Последняя стража

— Нет, — сказал Хаймек. Он ни секунды не сомневался, что этот похожий на еврея узбек только и пришел к ним для того, чтобы пригласить их на завтрак в столовую.

— Так-так, — сказал узбек. — А почему?

— У нас ничего нет, — снова сказал Хаймек и взглянул на маму.

Мама воткнула шпильки в узел на затылке, но не добавила ни слова.

Узбек обдумывал ситуацию.

— Плохо, — сказал он наконец. — Плохо. Утром надо кушать.

— Это так, — со вздохом подтвердил папа, входя в комнату. В руках у папы был кувшин с водой.

Председатель-узбек некоторое время мял в руках свою расшитую тюбетейку, а потом, решительно засунув ее за пазуху, посмотрел на потолок и произнес:

— Как нас учит товарищ Ильич…

— Кто не работает, тот не ест, — подхватил на лету папа. При этом он улыбался, но очень, пожалуй, грустно.

У председателя колхоза округлились глаза.

— Вы, я вижу, хорошо учить теорий наш великий товарищ Ильич…

— Да уж… — неопределенно сказал папа. — Слышали…

— И не раз, — подала голос мама. И даже Хаймек, вспомнивший речи коротышки коменданта на «Ивановых островах», тоже подтверждающе закивал.

Председатель колхоза решил, очевидно, перейти от теории к практике построения социализма. Выйдя за дверь, он тут же вернулся, держа в руках две мотыги и тяпку, оборудованную еще и рыхлителем.

— Так, — сказал он. — Вот. Берите. Вам на работа. Земля ждет. Давайте будем работать.

Папа застенчиво сказал что-то насчет еды. Но узбек, похоже, исчерпал свое понимание нужд первой необходимости. Разведя руки в сторону, он коротко сказал:

— Закон такой: день работать. Вечером — кушать пищу. Много работать. Тогда — много кушать. Но вечером…

— Но фрукты… — подсказал папе Хаймек.

— Может быть, есть немного фруктов? — спросил папа.

Но старый узбек отверг папино предположение, что он может вот так ни с того ни с сего расщедриться на фрукты.

— Фрукта нет, — заявил он твердо.

Папа попытался сопротивляться.

— Это же земля Ташкент. Ташкент — город хлебный. У вас, конечно, есть хлеб. И фрукты… должны быть… сухие фрукты…

— Нет, — непоколебимо стоял на своем узбек. — Ничего нет. Раньше — да, был. До война. Теперь нет…

С каждой минутой он говорил по-русски все хуже и хуже и понимал все меньше. Закончил он свою речь совсем короткими фразами:

— Нет. Ничего. Правительств говорил: всё для фронт. Всё для побед. Всё — это и хлеб и фрукт. Всё.

Он повернулся и вышел.

В комнате повисло молчание. Потом папа взвалил инструменты на плечо и зашагал к освещенному солнцем выходу, сопровождаемый Хаймеком и мамой.

Солнце с размаха приняло их в свои объятия и уже не выпускало из них весь день. Десятник привел семью Онгейм на хлопковое поле, сплошь заросшее чертополохом. Перед ними, покуда хватало взгляда, простиралась иссохшая, потрескавшаяся земля, умирающая от жажды. Множество людей, вооруженных так же, как они, виднелось на этом необъятном пространстве, уже захваченном сорняками, с которыми люди вступили в решительный бой. Капли пота, стекая с лиц, падали в пыльную почву. В эту армию и эту битву вступила в этот день и маленькая семья Онгейм. Впереди с мотыгами в руках двигались мама и папа. Взмах — и лезвие мотыги опускается вниз. Но земля настолько затвердела от зноя, что после первого удара мотыга отскакивает от нее, как живая. Подпрыгивает так, словно ее укусила змея. На земле же остается только полоска, слабый след от удара, сопровождаемого звуком соприкосновения окаменевшей земли и металла. «Банг…» — повисает в воздухе. Еще один удар по тому же месту и еще один «банг…». «Банг… банг… банг… банг…» — отзываются соседи слева и справа, спереди и сзади. Звуки, сливаясь, плывут в пылающем воздухе. Бездонно синее небо, чуть выцветшее от жары. «Банг… банг… банг…» Сейчас работать, кушать потом…

Повсюду видны согнутые спины. Снова и снова вздымаются мотыги, блестя металлом. «Банг…» Опять и опять. Снова и снова. Старики и старухи, женщины и дети, слева и справа, спереди и сзади. Всё для фронта, всё для победы. Кому суждено дожить до нее и увидеть ее?

«Банг… банг… банг…»

Земля Ташкент…

Семья Онгейм не отличима от всех остальных. Надо работать. Есть силы, нет сил. Семья Онгейм должна продержаться. До вечера. До завтра. До конца войны… Мама и папа разбивают сухую землю на комья. Хаймек рыхлит комья быстрыми и ловкими ударами тяпки, довершает дело рыхлитель… Папа движется все медленнее, потом он останавливается совсем и выплевывает ярко-красный комок на ладони, трет их одна о другую и снова берется за округлую, отполированную до блеска рукоятку мотыги. На мгновение он замирает, собираясь с силами, затем напрягает спину и снова с силой замахивается, словно принимая вызов земли. Когда он опускает мотыгу на землю, до Хаймека доносится его хриплый стон. В этот момент мальчику кажется, что это стонет не его папа, а сама земля.

Так проходит час и другой. И еще один час. В полдень кто-то бьет железным бруском по рельсу — перерыв. Хаймек хватает кувшин и бежит (неужели он еще в состоянии бежать?) к водозаборной колонке.

Возвращается он с водой, которой хватает, чтобы напиться и смыть пыль. Остатки выливаются на голову. Но уже через час Хаймеку пришлось повторить свой путь… а потом еще раз. Чем длиннее становились тени, тем чаще опускались обессиленные люди прямо на раскаленную землю, припадая к кувшинам и чайникам с водой, которая тут же выходила из них соленым потом. Едва переведя дух, люди возвращались к своим отполированным до блеска рукояткам рыхлителей, тяпок и мотыг.

Вечером их накормили. Каждый получил по миске кукурузного супа и по куску кукурузной лепешки. Перехватив укоризненный взгляд папы, узбек-председатель уже знакомым жестом широко развел руки. Очевидно, это должно было означать: «Больше ничего предложить не могу».

С трудом волоча ноги, плелась семья Онгейм к своему жилищу после первого трудового дня «в земле Ташкент». Мама разорвала свой головной платок на полосы и перебинтовала сыну и мужу вздувшиеся волдырями ладони. Пока мама хлопотала над ним, Хаймек с огорчением глядел на свои руки. Руки его подвели. Он-то считал, что они — его друзья, верные, крепкие и надежные. А что оказалось на деле? Просто два куска мяса. Источающие такую боль, что даже тоненькая струйка воды казалась раскаленным железом, от прикосновения которого хотелось кричать и плакать.

Ему было жалко папу, который, содрогаясь от кашля, без сил лежал на полу. Ему было жалко маму, которой достался лишь маленький кусочек ее же собственного платка. Ему было жалко даже самого маминого платка — ведь теперь ей, маме, будет нечем даже прикрыть голову. И он взялся за конец самодельного бинта.

— Давай опять соединим все вместе, — сказал мальчик маме. — И у тебя снова будет платок…

Мама благодарно покачала головой.

— Платок — не главное, Хаймек, — сказала она. — Главное сейчас — сберечь руки. Они нас кормят. Ты понял?

— Да, — сказал мальчик. — Да, мама. Я понял.

8.

На улице уже стемнело, когда Хаймек двинулся от вокзала в сторону временного жилища семьи Онгейм в колхозе «Слава труду». Два дня тому назад с этого самого вокзала они с папой уезжали в Ташкент, где папа должен был лечь в больницу. Теперь мальчик возвращался. Возвращался он один.

— Твой отец умер, — безразлично сказал ему дежурный санитар, стоявший на выходе из больницы, и выпроводил Хаймека вон.

И вот он вернулся.

Когда он добрался до глинобитного домика, где ожидала его возвращения мама, было уже совсем темно. Он оставил папино пальто снаружи и вошел в дом.

Мама сидела возле обогревательной ямы прямо на полу, и отблеск огней бликами отсвечивал на ее лице. Отверстия в стене и потолке подернулись серым. Хаймек двигался так тихо, что мама никак не прореагировала на его появление. Может быть, она его даже не заметила, с надеждой подумал мальчик. Стараясь не производить ни малейшего звука, он подошел к ней вплотную и остановился у нее за спиной. Отблеск углей красными точками отразился в его зрачках.

Внезапно мама вздрогнула и вскочила на ноги, с испугом глядя в лицо возникшего из пустоты сына. Руки ее судорожно вцепились ему в плечи так, что ему даже стало больно. Ее била дрожь.

— Хаймек… — сказала она. — Хаймек!

Мальчик стоял и, не отрываясь, глядел на угли.

— Хаймек, сынок… сядь же… Ну, что ты стоишь… Сядь.

Она говорила ему: «Сядь!», но руки ее при этом держали его так крепко, что мальчик не в силах был даже пошевелиться. Самому ему хотелось только одного — спрятать свое лицо от мамы. Он попробовал и в самом деле сесть возле ямы, но движение получилось таким резким, что мама чуть не упала. Ничего не понимая, она сказала с удивлением и обидой:

— Тебе не хочется, чтобы мама тебя обнимала?

— Но ты же сама велела мне сесть…

— Верно, сынок, верно. Не сердись, я так испугалась. Я была одна все это время… совсем одна. И все время думала о вас — о тебе и о папе. Ты вернулся один… значит, папа в больнице, да? Это хорошо… очень хорошо. Я уверена, его там покормят. А тебе я запекла в золе две картофелины. Ну, рассказывай теперь все с самого начала. Как там папа? Я слышала, в Ташкенте очень хорошие больницы. Уверена, его там быстро поставят на ноги. Я за него очень рада, ему уже хорошо. Не всякому так повезет, верно? Но почему тебя не было так долго? О боже, что же это я… Ты, быть может, хочешь чаю? Если хочешь, я мигом… Не хочешь? А вот папа все время хочет пить. Ну, уж чаю в больнице он напьется. Так и вижу его сейчас: сидит на чистой застеленной кровати, и ему подают чай с сахаром. Папа очень любит сладкий чай… ах, ты же знаешь. Интересно, что в этой больнице больным кладут в чай — настоящий сахар или сахарин? Ты не узнавал?

Хаймек молча разгребал прутиком тлеющие угольки, и те начали переливаться красным и синим. Мама поняла молчание сына по-своему. Она взяла прутик из рук мальчика и не без досады сказала:

— Да не беспокойся ты так о картошке, никуда она не денется. Я сама ее тебе позже достану. Рассказывай же о папе. Ну, говори…

«Говори…» А что он мог сказать? И какими словами? Все внутри у мальчика сжалось, словно в случившемся был виновен прежде всего именно он, Хаймек. Ведь когда они уезжали, папу она доверила ему…

…Это случилось в тот день, когда мама окончательно решила, что тянуть больше нельзя. Отозвав Хаймека в сторону, она сказала ему тихо:

— Поезжай вместе с папой в город и дождись, пока он ляжет в больницу. Ты уже большой. Помоги ему…

Если у папы были больные легкие, то слух у него оставался отменным. Услышав мамин громкий шепот, он удивленно вскинул брови:

— Рива! Прекрати! Выкинь это из головы. Что тебе пришло в голову? Я совершенно здоров…

— Ты здоров, Яков?

— Клянусь тебе, я чувствую себя уже значительно лучше…

Сухой, рвущий душу кашель вырвался, казалось, из самых глубинных недр папиной груди. Звук был такой, будто кто-то колотил молотком. Этот изматывающий даже на слух кашель длился на этот раз так долго, что Хаймек взмолился про себя: «Хватит, папа. Остановись! Ну сколько можно…»

Кашель стал стихать. Повернувшись в угол, папа, как бы невзначай, приложил ко рту кусок тряпки, посмотрел на нее и виновато, словно нашкодивший ребенок, опустил голову. Уже перед самым отходом ко сну он сказал, ни к кому, в частности, не обращаясь:

— Хорошо. Будь по-вашему…

Мама взяла чистый лоскут материи, положила на него кукурузную лепешку и две луковицы, затянула узлом концы и сказала тусклым голосом:

— Завтра утром…

И больше они к этому вопросу уже не обращались.

За весь тот год, что они проработали в колхозе «Слава труду», не было дня, чтобы папе хоть немного становилось лучше. Он не жаловался. Но каждый раз, когда в тряпке или в носовом платке он обнаруживал кровавый сгусток, лицо его приобретало виноватое выражение. Такое же выражение было на его лице утром следующего дня, когда, сунув под мышку мешочек с филактериями, он сказал, словно оправдываясь:

— Что может сделать человек, если Бог решил так, а не иначе?

Он хотел еще что-то добавить, но не добавил, а только поднял плечи и опустил их, покоряясь судьбе. Повернувшись к дверному косяку, он протянул руку к тому месту, где у каждого еврея должна находиться мезуза … но откуда могла появиться мезуза в узбекском колхозе «Слава труду»? Он улыбнулся жене и сыну жалкой, извиняющейся улыбкой, встал и произнес:

— Ну… вот и все, Ривочка. Мы с Хаймеком идем в Ташкент.

— Все будет хорошо, — повторила мама любимое папино выражение. — Поезжай, Яков. Врачи в Ташкенте знают свое дело. Возвращайся здоровым и поскорей. А ты, Хаймек, береги папу…

…Ночная мгла наконец окутала весь мир своим покрывалом. Хаймек сидел, не поднимая глаз. Больше всего в мире он боялся встретиться взглядом с мамой. Чтобы делать хоть что-нибудь, он протянул руку к морщинистой картофелине, съежившейся от жара, схватил ее и тут же, обжегшись, с невольным криком боли отдернул пальцы, сунув их в рот…

…Папа умел терпеть боль и никогда ни на что не жаловался. Впервые он сделал это, на памяти Хаймека, в тот день, когда они шагали по дороге, ведущей к станции, два дня тому назад. Папа останавливался чаще обычного и чаще обычного выплевывал кровавые комки. Во время одной из таких остановок он сказал:

— Не могу больше… Вот здесь, в груди… жжет. Словно раскаленные шпильки во всем теле…

Хаймек слушал папу вполслуха. Почему он отнесся к его словам так невнимательно? Скорее всего, виноваты в этом были птицы. Их было множество, и они непрерывно и как-то возбужденно то взмывали вверх с хриплым карканьем, то стремительно пикировали — и поодиночке, и попарно, так, что порою казалось: еще немного, и они упадут им прямо на голову. Но на голову они не падали, да и на землю тоже — не долетая до земли какую-то малость, птицы непонятным образом плавно замедляли падение и снова устремлялись ввысь. Засунув в рот четыре пальца, мальчик оглушительно свистнул, всполошив всю черную стаю — не только тех птиц, что кружились в воздухе, но и тех, что прыгали по земле неподалеку от тропинки. Одна из них еле-еле шевелила крыльями, как бы поддразнивая или издеваясь над устало бредущими по земле людьми, и Хаймек, не удержавшись, запустил в нее камнем. Папа укоризненно посмотрел на своего сына и неодобрительно заметил ему:

— Ты, сынок, уже большой, а балуешься, как ребенок…

Хаймек стал виновато оправдываться:

— Знаешь почему? Потому что это обидно. У птицы есть ноги, и у нас тоже. Но у нас нет крыльев…

— Но раз это так… — начал папа и остановился, чтобы привести подходящую к месту цитату из Книги Иова, но в этот момент новый приступ кашля буквально согнул его вдвое. Его трясло, как в лихорадке, он хрипел и задыхался до тех пор, пока яркая струя крови не вырвалась у него из горла. Все это время, стараясь хоть как-то помочь отцу, Хаймек гладил его по спине и говорил ничего не значащие, но успокоительные слова.

Наконец кашель стих. Они не стали отдыхать, а просто продолжили свой путь, только без разговоров и много медленнее, чем прежде: отец впереди, зажав под мышкой мешок с филактериями, Хаймек сзади — на шаг, а то и на два, и на три. Папа шел большими шагами, и полы его пальто каждый раз распахивались и трепетали, словно крылья птицы. А мальчик не поспевал за ним, ибо при всем при том он был еще маленьким мальчиком, и шаги он мог делать только маленькие, а кроме того, всем мальчикам интереснее всего глядеть по сторонам, чтобы видеть, что делается в мире вокруг них. Ну, на птиц, скажем, он нагляделся уже достаточно. А вот чего хочет от них вот эта бездомная бродячая дворняжка с обвислыми ушами, которая вот уже столько времени трусит за ними, уткнувшись носом в землю и высунув язык? Поглядывая на беднягу, Хаймек почувствовал, как в нем просыпается жалость. Может быть, эта несчастная собачонка так же, как и они сами, не знает, что ожидает ее завтра.

Присев на корточки, Хаймек сказал собаке:

— Мы с папой идем на станцию. А ты?

Собака доверчиво подошла к мальчику и положила ему голову на колени. Хаймек погладил влажный нос и почесал пса за ушами. «Подожди нас, — сказал он собаке. — Вот вернемся из Ташкента и заберем тебя к нам. Я тебе обещаю. Папа будет не против».

Вспомнив о папе, Хаймек поднял голову, но отца не увидел — тот лишь мелькнул за поворотом дороги.

— Жди нас обратно, — еще раз сказал мальчик и припустил что было сил, чтобы совсем не потерять отца из вида.

Пес понимающе глядел ему вслед…

9.

Локомотив подходил к станции, дергаясь каждую минуту, из-за чего вагоны, казалось, вот-вот столкнутся друг с другом и свалятся под откос. Подойдя к платформе, поезд заскрипел всеми тормозными колодками и на какую-то минуту не то чтобы остановился, а просто замедлил свой бег. Пестрая толпа ожидающих (и Хаймек со своим папой в их числе), не теряя и мгновения, дружно ринулась на штурм подножек и ворвалась в двери. Последние из пассажиров еще толпились в тамбуре, а поезд, дернувшись раз и другой, уже катил дальше.

Вновь прибывшие рыскали по вагону в поисках свободных мест. Но мест не было.

Папе повезло. Ему удалось втиснуться в узкое пространство у стенки. Там он согнулся и замер, переводя дух и приходя в себя. Отдышавшись, он сказал мальчику:

— Сынок, а ты… Заползай вниз, под лавку. Ты же видишь: мест нет… Подожди, я отдохну чуть-чуть…

— Да ничего, — сказал мальчик. — Не волнуйся, папа, я постою.

У папы по лицу пошли красные пятна, и Хаймек испугался, что сейчас папа снова закашляется. Но папа сказал:

— Дело в том, сынок… — говоря это, папа избегал глядеть на Хаймека, — дело в том, что у нас на двоих — один билет. И если придет контролер, он может нас высадить… Так что потерпи уж… ради меня…