Хроника одного падения…

— Эй, парень! Жив? Откуда ты? Что случилось?

— Батю убили! Где-то здесь, рядом… Из тайги стреляли…

— Э, да он серьезно ранен! Нужно срочно на байдарку его, — и в Ваю. Пятнадцать километров, надеюсь, выдержит. Давайте-ка, ребята, поднимем…

…Пуля, как потом рассказал Ваське врач, прошла, сквозь плечо, на шесть сантиметров до грудной клетки. Не так далеко и до сердца… Из Ваи, его вертолетом отправили в Красновишерск. Дядька Леша был жив, тело отца, на моторке, привез в Ваю… Подняли местную милицию, из районного центра прибыли оперативники. Сразу возникло подозрение, что стрелял из карабина местный житель, — болыие-то, вроде, некому. Но искать его долго не пришлось. Николай Бессонов сам явился с повинной.

— В общем, повезло тебе, парень, что жив, остался… — сочувственно, глядел на перебинтованного Ваську врач. — А вот отца, конечно, жаль очень… Этого молодого убийцу, который, якобы, из-за какой-то девчонки в вас стрелял, поселок, теперь, во всю матушку честит… Под следствием сейчас он, в тюрьме… А вот и сама пуля. Возьми на память. Держись, дорогой! Вся жизнь, еще впереди!..

Предательство

Его схватили, с силой, за загривок и швырнули в раскрытую пасть подпола: «Не будешь гадить, скотина!». Крышка захлопнулась…

Жалобно замяукал. Было обидно. Что он такого сделал? Жил себе да жил с этими издерганными, злыми людьми, которые постоянно ссорились после приема, какой-то, вонючей воды. Доставалось пинков и ему. Хоть бы, кормили нормально! Почти ничего и не перепадало. Постоянно хотелось есть. А хозяйка, почему-то, невзлюбила его: «Будешь ходить на улицу, будешь?!» И вышвыривала за порог прямо в снег… Но делать нечего, — куда же идти? Здесь — дом. Тут, хоть что-то можно перекусить, здесь тепло. А на улице, на морозе — гибель. Это он хорошо понимал…

В темноте всё было видно. Пахло мышами. Вот какие-то банки, а там ящики стоят, а дальше, пространство чем-то перегорожено. Очень скоро, обследовал закоулки темного голбца. Что делать? Здесь совсем не уютно. И холодно. «Мяу-мяу!» — позвал. Но никто не спешил открывать. «Мяу-мяу!» — всё тщетно. Он сел прямо перед крышкой — через малюсенькую щелку падал свет, — и продолжал звать хозяйку, жалуясь на свое незавидное положение. Наконец, замолк и впал в какое-то оцепенение.

Сколько прошло времени, представления, конечно, не имел. Отчаянно хотелось есть. «Мяу-мяу!» Он опять обследовал подполье, уже в поисках еды, но, естественно, ничего подходящего не нашел. Охватила тревога. Теперь, кот просил выпустить громче, с надрывом, протяжно. Ну, неужели хозяйке не жалко его, неужели не понимает, что здесь плохо, одиноко, голодно. Нет, всё бесполезно! Его бросили на произвол судьбы!.. Утомившись, уснул.

…Казалось, провел, в этой холодной «могиле», целую вечность. Звать на помощь, не имело смысла. Он, опять, отправился на поиски чего-нибудь съестного, вместе с тем, ища выход из жуткого замкнутого пространства. Подойдя к деревянной перегородке, понял, что за ней есть еще что-то. Пошел вдоль и обнаружил… лаз! Что там впереди? Протиснулся в узкую щель и оказался по ту сторону. Здесь тоже был голбец и крышка, ведущая наверх! «Мяу-мяу! — стал звать. — Выпустите меня кто-нибудь!». Но и тут ему никто не открыл.

Вскоре, совсем отчаялся и стал мяукать громче, из последних сил, не переставая, до хрипа: «Помогите!..». И беднягу услышали! Забренчало кольцо крышки, и в подпол ринулся яркий свет!

— Ты что это орешь, уже третий день? Не пускают они тебя? Вот нелюди! Закрыли, как в тюрьме, и не кормят. Залазь, залазь! Проходи! Ну и соседушки! Алкашьё недорезанное! Что же дать-то? Может, суп поешь?».

Кот жадно набросился на еду. Мужик, с состраданием, смотрел на него.

— Э, да ты совсем молодой! А худой-то какой, — кожа да кости! Как быть-то с гостюшкой? Оставить, что ли? Все равно ведь, один живу… Хоть, веселее будет… Барсик, Барсик! Нет! Лучше Бимка!.. Бимкой я тебя назову! Что, не против, а?..

От еды и тепла, после стольких страданий, кота разморило. Хорошо-то как! Подошел к мужику и благодарно потерся, боком, об его ноги. Только бы не выгнал! Видно ведь, что не злой человек. Не то, что хозяйка!

Из небольшой кухонки, прошел в комнату. Обнюхал все углы. И, после этого, забрался на чистую постель.

— Нет, брат! Так не пойдет! Слазь сейчас же! Спи вон, на стуле у печки! — хозяин согнал кота на пол.

Походив немного по комнате, опять залез на старое место.

— Ишь, барин! Из грязи, да в князи! Нет, — ты меня будешь слушать!

На этот раз, его бесцеремонно вышвырнули с кровати.

«Значит, туда нельзя…» — кот забрался на мягкий стул и, свернувшись в клубок, крепко заснул.

— Ты че это, Гриша, кота решил взять? — разбудил женский голос. — Пусть уж живет, веселей вдвоем-то вам будет! Только ведь, кормить надо скотину, приучать на улицу выходить… А этим пьяницам, через стенку, никого не жалко! Нинка-то, тогда свою кошку повесила, сволочь; а был котенок, так его в кипяток головой сунула! Отыгрывается на животных, «власть» свою, дескать, показывает! Ну, и стерва же, а!..

— Пускай живет! Ты, мама, если что, косточек приноси. Откармливать надо зверя! Совсем ведь, какой-то плоский… Я, кстати, его Бимкой назвал.

— Так Бим-то, это пес такой был. Кино же показывали.

— Ну и что? Мне это имя нравится. Кошки-то, говорят, умнее собак… Посмотрим, что из зверюги вырастет!

И зажили кот с Григорием вместе…

…На дворе стояла зима. Каждое утро, хозяин уходил на работу, оставляя Бимку одного. Скучновато, конечно, было. Кот, належавшись на своем стуле, залазил на подоконник и смотрел в промерзшее окно, наблюдая за тем, что творится на улице. То человек пройдет, то собака пробежит, то прилетит и усядется на яблоню ворона.

Не смотря на то, что Григорий откармливал беднягу, постоянно хотелось есть. Видимо, наголодовался, когда жил в черном теле у соседей. И вот сейчас, какая-то неуемная жадность к съестному была у кота. Он ел, практически, всё и помногу. И хлеб, и суп, и кашу, и даже печенье. Не говоря, о «деликатесах» — рыбьих и куриных косточках, которые приносила мать Григория, живущая, с отцом, в большущем деревянном доме через дорогу.

Бимка, однако, об этом доме ничего не знал. Привык уже, к долгожданным приходам этой пожилой доброй женщины, неизменно приносящей, что-нибудь, вкусненькое. Ждал и своего Хозяина с работы. По-другому, кот о Григории и не думал, а признавал, именно как Хозяина. Он и покормит, и поласкает, и накажет, если что. От него ведь, все зависит, — вся кошачья бимкина жизнь!

Вечерами, Хозяин всегда что-то писал на кухонном столе, и кошак, подогнув передние лапы калачиком на полу, прижимался, всем телом, к его ноге.

А со временем, Хозяин допустил даже спать с собой в ногах, потому что в доме с печным отоплением, под утро, было уже холодновато, и Бимка мерз.

Иногда, правда, Григорий докучал своими издевательствами. Он укладывал кота на спину и начинал, гладить и грубо мять живот, захватывая всеми пятью пальцами шкуру, приговаривая: «Сволочь… Сволочь…». Но Бимка прекрасно понимал, что это творится не со зла, а от любви к нему, и поэтому, лишь делал вид, что злится, понарошку покусывая Хозяину руку или слегка царапая ее. Он ведь тоже его любил…

Но однажды Григорий был страшно рассержен, когда кот, бессовестно, украл, со стола, кружок колбасы, которую тот приготовил, чтобы съесть, но вышел за чем-то в чулан. Бимка не смог сдержать своих чувств, жрать, как всегда хотелось, а тут такой аппетитный кружок! Он вскочил, не помня себя, на стол и, тут же, начал поглощать продукт, жадно урча. Что тут было! От удара по хребту, котяра полетел с кухни аж в комнату, несколько раз перевернувшись! Срочно спрятался под кровать, но Григорий, нагнувшись, вытащил прямо за хвост. Бимка, от ужаса, прижал уши и покорно ждал своей участи, повалившись на бок. Но ничего больше не произошло! Хозяин, как-то сразу, остыл и погладил по голове.

— Ах ты, голодай! Ворюга! Криминальный элемент!..

Больше колбасы, без присмотра, Григорий не оставлял.

С наступлением теплых весенних деньков, Бимка, постепенно, начал выбираться на улицу, потихоньку бродить. Он обследовал дом и его окрестности: побывал на чердаке, лазил в дровяник, — да мало ли куда! — полеживал, на лавочке у ворот, на солнце. А однажды, догадался пойти в дом напротив, за матерью Григория, принесшей, как всегда, косточки. Видимо, кота заинтересовал источник, откуда те берутся, а может, просто инстинктивно отправился за женщиной, к которой привязался, опять же, из-за еды.

В доме у родителей, жили молодая кошка-«богатка» Мурка и, купленный у каких-то ханыг за 100 рублей, найденыш, кокер-спаниель Чак. При появлении непрошенного гостя, Мурка, зашипев, выгнула спину. Но поскольку была «дамой», драться не стала, а отбежала на безопасное расстояние, из прихожей в комнату, и оттуда таращила, полные ненависти, желтые глаза на пришельца. Чак же, в силу своего дружелюбного характера, обнюхал напряженного, как пружина, Бимку и завилял коротким хвостом-обрубком. Знакомство состоялось.

— Вот, пришел в гости, — усмехнулась мать, подойдя к столу, за которым обедал супруг. — Смотри, как поправился, а то ведь, был натуральный шкелет! Все равно, он страшный, некрасивый! Башка большая, шерсть не гладкая…

— Ты не приучай, сюда-то ходить, — заметил отец. — Нам своих нахлебников хватает… Ишь, припёрся! Знает, где жиром намазано! Скажи Григорию, чтобы обратно к себе забрал.

Но угостить Бимку, все ж таки, угостили. И кот понял, что жизнь здесь, намного интереснее и лучше, чем сидеть одному, иногда и не покормленным, и ждать целый день Хозяина. А тут — Хозяйка, которая всегда что-нибудь, да готовит, и у которой, следовательно, всегда есть, что пожрать! Поэтому, после того, как Григорий унес его обратно к себе, Бимка, через пару дней, уже самостоятельно, вторично, пришел в родительский дом, да там, как-то, и остался ночевать. А потом, и вовсе «прописался». Григорий, «устав» кормить у себя кошака, этому не препятствовал.

И началась у Бимки жизнь, полная впечатлений и радостей! Постепенно Мурка к нему привыкла, а пёс дак стал настоящим другом. По вечерам, наевшись из одной чашки, они бегали по комнатам, друг за другом, весело играя. Чак лизал коту морду, а тот подставлял еще и спину. Более того, собака стала ревновать котяру к членам семьи, а когда Григорий «мучил» Бимку, тут же прибегала и норовила укусить.

А какой удивительный мир открывался за порогом дома! Великолепный чердак, курятник, в котором водились вкусные мыши, крыша пристроек к дому, огромный огород. А за ним, — необозримые просторы других огородов и домов. Где обитали коты и… кошечки! Да-да, кошечки, к которым, у Бимки, уже проснулся весенний интерес.

Главное же, в доме у родителей Григория, было море жратвы! Бимка бесконечно, что-нибудь да, ел, но так и не мог до конца насытиться. Мать, специально, покупала дешевую рыбу, куриные лапы, «Чаппи», а отец баловал кота, которого отчего-то вдруг полюбил, кусочками колбасы. И это не говоря о том, что в напольной чашке, 3 раза в день, неизменно, был суп, а хлеба, хоть залопайся. Но постоянно голод, голод не давал Бимке покоя, а посему, он воровал безбожно то, что плохо лежит из еды.

Домочадцы смотрят телевизор в комнате, а «тать» на кухне, тихонько в темноте, заскакивает на стол для посуды и разных объедков, и жадно хавает, что попадется под лапу. А однажды даже, заглотил целлофановый пакет для мяса, не прожевывая!.. Конечно, Бимке, за «преступления», доставалось по первое число, однако он, увы, исправлению не подлежал.

Но что касается Григория, Хозяина, то кот его, отнюдь, не забыл. Григорий наведывался к родителям часто, — телевизора своего не было, поэтому, вечерами, засиживался в их доме. Потом, шел к себе, через дорогу, спать. И Бимка бежал за другом, — подняв вертикально хвост и мяукая, — чтобы переночевать в доме, который его когда-то приютил. А наутро, когда Хозяин уходил на работу, кошак провожал до угла улицы, а потом, возвращался, обратно, к родителям…

— Ты смотри, какой стал здоровый! Загривок-то, как у атлета! А щеки хомячьи. Тяжелый, блин! — Григорий, по обыкновению, любовно тискал Бимку, потом поднял за передние лапы.

— Не ломай ему руки! — стала защищать кота мать. — Он ведь боится!

— Да ни хрена такому не сделается! Боров…

— А все-таки, кот наш красивый… Угловая-то Светка говорит, что урод, страшный больно, а для меня, хоть как, — Ален Делон!

Бимка, спрыгнув с колен Григория, слыша, что говорят о нем, подошел к матери, подставляя спину под руку, — чтобы погладили…

Он уже больше года жил, припеваючи, в этой семье. Все его любили, поэтому, чувствовал себя хозяином положения. Кошку — ни во что не ставил, собака «молилась» на своего «бога». Вечером, когда семья, — и люди, и животные, — собирались у телевизора, Бимка пробирался к отцу, сидевшему за столом, и, сложив калачиком лапы, ложился на живот прямо перед ним. И закрывал, от удовольствия, глаза от почесывания за ушами. Короче, идиллия, да и только! Взаимность…

Но за пределами дома, у него, сплошь и рядом, были враги — местные кошаки. Война шла не на жизнь, а на смерть за самок и отстаивание территории. По ночам, слышны были, жуткое мяргание и шум ожесточенных драк. Бимке здорово доставалось, — особенно, от одного кота-бандита с драным ухом. То глаз запухший, то морда исцарапана, то подвернута в борьбе лапа. После этого, он обычно отлеживался несколько дней и, почти ничего, не ел… А один раз, пришел весь в саже, черный-черный, — видать, в трубе побывал, — так мать, в три шеи погнала грязнулю. А что, блин? Нечего покрывало на диване гадить!..

…По прошествии двух месяцев, Мурка впервые забеременела и, вскоре, родила. Бимка, с удивлением, рассматривал странные живые комочки и, даже, трогал и катал их лапой. А когда котята подросли, с интересом наблюдал за их неловкими передвижениями, лежа рядом. И было даже, такое впечатление, будто чувствовал ответственность, как взрослый, за детенышей. А когда, те стали есть, никогда не смел, отобрать еду, — наоборот, уступал свое, если несмышленыши подбегали к чашке.

Вообще, странное было зрелище, когда мать с отцом садились за стол. Команда из шести «голов» выстраивалась, сидя полукругом, и ждала подачки: собака, Бимка, Мурка и три маленьких котёнка.

— Не дело это! — как-то не выдержала мать. — Как, с дитями, потом-то будем, когда вырастут? Кошачью «ферму» разводить?

— Да и вообще, — поддержал отец, — ступить некуда! И кормить же, всех надо!

— Может, отдать Бимку с Муркой и двух маленьких в «Доброе сердце», приют для животных? А собаку, и вот того рыженького лапку, оставить? Там ведь, в приюте, всех сейчас берут, а потом, отдают новым хозяевам. То есть, кто захочет взять… Пускай Григорий отвезет лишних-то. Все равно, нужно освобождаться. Куда нам столько иждивенцев!

На том и порешили.

А наутро, Григорий шел уже, с двумя большими сумками, на остановку автобуса. Жалко, конечно, было отдавать кота чужому человеку. Притом, что так привязались друг к другу. А что делать? Мать настаивает. Действительно, — ну куда с такою оравой? Даже, когда Бимка с кошкой и собака жили втроем, и то было тесновато. А тут шестеро!.. Если же кота взять к себе обратно, он опять убежит к родителям… Да, надо везти! Чего жалеть-то?..

Григорий ехал в переполненном автобусе, то и дело, встряхивая сумки, — живой, груз отчаянно мяукал и рвался наружу, чуть ли не разрывая замки. А вот и нужная остановка. Он вышел и направился вдоль, каких-то, кирпичных складов по указанному адресу. Вскоре, был у железных ворот, которые отворил охранник. Мужик провел к одноэтажному блочному зданию, где и находился приют «Доброе сердце».

Войдя в дверь, Григорий услышал лай множества собак. Прошел через небольшую прихожую, и тут его окружил, чуть ли не десяток гавкающих разнопородных псин. Дальше по проходу, стояли клетки с другими собаками.

— Не бойтесь, проходите, проходите… — какая-то женщина в белом халате провела в комнату, отделанную кафельной плиткой. За столом, сидела грузная приемщица, тоже в халате.

— Ну, вытряхивайте ваши сумки. Кого принесли?

Григорий открыл замки, выпустил перепуганных Бимку, Мурку и двоих котят.

— Ой, какие хорошенькие! Красавчики мои! — приемщица взяла, в обе руки котят, и стала, с разных сторон, рассматривать. — Их возьмем! Ну, и кошечка-богатка тоже приличная, клиентам может понравиться.

— А кот? — спросил Григорий.

— Видно, что потрепанный да грязный… Кому он нужен? Старый, наверно?

— Да нет…

— Ну, вы его оставляете? Согласны оставить?

— Ну, конечно.

— Тогда заполните на всех бумаги…

Григорий, еще ничего не подозревая, подписал какие-то листы. Подошла та женщина, которая встретила в прихожей, — в больших резиновых перчатках. Взяла Бимку и, тут же, унесла. Григорий только и запомнил его, полные ужаса, глаза.

— Дак вы его под ток?! — вдруг дошло до сознания.

Приемщица кивнула, отвернулась к окну.

Григорий встал и, как во сне, побрел прочь. Вышел из здания, потом за ворота. «Вот так «Доброе сердце»! Что же это?!» — он только сейчас по-настоящему понял, что натворил. «Ну, конечно, кому нужен «грязный, потрепанный» кот? Поэтому, его и решили попросту убить! И я на это согласился, как хозяин!.. Но почему согласился?! Можно ведь было, забрать Бимку обратно, и все! Но куда его? Обратно в дом, где уже решили оставить собаку и котенка?».

Григорий повернул, было обратно, но остановился. Слезы брызнули из глаз: «Бим, прости! Предал я нашу дружбу гадко, как свинья! Ах, боже мой! Как жалко, как нестерпимо жалко… Ведь сам, когда-то, тебя приютил…».

Всю дорогу домой, он ехал, тихо рыдая.

Ибо не ведаешь своего шага…

Папа с мамой сегодня ругались. Машенька смотрела на них широко раскрытыми глазами, — возбужденных, злобных, старающихся побольней уязвить друг друга, что-то горячо доказывающих. Машеньке было страшно.

— Хоть бы ребенка пожалел, глава семейства, черт бы побрал! Приносишь какие-то жалкие гроши, а тоже — я, я! Ну, кто ты есть, — слесарь в своем жалком цеху? Дак с работы ведь, не дождешься! Все какие-то друзья, все пьянка! — красивое лицо Оксаны тряслось. Жена, яростно жестикулируя, с ненавистью смотрела на мужа.

— Я не имею права, расслабиться после смены, так что ли?! А разве, к подругам-шлюхам не ходишь? Неизвестно еще, чем там занимаетесь! Тьфу, дура! — сплюнул Николай, худощавый молодой мужик, с мозолистыми, почерневшими от машинного масла руками. — Скажи спасибо, что работаю, да вас с дитём кормлю!

Взаимные препирательства разносились в единственной комнатушке квартиры в «хрущевке». У стены, стоял старый потертый диван, доставшийся в наследство от родителей, напротив — шифоньер и буфет. Здесь же, в комнате, у стола, пристроили детскую кровать, которая Машеньке, была уже слишком мала.

— Если подруги мои шлюхи, как говоришь, так, значит, и я шлюха?!

— А что, нет, что ли? Сколько раз приходила пьяная, неизвестно от кого. Смотри, Оксана, поймаю — убью! И тебя и его! Ни на что не посмотрю!

Та взвинтилась.

— Дурак! Еще, гулящих баб-то не видал! Не ценишь человека, гад! Ну, даже, если и гуляю, что теперь? По-мужицки ведь не можешь, импотент, блин!

Николай страшно взглянул на распалившуюся жену, подскочил к ней и ударил кулаком по лицу. Та схватилась за скулу и, во всю мочь, закричала:

— Так еще бьешь меня, гад! Не бойся, Машенька! — прижала к себе заплакавшую девчушку. — Уж этого-то не потерплю! Маша, давай собираться! Мы уходим. Оставайся, сволочь, тут один! Я с тобой развожусь!

Трясущимися руками, надела на ребенка кофточку, а на себя легкий плащ; и, держа дитя за руку, бросилась из квартиры, хлопнув дверью.

Выйдя из подъезда, остановилась в нерешительности. Куда идти?.. К Людке, подруге! Хотелось, кому-то излить накипевшую боль. Быстрыми шагами направилась, с девочкой, на трамвайную остановку…

— Разведусь я с ним, Люда! Мочи больше нет. Ну, не мужик он! А в половом отношении, вообще слабак. Ласки не дождешься… Сделает свое дело и отвернется спать. Ну, разве это жизнь?!

— Ничего, подруга, — полная, добродушная Люда сделала понимающее лицо. — У тебя, хоть кто-то есть, ребенок общий с мужем. А я дак, одна живу. Знаешь ведь, каково… Помиритесь еще… Давай-ка лучше, хапнем по маленькой, сразу легче станет.