опадают каждый год, но дерево остается, а это главное.
Когда дружное шарканье обутых в лапти ног перебило шуршание ветра в кронах, она неслышно перебралась на край стола, дождалась, пока галдящие люди окружат избу, и спрыгнула вниз, по пути неуклюже задев горшок. Посудина, не разбившись, упала и с глухим рокотом покатилась по полу, напоследок цокнувшись о кочергу. Та упала, добавив шуму.
Кошка вспрыгнула на любимую полку, растянулась во весь рост. Прикрыла глаза и замурлыкала сама себе, перебирая лапками, как котенок.
За него она больше не тревожилась.
Листья опадают каждый год.
И ежегодно — распускаются.
— Там он… там, волкодлак! — Ликующе прошептал-прошипел Алесин жених после томительного пятиминутного прислушивания под дверью. — Слышно, как по горенке ходит… А ну-тка, дайте палочку какую — щеколду заклинить, чтоб не выскочил.
Ему услужливо подсунули обрезок дощечки. Быстро управившись, жених отступил от двери, примерился и, размахнувшись, первым кинул пылающий факел на соломенную крышу избушки.
Она наткнулась на него, спящего, неожиданно для них обоих.
— Ну, что тебе еще от меня надо? — Хрипло спросил он, садясь и протирая заспанные глаза.
— Там… тебя… жечь пошли! — Выдохнула она, сгибаясь в вынужденном поклоне — не ему, колотью в пояснице.
Только листья прыснули в стороны. Алеся так и не поняла, человек или волк подорвался с места, подхлестнутый недоброй вестью.
«Кошка» — запоздало вспомнила она. — «И далась ему эта кошка! Другой так о жене не печется…»
Поделиться книгой: