Вода камень точит

Миясэ смотрит на вазу из венецианского стекла с дешевыми искусственными цветами. В тусклом свете осевшая на них пыль кажется плесенью. Лет пять-шесть назад Миясэ не поверил бы, что Фуруя так заговорит. Окончив университет, он поступил в торговую компанию, откуда был командирован в Таиланд. Еще в университете у него родилась дочка от брака со студенткой младшего курса — они познакомились в кружке. Вернувшись из командировки, он обзавелся тремя любовницами. Несмотря на относительно молодой возраст, его волосы по-стариковски сильно напомажены и зачесаны назад. «Как дальше собираешься жить? Может, пойдешь к нам пиарить — все лучше, чем со зверюшками возиться», — сказал он однажды.

— Послушай, Фуруя… Ты тут на современные нравы сетовал, а вот за моими мозгами-то охотятся.

Фуруя от изумления выпучил глаза и отставил свой стакан. «За мозгами охотятся», — только и смог повторить он. Сидящий напротив пожилой мужчина с нескрываемой улыбкой тянется к вазочке с орешками. «Это как раз у меня с головой не в порядке», — думает Миясэ про себя и чувствует, как краснеют кончики его ушей. Какой нормальный человек будет заниматься онанизмом, только начав совместную жизнь?

— И что же это за редкостная фирма? А?

— Газета «Свастика».

— «Свастика»? — Подняв руки, Фуруя картинно откидывается назад. Сейчас такая рисовка ему уже не к лицу. Разве что фраппировать молоденьких хостесс.

Эта газета публикует некрологи, гребет деньги лопатой от буддийских и синтоистских храмов, из больниц, похоронных агентств, с кладбищ.

— Ну и что?

Стакан замер в руке Фуруя, он дернул бровью, скривил лицо. На вид ему было теперь далеко за тридцать. Поглядывая то на лицо молодого, но уже умудренного жизнью товарища, то на его легкомысленный галстук с лошадками, Миясэ продолжил рассказ о своих проблемах.

— Ну вот, когда я бываю в типографии, то в корректорской иногда встречаюсь с одним темным типом, редактором той газеты. Он-то меня и переманивает, обещает платить пятьсот тысяч, вроде не болтун.

— Ну и что?

Фуруя держал стакан, оставаясь в той же позе, с тем же выражением лица. В лучах подсветки искусственных цветов плавала пыль и клубы дыма от сигареты Миясэ.

— Что, ну и что?

— Будешь менять работу?

— Нет… наверное, не буду…

Фуруя разочарованно вздохнул, закрыл глаза и прислонил стакан виски краешком к толстой щеке.

— Я тебя не понимаю. В кои-то веки хорошее предложение, а ты ломаешься. И Тамаки будет рада.

Миясэ отвел от собеседника глаза и одним махом допил содержимое стакана. Фуруя напомнил ему о любимой, и Миясэ до боли захотелось услышать ее голос. «Вот бы всю жизнь, не расставаясь, ничего не предпринимая, пробыть с ней вдвоем в доме на Готанде, в глухом переулке», — подумал он.

— Нет, она не будет рада…

Лучше уж работать в газете «Свастика», чем собирать материалы о животных за гроши, поверь мне!

Удивившись категоричности тона Фуруя, Миясэ повернулся к нему вполоборота и оперся локтем на стойку. Бросив быстрый взгляд на Миясэ, тот подлил свое виски на остатки тающего в его стакане льда.

— Почему ты так думаешь?

— Все дело в деньгах, вся жизнь в них. Ну, скажи мне, что в этой жизни важнее денег? Я лично не знаю… Вот разве что любовь. Однако если даже она и существует, для женщин это пустой звук…

Глаза Фуруя удаляются, сливаясь в одну точку. «Можно мне?» слышится издалека, и Миясэ протягивает пачку сигарет. Сделав две-три затяжки, Фуруя тушит окурок о края стеклянной пепельницы. Поднявшийся дымок в луче подсветки переносит Миясэ на кухню, где такой же дымок струился под лампой дневного света.

— Извини, Фуруя… — говорит Миясэ, поворачиваясь на своем стуле у стойки. Хозяйка потянулась было за горячей салфеткой, но он остановил ее, жестом показав, что нужен телефон.

Ему вдруг очень захотелось услышать голос Тамаки. Стоило Фуруя упомянуть ее имя, как он подумал о ней как о необычно хрупкой женщине. Может быть, она ведет себя по-детски наивно, но он чувствовал себя заложником любви к ней. Подойдя к серому телефону около двери, Миясэ набрал номер ее квартиры на Футако-Тамагава. Десять гудков длятся целую вечность, наконец слышится ее сонный голос.

— Привет! Я сейчас как раз нашел распорядителя на банкете…

Вдруг она перебивает его:

— Я… тут немного подумала… Завтра на неделю поеду к родителям в Кобе.

Миясэ не успел прийти в себя от этих слов, как разговор прервался.

— Умер? Точно умер? Кто умер? Начальник отдела информации Арима? Так, на первой полосе на пять колонок помещаем извещение, вторую забейте некрологом и сведениями о покойнике. Помер все-таки Арима… Ладно, Тиба! Когда определятся с заупокойной службой и местом похорон, сразу звони. Статья?

Уже три месяца назад написана. Даже с фотографией, там на полке лежит. Вот так-то…

Каждый раз, когда на четвертом этаже в корректорской типографии «Тайё» раздавался адресованный Савамуре звонок и он начинал орать в трубку, Миясэ охватывало раздражение.

Сбоку ему хорошо виден блеск глаз Савамуры, обычно скрытых темными очками.

Как всегда в таких случаях, Савамура был крайне возбужден. Он смеялся во все горло, блестя зубными коронками, и потирал кончик носа большим и указательным пальцами. Наверное, он сам не замечал этой своей привычки. Он был откровенно рад и воодушевлен.

— Ладно. Теперь слушай, сейчас самое главное — извиниться как следует перед нашими прежними клиентами: перед ритуальным агентством, перед храмом — за то что сняли их рекламу. Придумай что-нибудь!

Разговаривая по телефону, он мял разбросанные на столе гранки и кидал их на пол. В корректорской было принято бросать на пол использованные гранки, но мало кто делал это так эффектно, размашисто, как Савамура. Гранки в его руках становились летающими дисками «фрисби».

Если так суетится обычно невозмутимый Савамура, понятно, что умер какой-то большой человек. Одна гранка газеты «Мёдзё» упала прямо под ноги Миясэ. Это, наверное, первая полоса с извещением о смерти человека — «национального сокровища», набранным крупными иероглифами — в три раза больше обычных. Ее-то и решено полностью заменить на сообщение о кончине еще более выдающейся личности.

Расставив локти на столе, с сигаретой во рту Миясэ сонно смотрит в сторону стола газеты «Оясиро».

— Причину смерти укажем — «сердечная недостаточность». Договорились?

За каналом виднеется подъемный кран, работающий на комбинате, он кажется почти неподвижным. Его наклонный силуэт режет окно на три части, Миясэ закуривает, близкое пламя одноразовой зажигалки чуть ли не обжигает кончик носа.

Когда из бара «Наполеон» Миясэ позвонил Тамаки и услышал от нее, что она собирается поехать на неделю к родителям в Кобе, очертания окружающих его предметов вдруг стали резкими, каждая сценка в баре отчетливо отпечатывалась в памяти. Ему показалось, что огромное плоское лезвие разрезает его хмельную голову пополам. Словно холодный металл прикасается к его разгоряченному мозгу.

Все вокруг изменилось до неузнаваемости, из телефонной трубки раздавались лишь короткие гудки. «Бросила трубку!» — возмущенно пробормотал Миясэ себе под нос.

— Она едет для свадебных приготовлений, а не для того, чтобы заставлять тебя заниматься онанизмом, — полушутя, заплетающимся языком произнес Фуруя, пытаясь утешить собутыльника. Но Миясэ ничего не видел и не слышал.

Пронзал один-единственный вопрос: «Что ты собираешься делать в Кобе, у родителей?» Он сразу же собрался перезвонить ей, но, представив одинокие звонки, раздающиеся у нее в комнате, уныло вернулся на свое место. Ведь это означало бы его поражение.

Вдруг перед его мысленным взором возникла та женщина с агатовым педикюром. Оказавшись в постели в какой-то незнакомой комнате, она принялась заигрывать с неизвестным мужчиной. Тамаки никогда не красила ногти в агатовый цвет, почему же от простыней пахнет ее духами, на подушке извиваются ее длинные волосы. Почувствовав нестерпимый запах носков того мужчины, Миясэ выбежал в туалет, и его вывернуло наизнанку.

— Срочно заменить рекламный материал о похоронном агентстве!

Эти слова отрывают Миясэ от окна. Савамура сидит без очков, он кривит губы, изображая печаль, но где-то в мышцах лица сохраняется улыбка.

— Умер какой-то важный человек?..

Поджав губы, Савамура часто кивает головой, глядя на далекое от происходящего лицо Миясэ. Его острый взгляд пронзает насквозь, вызывая в душе неясное раздражение. Тебе все равно не понять. Но попробуй догадаться, что означают эти частые кивки. «Какая чушь, — думает Миясэ, — все мы смертны».

— Человек из правительства… будут хорошие деньги!

Блуждающим взглядом Миясэ рассматривает пространство, отделяющее его от Савамуры. Надо как-то реагировать.

— Опять вы о деньгах… — отрешенно произносит он.

Миясэ готов взорваться раздражением, а тут еще размолвка с Тамаки. «Веду себя как тинэйджер…» — старается он успокоить себя и, закурив сигарету, с натянутой улыбкой выпускает клуб дыма.

— Ого! — сокрушенно дергает подбородком Савамура.

Миясэ, не уступая, пристально смотрит тому в глаза. Их замутненная, неровная роговица отблескивает тусклым светом, напоминая жухлые, подпорченные виноградины.

— Ну как же так, Миясэ?! Тебе бы не следовало так говорить. Не годится… — с театральным жестом укоризненно изрекает Савамура.

Лицо его своим пепельным цветом напоминает Миясэ грязный окурок, вдавленный в фарфоровую пепельницу. Такое ощущение, что вместе с табаком во внутренности этого человека проникло какое-то прогорклое масло, напоминая о себе неприятным запахом изо рта.

Поначалу Миясэ становится стыдно за себя, свои инфантильные мысли, но потом, когда в памяти воскресает невыразительный голос Тамаки в телефонной трубке, его снова охватывает тоска.

— Да нет, я просто подумал, опять деньги… — оправдывается Миясэ.

И снова чувствует на себе испытующий взгляд Савамуры. Он смотрит как умудренный возрастом человек старше меня на двадцать лет. И в довершение всего он знает, что я начинаю догадываться о его мыслях. Чувство стыда охватывает Миясэ, кончики ушей краснеют. Как будто при разнице в возрасте они оба одинаково наивны и у них начинает устанавливаться согласие, попахивающее гомосексуализмом. «Противный мужик!» — с досадой произносит про себя Миясэ.

Савамура, подняв правый уголок своих бесцветных губ, надевает до сих пор висевшие на пальце солнечные очки.

— Да, опять говорим об одних деньгах. Очень неприятный разговор, ведь так, Миясэ-сан?

С этими словами Савамура поднимается со стула и надевает свой вельветовый пиджак. Выглянувшие из рукавов пальцы подобны щупальцам кальмара. «Так и должны выглядеть руки людей, наживающихся на покойниках», — думает Миясэ, выбрасывая сигарету в пепельницу.

— Так, посмотрим, что у нас на полке. Есть и некрологи, написанные месяца три назад. Тут полно покойничков…

Савамура шевелит своими неприятными пальцами, встает и направляется к лифту. Лоск вельветового пиджака роднит его с представителями семейства кошачьих, постоянно вылизывающих свою потрепанную шкуру.

Проверив гранки своей статьи о дог-шоу, определив ей место на четвертой полосе в виде колонки, Миясэ покидает корректорскую.

По дороге в редакцию на Такаданобабе с вокзала Синагава Миясэ набирает телефон Тамаки. У них договоренность — каждый раз он звонит ей в свой обеденный перерыв. На том конце никто не берет трубку. Ожидание длится целую вечность. От нетерпения стоящая сзади молодая офис-леди цокает языком. Миясэ ловит на себе ее исполненный злобы взгляд и чувствует, как в нем тоже закипает злость, он уже готов избить ее.

— Извините… — бормочет он и аккуратно кладет трубку на рычаг.

Какой-то твердой решимостью веяло от последних слов Тамаки. А что, если она обманула его, что, если поездка домой лишь предлог?

Нужно непременно навестить ее. Вдруг она сидит одна в чисто убранной комнате, не зная, что делать дальше.

Вернувшись в редакцию, Миясэ принялся за написание статьи о собаках напрокат.

Цена зависит от размеров собаки, прокатного времени и др. Это была рекламная акция крупных агентств, бизнес которых был ориентирован на домашних животных, другими словами, пиар-компания. И она уже начала приносить свои плоды: многие стали пользоваться этой услугой.

— Забавно, что для нас не представляет труда распознавать странные парочки. Как? Да очень просто — по запаху, поведению… Но собаки, правда, это делают быстрее. Вот, арендуют они собаку и идут гулять в парк или вдоль берега реки, где людей поменьше. Ну и получают удовольствие, которое не каждый отель для влюбленных может предоставить. Потом — много молодых парочек… А есть настоящие любители собак. В многоквартирном доме, как правило, не разрешают держать животных, вот они и берут напрокат… Обычное явление…

Миясэ слышал об этом от Окума, сотрудника специализированного магазина. Конечно, не обо всем можно написать в такой статье. Нельзя же публиковать сомнительную информацию о клиентах. Коллега Мурой просит «напрокат» линейку.

— Это для любителей секса с животными… сейчас все можно взять напрокат, — говорит он с горькой усмешкой и, нахмурив лицо, чешет спину одолженной линейкой.

Миясэ смеется, не выпуская сигарету изо рта, но вдруг умолкает — ему вспомнилось голое тело Тамаки. Он даже почувствовал спиной прикосновение ее ногтей, в нос ударил ее родной запах, и огонь желания овладел всем его существом.

Вспомнилась их первая встреча в филиале туристической фирмы. Вдруг — «я же хотела… в меня» — эхом прозвучали ее слова, сказанные всего лишь несколько дней назад.

В тот момент он был точно уверен, что Тамаки поехала к родителям. Миясэ показалось, что он уловил женскую логику, обычно недоступную его пониманию.

— Я вот тоже свою сдал напрокат, денька на три… — сказал он возвратившемуся к своему рабочему столу Мурой и облегченно вздохнул, глядя на его измятый пиджак, но, заметив новые ботинки соседа, он чуть было не спросил: «Что, жена выбрала?»

Взгляд Миясэ привлекли царапины на полу от новых ботинок Мурой. Он сразу вспомнил просьбу Тамаки об ангорке, — надо бы как-то попробовать достать ее. Миясэ снова взялся за статью, но в голову настойчиво лезли совсем другие мысли: пожалуй, сейчас бесполезно говорить об ангорке, но тем не менее она может послужить какой-то зацепкой, решающим фактором в их отношениях. Вполне возможно, что подобные расчеты покажутся Тамаки постыдными, но кто знает, что творится сейчас в ее головке. Так, с карандашом в руке, он сидел за столом, тупо уставившись в одну точку. Вдруг он заметил, что его рука непроизвольно рисует стрелки. У него на мгновение перехватило дыхание: это были те самые стрелки, которые он имел привычку рисовать в детстве.

— Миясэ-сан, вас к телефону.

Это говорит новый сотрудник Найто, выглядывая из-за шкафа с телефонной трубкой в руках.

— Кто там? — спрашивает Миясэ, показывая новичку глазами, чтобы тот нажал на кнопку «стоп». От ожидания услышать голос любимой у него все сжалось внутри. Постеснявшись спросить у Найто, кто звонит, мужчина или женщина, взял трубку. Пусть будет Тамаки! — молил он.

— …А, Миясэ, привет…

Говорил Савамура, с которым он уже виделся утром в типографии. Липкий голос звучал совсем рядом. Его разбирала досада — он так хотел услышать тонкий голосок Тамаки из далекого Кобе…

— Давай сегодня посидим где-нибудь. Я угощаю. У нас есть, о чем поговорить… Ты сегодня что-то был не в своей тарелке. Я знаю одно приличное заведение между Мегуро и Эбису, там угощают превосходным сакэ, все по-домашнему, но играет джаз. Ну как, идем?.. Есть у меня к тебе интерес.

После работы Миясэ зашел за фотографиями с дог-шоу и отправился в ближайшую китайскую харчевню. Он не стал встречаться с Савамурой, сославшись на занятость. Миясэ довольно вежливо отклонил его предложение, помня совет своего друга Фуруя не отказываться от хорошо оплачиваемой работы, да и Тамаки вроде бы не возражала. Ему даже представилось, как он сидит в корректорской на месте Савамуры в ожидании покойников. «Чем моя нынешняя работа-то лучше», — спрашивал сам себя Миясэ.

Он заказал комплексный обед с жареным соевым творогом и позвонил домой Тамаки с замызганного розового телефона. В ответ Миясэ услышал лишь длинные гудки.

Вернувшись на свое место, он уставился в экран телевизора, подвешенного к самому потолку. В программе «Дежурная часть» шел репортаж о серийных поджогах в районе Сумида. На карте стрелками отмечено около двенадцати мест поджогов.

Я уверен, что это дело рук самих жильцов. Наверняка дома застрахованы, вот и надеются на страховку. Случись у меня пожар, я бы плясал перед пожарниками, пока бы все не сгорело!

В ответ на слова улыбающегося хозяина заведения Миясэ опускает глаза, понимая, что тому просто нужен собеседник. Чтобы отвязаться от него, он вытаскивает конверт с фотографиями с дог-шоу. Достоинство одноразовой «мыльницы» — в одинаковой отчетливости переднего и заднего планов, только люди почему-то вышли нерезко, а собаки, наоборот, как живые. А вот и фотография девушки в плотно прилегающих белых шортах, в тоненьком свитере вишневого цвета. Отчетливо вырисовывается ее круглая попка. Так это ж та девушка с дог-шоу, которая прошла мимо телефонной будки, когда он говорил с Тамаки. Тогда из озорства он тайком нажал на затвор аппарата…

Вернувшись домой, Миясэ включил телевизор. Шла вечерняя юмористическая программа. Веселая болтовня молодой женщины периодически сменялась взрывами смеха. Он подловил себя на мысли, что ему тоже через определенные промежутки нестерпимо хочется позвонить в Кобе.

Воображение рисует Тамаки в компании с незнакомым молодым человеком, сидящей за стойкой бара. Сквозь сизый дым проступают очертания ее пальцев с невиданным агатовым педикюром. Неожиданно лицо Тамаки сменяется рожей Савамуры… «На полке полно покойничков», — доверительно сообщает тот.

Не в силах дальше бороться с собой, Миясэ тянется к телефону.

— Здравствуйте, папа, это Миясэ… Да, все нормально, — твердит он, как школьник заученный урок.

— Тамаки-то девушка с характером, ты уж построже с ней… С этой свадьбой хлопот не оберешься, сам знаю. Ты и на работе, поди, устаешь. Коити, особенно не беспокойся, все образуется как-нибудь. — Медленно говорит будущий тесть, старательно избегая местного кансайского диалекта.