Саммерленд, или Летомир

Этан мог бы перешагнуть через феришеров, но инстинктивно почувствовал, что это будет грубо с его стороны. Он осторожно вошел в их круг, а вождь опустился перед моллюском на одно колено.

— Эй, Джонни, — сказал он тихо — так человек будит своего друга, чтобы позвать его туда, куда они давно собирались: на рыбалку, скажем, или в поход. — Джонни Водосказ! Давай, дружище, открывайся. Потолковать надо.

В раковине что-то зарокотало, и Этан с бьющимся сердцем увидел, как открываются соленые створки. В песок полилась вода, и верхняя половина со скрипом оторвалась от нижней — на дюйм, не больше. Внутри колыхалась розовато-серая масса.

— Блюрхлюпчвакщурпблюрпгургль, — сказал моллюск.

Клевер кивнул, и один из феришеров достал из кожаного футляра у себя на плече что-то скатанное в трубочку. Вместе с другим феришером он развернул свиток — кусок выделанной кожи, весь исписанный таинственными знаками неизвестного Этану алфавита. Как дощечка, которой пользуются на спиритических сеансах, только буквы не печатные, а написанные от руки. Феришеры стали на колени, держа развернутый пергамент перед моллюском.

Клевер задумчиво, сам того не замечая, погладил верхнюю створку раковины — наверно, решал, как лучше задать свой вопрос. Из мифологии Этан знал, что с оракулами дело иметь не так-то просто. Иногда они отвечают на то, о чем ты мог бы спросить, или на то, о чем ты хочешь узнать без собственного ведома. Этан задумался, о чем бы спросил моллюска-оракула он сам, будь у него такая возможность.

— Джонни, — сказал вождь, — ты предупредил нас, что Койот придет, и оказался прав. Ты сказал, что нам надо найти чемпиона, и мы постарались. Потратили на это половину своих бесценных сокровищ. Но посмотри на него, Джонни. — Клевер махнул рукой в сторону Этана. — Он совсем еще детеныш и может не справиться. Мы долго наблюдали за ним, и у нас были надежды, но Койот пришел быстрее, чем мы ожидали. И вот я спрашиваю тебя еще раз, Джонни: что нам делать? Как остановить Койота? Куда обратиться?

Некоторое время Джонни булькал и посвистывал, как чайник. Пергамент дрожал в руках феришеров, и где-то издевательски каркала ворона. Наконец моллюск с особенно громким «гургл» выбросил из своей раковины струю прозрачной воды, которая брызнула на пергамент и попала в букву наподобие извилистой «У» с крестиком в середине.

— Ай! — хором вскричали феришеры, а Клевер нарисовал «У» с крестиком на песке.

Джонни выплевывал свое пророчество медленно, методически, с великой точностью орошая одну букву за другой. Как только очередной его плевок хлопался о пергамент, Клевер перерисовывал новую букву на песок, а потом тщательно вытирал слюну с листа. Моллюск, немного ускорив темп, выдал нужное количество плевков и остановился. Он испустил слабый моллюсковый вздох и со скрипом закрылся снова. Феришеры столпились вокруг надписи на песке, читая ее вслух, и уставились на Этана с обновленным интересом.

— Что там написано? — спросил Этан. — Чего они смотрят на меня?

Безымянник Браун потер плешь на своей седой голове и протянул руку. Клевер вручил ему свою палочку, и Браун нацарапал на песке под надписью феришеров две новые строчки.

— Правильно, что ли? — спросил он вождя. Клевер кивнул. — То-то же. Говорил я тебе? Говорил или нет?

Этан наклонился и прочел переведенные мистером Брауном слова:

ФЕЛЬД — ТОТ САМЫЙ.

У ФЕЛЬДА ЕСТЬ ТО, ЧТО ЕМУ НУЖНО.

Этан прочел это, и в животе у него разлилось странное тепло. Он — тот самый. Чемпион. У него есть то, что нужно. Он испытывал чувство горячей благодарности к Джонни Водосказу: этот моллюск верил в него, как никто другой. Этан повернулся к Джонни и вскрикнул в ужасе:

— Ворона! Она уносит Джонни!

Пророчество так взволновало всех, что о самом пророке забыли.

— Это не ворона, а ворон, — сказал Клевер. — Могу даже поспорить, что это сам Койот.

Черная птица, должно быть, вылетела из леса, когда все стояли к моллюску спиной. Теперь она поднималась в небо с раковиной в когтях, усиленно работая крыльями. Раковина, тяжелая даже для такой большой и сильной птицы, кренилась набок и норовила выскользнуть. Похищенный Джонни отчаянно клокотал внутри.

И тогда на Этана накатило. Может быть, он чувствовал себя обязанным Джонни за то доверие, которое Водосказ к нему проявил, а может быть, просто разозлился — любой из нас разозлился бы, глядя, как жестоко поступают с беззащитным моллюском. Он видел на канале «Фауна», что птицы делают с раковинами. Ему рисовалось, как Джонни падает с неба на камни и как разлетается на куски его прочная старая броня. Рисовалось, как желтый клюв ворона терзает бесформенное, розовато-серое тело Джонни. Так или иначе, Этан помчался за вороном по берегу, крича:

— Эй ты! А ну вернись!

Ворон с такой ношей летел не быстро, и Этан, догоняя разбойника, распалялся все сильнее. Он был сейчас под самыми тяжело машущими крыльями, на опушке леса. Еще чуть-чуть, и пляж останется позади. Свист моллюска стал особенно жалобным. Этан должен был срочно сделать что-то, чтобы оправдать доверие Джонни и доказать феришерам, что он не просто детеныш.

В руке у него вдруг оказалось что-то круглое, твердое и холодное, как веский аргумент. Феришерский бейсбольный мяч. Этан, не задаваясь вопросами о сопротивлении воздуха или траектории, запустил его в небо по направлению к ворону и попал прямо по голове. Раздался смачный удар, и ворон, завопив, выпустил Джонни. Что-то тяжелое, как булыжник, ударило Этана в грудь, что-то теплое и соленое плеснуло в лицо, и ноги у него подогнулись. Последнее, что он услышал, прежде чем потерять сознание, был голос Клевера:

— Мы берем этого парня.

Глава третья

СВИСТНИ ВЕТРУ

Этан открыл глаза. Он лежал в своей постели, у себя в комнате, в розовом доме на вершине холма. По чириканью птиц и серому свету за окном он догадался, что теперь утро. Он сел и взял с тумбочки у кровати свои наручные часы. Отец сам их сконструировал и собрал из деталей, купленных в Такоме, в магазине «Мир увлечений». Вместо циферблата у часов были кнопки, целая маленькая клавиатура, и дисплей на жидких кристаллах. Мистер Фельд наделил их множеством интересных и, возможно, полезных функций, но Этан умел определять только время и день. Время было 7. 24, день — суббота, девятое. Прошло чуть больше минуты с тех пор, как не очень приятно пахнущий лис, именующий себя Пройдисветом, уселся Этану на грудь, чтобы передать ему приглашение из другого мира. Этан слышал знакомые субботние звуки: отец возился на кухне.

Будь это вымышленная история, автор непременно заставил бы Этана задуматься, не приснились ли ему события последних нескольких часов. Но поскольку каждое слово в этой повести — правда, читатель, думаю, не удивится, узнав, что Этан никаких сомнений не испытывал. Он нисколько не сомневался в том, что в компании тенехвоста перескочил с одной невидимой ветви Древа Миров на другую и уже второй раз в жизни очутился в стране, которая в книжках иногда называется Страной Фей. Этан отдавал себе отчет, что на самом деле познакомился с кем-то вроде эльфов, и видел стадион, построенный из костей великана, и спас моллюска-оракула, удачно метнув мяч. Этан хорошо понимал разницу между бессмыслицей сна и чудесной логикой настоящего приключения. Но если бы ему потребовались какие-то дополнительные доказательства того, что он провел несколько часов в Летомире, достаточно было взглянуть на книжечку, лежащую у него на подушке рядом с вмятиной от его головы.

Книжечка, само собой, была маленькая, не больше спичечного коробка, в темно-зеленом переплете. На корешке меленькими золотыми буквами значилось «Как ловить молнию и дым», на титульном листе указывался автор — И. Душистый Горошек. Шрифта Этан из-за мелкости разобрать не мог, но по рисункам видел, что это какое-то руководство для бейсболистов, в особенности для кэтчеров. Из всех игровых ролей Этана всегда больше всего тянуло к этой, с ее таинственной маской и доспехами — но его отпугивало то, что кэтчер должен знать правила игры в совершенстве.

Он встал и выдвинул ящик письменного стола, где покоились останки нескольких хобби, так и не доведенных до конца: филателии, коллекционирования минералов и макраме. Порывшись в ящике, Этан откопал лупу, которую подарил ему отец на одиннадцатилетие. Мистер Фельд был страстным собирателем камней и марок (и умел сплести вполне приличное кашпо для цветочного горшка). Этан снова залез в кровать, накрылся с головой одеялом и стал читать введение с помощью лупы.

«Первый и последний долг всякого любителя бейсбола, — так начиналась книга Душистого Горошка, — находится он на поле или на трибунах, состоит в том же, что и долг всякого, кто любит жизнь: не быть безразличным. В случае же с кэтчером — это, полагаю, признают все, кроме дураков и шорт-стопов, — это требование удваивается».

Из содержания следовало, что Душистый Горошек — это феришер, живший в области Летомира, которая, по словам автора, «соприкасалась» с Троей штата Нью-Йорк. Свои знания Душистый Горошек приобрел на протяжении летних сезонов 1880, 1881 и 1882-го годов, скрытно наблюдая за игрой кэтчера команды «Троя Троджинс», человека (или рувина, как выражался автор) по имени Уильям Бак Эвинг.

«Летние месяцы, проведенные мною за плечом хладнокровного изящного Бака, лучшего из всех известных мне рувинов, — писал Душистый Горошек, — в пыльной зеленой чаше Троянского стадиона, останутся счастливейшим воспоминанием за всю мою долгую-долгую жизнь». Когда родное племя Душистого Горошка вымерло от серого мора, он отправился на запад, надел маску и доспехи и стал играть за команду феришеров, живших на Змеином острове, «откуда легко было перескочить в Кер д'Ален, штат Айдахо». Именно там, играя в составе «Змеиных Вапато» и лиги Флатхед, насчитывавшей семьдесят две команды, среди хлопковых деревьев и цветочных полян, он начал постигать одну простую истину: «игра в бейсбол есть не что иное, как хитро придуманный способ насладиться неспешным течением летнего дня».

— Эт!

В дверь постучали. Этан сунул книгу под подушку и сел в тот самый момент, когда отец просунул голову в комнату.

— Завтрак готов. — Сказав это, мистер Фельд недоуменно нахмурился, и Этан сообразил, что не успел спрятать заодно и лупу. Он так и держал ее в левой руке, причем ничего из окружающего не давало понять, зачем она ему понадобилась. Этан, не зная, что бы такое придумать, навел лупу на окно.

— Паучок. Совсем крошечный.

— Дай посмотреть. — Отец подошел, и Этан отдал лупу ему. — Где?

Этан показал, и мистер Фельд вгляделся. Линза не показывала ничего, кроме воздуха, но внезапно в ней, к изумлению Этана, появилась ухмылявшаяся желтозубая рожа. Серая, с комариным жалом вместо носа. Вокруг рожи трепыхались черные крылышки. Этану показалось, что язык у него распух, и он не мог издать ни единого звука. А эта жуткая рожа еще и подмигнула ему! Вот сейчас отец испугается и спросит…

— Ничего не вижу, — промолвил мистер Фельд, и рожа пропала. В окне больше не было ничего, кроме серого клэм-айлендского утра.

— Наверно, ветром сдуло, — сказал Этан.

Он вылез из постели, надел шорты под великоватую для него майку «Хеллбой», в которой спал, и отправился с отцом на кухню, навстречу грустному еженедельному ритуалу под названием «фланельки».

Отец поставил перед ним высокую стопку этих изделий и занялся собственной стопкой. Фланельки мистера Фельда были огромны, величиной с тарелку, и Этану неизменно предлагалось съесть штук пять или шесть. На неделе Этан сам готовил себе завтрак — хлопья какие-нибудь или английские булочки с арахисовым маслом. Он делал это потому, что отец работал у себя в мастерской допоздна — по его словам, ночью ему работалось лучше всего. У Этана иногда возникало подозрение, что отец просто не любит дневного света. Когда Этан отправлялся в школу — а теперь, на каникулах, шел гулять или ехал на велосипеде к Тору или Дженнифер. Т., — мистер Фельд обычно спал. Но по субботам отец всегда либо вставал рано, либо совсем не ложился и стряпал оладьи себе и сыну. Эти оладьи, или фланельки, как назывались они в обиходе, были фирменным блюдом доктора Фельда, а субботние завтраки — семейной традицией Фельдов. К несчастью, повар из мистера Фельда был никакой, и его фланельки неизменно оправдывали свое довольно неаппетитное название.

— Ну-с, — сказал он, поливая свою порцию кленовым сиропом, — посмотрим, как у меня получилось на этот раз.

— Ты пекарский порошок не забыл? — содрогаясь заранее, спросил Этан. Ему до сих пор не давала покоя та серая рожа с острым носом и злобной ухмылкой, плавающая в линзе увеличительного стекла. — А яйца?

Мистер Фельд помотал головой — нет, мол, не забыл. На тарелке у него образовалось целое сиропное озеро. Одно из неписаных правил употребления фланелек гласило, что к ним можно брать сколько угодно сиропа — лишь бы проскочили.

— А ваниль? — спросил Этан, поливая сиропом свои. Он предпочитал «Каро»: он видел по телевизору, как сборщики в меховых шапках вбивают свои стальные краны в нежную сердцевину канадских кленов, и слишком жалел деревья, чтобы есть кленовый сироп.

Мистер Фельд, кивнув, отрезал от своей стопки бледно-желтый, с темно-коричневыми прослойками клин и с самым оптимистическим видом отправил его в рот. Этан быстро последовал его примеру. Некоторое время они жевали, глядя друг на друга, затем уткнулись глазами в тарелки.

— Жаль, что она рецепт не записала, — произнес наконец мистер Фельд.

После этого они ели молча, и тишину нарушало только постукивание вилок, жужжание электрических часов над плитой да бормотание их старенького холодильника. Для Этана все эти звуки были нудным саундтреком их жизни. Жизнь эта заключалась в том, что мистер Фельд работал по шестнадцать часов в день, усовершенствуя модель семейного дирижабля, который произведет когда-нибудь революцию в области транспорта, а Этан старался его не беспокоить. Он вообще никого на свете старался не беспокоить. За день отец с сыном перебрасывались лишь несколькими словами. Друзей у них на острове было мало, никто к ним не ходил и к себе не приглашал. А в субботу по утрам они предпринимали жалкую попытку поддержать традицию, что им после смерти матери Этана плохо удавалось.

Через несколько минут жужжание часов стало сводить Этана с ума. Молчание лежало между ним и отцом, как толстая стопка склеенных сиропом фланелек. Этан отодвинул стул и встал, продолжая жевать.

— Пап, а пап? — сказал он, когда они почти уже покончили с испытанием.

Отец в полудреме, прикрыв глаза, работал челюстями. Его курчавые черные волосы плотной шапкой стояли на голове, веки покраснели от недосыпания.

Встрепенувшись, он глотнул кофе и поморщился. Кофе, который он варил, был ему ненавистен почти так же, как его фланельки.

— Что, сынок?

— Как ты думаешь, получится из меня кэтчер?

Мистер Фельд, окончательно проснувшись, с неприкрытым недоверием уставился на сына.

— Ты хочешь сказать… в бейсболе?

— Угу. Как Бак Эвинг.

— Бак Эвинг? Это уже давняя история. — Мистер Фельд, продолжая недоумевать, все же заулыбался. — А знаешь, Этан, это интересная мысль.

— Я просто подумал — может, нам, то есть мне, пора попробовать что-то новенькое?

— Вроде вафель? — Мистер Фельд отодвинул тарелку и пригладил свою буйную гриву. — Пошли. Кажется, у меня в мастерской где-то завалялась кэтчерская рукавица.

Розовый дом на холме принадлежал когда-то семье Окава. Они собирали раковины, держали кур и выращивали клубнику на большом участке, который тянулся почти на четверть мили вдоль шоссе в сторону Клэм-Сентера. После нападения на Перл-Харбор всех Окава посадили в школьный автобус вместе с тремя-четырьмя другими японскими семьями, жившими в то время на острове, и вывезли на материк, в правительственный лагерь около Спокана. Ферму Окава продали Юнгерманам, которые совсем о ней не заботились. В конце концов ее забрали себе власти Клэм-Айленда — Окава так и не вернулись назад. Клубничная плантация наглухо заросла бурьяном, среди которого летом еще можно было иногда найти яркие, как рубины, ягодки.

Этан с отцом, приехав на остров, выбрали себе этот дом, ничего не зная о его истории — в основном из-за того, что мистеру Фельду очень понравился большой кирпичный, застекленный сарай, где Окава упаковывали свою клубнику. Там был широкий вход, высокий потолок из стекла и алюминия. Там хватало места и для оборудования, и для будущих дирижаблей, и для обширной коллекции картонных коробок.

— Она должна быть где-то здесь, — сказал мистер Фельд. — Я точно знаю, что ее не выбрасывал.

Этан смотрел, как отец роется в коробке, где некогда помещалась дюжина бутылок джина Гилби. Она не входила в число тех, куда они укладывали вещи для переезда на Клэм-Айленд — на коробках для вещей был изображен корабль пилигримов и стояла надпись «Мэйфлауэр». Они до сих пор еще стояли штабелями по всему дому — новенькие, неизмятые, аккуратно заклеенные. Этан старался не замечать их. Они вызывали у него горькие воспоминания о том, как он волновался во время переезда, как радовался, что уезжает из Колорадо-Спрингс, хотя это значило навсегда уехать от мамы. Розовый домик поначалу просто очаровал его, и чудесный дирижабль, которому предстояло родиться в старом упаковочном сарае, будоражил его воображение. Они с отцом сами перестроили сарай почти целиком в то первое лето — только отец Дженнифер Т., Альберт, иногда помогал им. Перемена обстановки и действительно нужная работа — все это на первых порах заставляло Этана верить, что все опять будет хорошо.

Как раз Альберт Райдаут и рассказал ему об Окава. Их сын, сказал Альберт, был одним из лучших шорт-стопов в истории Клэм-Айленда, высоким, грациозным, устойчивым и быстрым. Чтобы улучшить чувство равновесия, он бегал по узким дорожкам между рядами клубники и ни разу не раздавил ни одной ягодки и не наступил ни на один побег. Когда Окава интернировали, сын, желая доказать, что их семья всегда была лояльной Соединенным Штатам, записался в армию. Его послали во Францию сражаться с немцами, и там он был убит. Альберт рассказал это просто так, чтобы не молчать, пока они покрывали последним слоем краски цементный пол мастерской, перемежая рассказ сухим, похожим на кашель смехом. Но с тех пор Этану, особенно при виде заглохшей клубничной делянки, все время казалось, что небо над бывшей фермой Окава стало ниже, серее и тяжелее, чем в день их приезда. И с тех самых пор в доме стала сгущаться тишина.

— Это, собственно, софтбольная[5] рукавица, — говорил мистер Фельд. — Я играл кэтчером в команде колледжа… ага! — Он уже выкопал из коробки окуляр от микроскопа, жестянку из-под арахиса с канадскими монетами, а также целлофановый пакетик с какими-то серыми чешуйками и устрашающей надписью «Строганная рыба». Коробка, как и все прочие, что хранились в мастерской, была потрепанная и заклеивалась неоднократно. Иногда мистер Фельд говорил, что в этих коробках содержится вся его добрачная жизнь, иногда — что там сплошной хлам. Роясь в них, он никогда не находил то, что искал, и все найденное оказывалось для него сюрпризом. Но на этот раз, впервые на памяти Этана, он отыскал нужную вещь.

— Ага, — с нежностью повторил он. — Вот и старый противень.

Она была больше всех кэтчерских рукавиц, какие Этану доводилось видеть, и очень толстая, даже пухлая. Цветом она напоминала ирландское пиво, которое отец пил иногда в дождливые зимние дни. Сложенная пополам вдоль кармашка, она показалась Этану очень похожей на мягкое кожаное кресло.

— Держи, сынок.

Рукавица плюхнулась на протянугые ладони Этана, и из нее выкатился мяч. В воздухе разлился запах соли и полевых цветов, сразу напомнивший Этану о Саммерленде. Этан поймал мяч и спрятал в карман своих шортов.

— Примерь, — сказал мистер Фельд.

Внутри рукавица оказалась липкой, но приятно липкой, как прохладная грязь, которая продавливается между пальцами ног в жаркий летний день. Надевая собственную рукавицу, Этан никогда сразу не попадал в нужные отверстия: средний палец упрямо лез к безымянному, указательный вечно защемляло. Теперь его пальцы без всяких хлопот скользнули куда надо. Подняв руку, Этан несколько раз согнул и разогнул ее. Рукавица была тяжелая, гораздо тяжелее, чем его полевая, но благодаря хорошей балансировке нагружала всю руку равномерно. По телу Этана пробежала дрожь, как тогда, когда он впервые увидел Клевера и всех других феришеров с Кабаньего Зуба.

— Ну как тебе? — спросил мистер Фельд.

— Хорошо. Просто здорово.

— Я попрошу мистера Олафсена, чтобы на той неделе позволил тебе потренироваться с питчерами. А тем временем мы и сами можем начать тренировки. Уверен, что и Дженнифер Т. согласится тебе помочь. Тебе будет полезно поработать над стойкой и побросать с колен… — Мистер Фельд осекся и покраснел. Для него это была длинная речь, и он, наверно, почувствовал, что немного увлекся. Он поворошил спутанную шерстяную пряжу у себя на голове и добавил: — Если ты сам хочешь, конечно.

— Я хочу, папа. Правда, хочу.

На лице мистера Фельда впервые за многие годы — по ощущению Этана — возникла его прежняя ухмылка, открывавшая нижний резец, выщербленный во время давнего столкновения на игровом поле.

— Класс! — сказал он.

Этан посмотрел на свои часы. На дисплее пульсировали какие-то цифирки. Он, наверно, нечаянно нажал одну из загадочных кнопок. Он показал цифры отцу, и тот нахмурился.

— Это частота твоего пульса. Немного выше нормы. — Мистер Фельд нажал сразу несколько кнопок. — Почти одиннадцать. Пора отправляться.

— Матч начнется в двенадцать тридцать, — напомнил ему Этан. — Еще рано.

— Я знаю. Просто подумал, что мы могли бы полететь на «Виктории Джин».

В одно зимнее утро, месяца три спустя после смерти своей жены, мистер Фельд объявил Этану, что уходит с работы в «Эйлерон Аэронавтике», продает их дом в пригороде Колорадо-Спрингс и они переезжают на остров в заливе Пюджет, где он построит воздушный корабль своей мечты. Можно сказать, что дирижабли были его мечтой всю жизнь: он изучал их, восхищался ими, хорошо знал их пеструю историю. Они входили в число его многочисленных хобби, но после смерти жены он стал буквально грезить о них. Каждую ночь ему снился один и тот же сон: доктор Фельд, улыбающаяся, с волосами, перевязанными лентой в тон ее летнему платью, стояла на зеленом, солнечном травяном квадрате и махала ему. Он ясно видел и жену, и ее счастливую улыбку, но при этом чувствовал, что она далеко от него. Высокие горы и обширные леса лежали между ними. Поэтому он все в том же сне собирал дирижабль из подручных материалов, надувал, нажав кнопку, серебристый аэростат и летел на север. Он поднимался в небо, и горы превращались в размытое бурое пятно, а леса в бледно-зеленые кляксы. Теперь он летел над картой, все время уменьшающейся автомобильной картой запада Соединенных Штатов, летел к маленькому, окруженному синевой кусочку суши в виде бегущего кабана. На западной оконечности этого острова, на клочке зелени стояла его улыбающаяся красавица-жена и махала ему рукой. Именно Этан полез наконец в атлас и нашел там Клэм-Айленд. Меньше месяца спустя большой фургон фирмы «Мэйфлауэр», набитый коробками, затормозил перед розовым домом и ветхим упаковочным сараем. С тех пор маленькая блестящая «Виктория Джин», показательная модель мистера Фельда, стала одной из черт островного пейзажа. Ее кремовая гондола из стекловолокна, в виде маленькой яхты, могла свободно поместиться в обыкновенном гараже. Ее длинный серебристый аэростат из сетчатого композиционного материала надувался простым нажатием кнопки, а воздух из него выходил за десять минут. После сдутия он сворачивался, как спальник, и входил в обычный мешок для мусора. Прочная и гибкая оболочка была гордостью мистера Фельда. Только на нее одну он получил семнадцать патентов.

Мистер Арч Броди пришел на поле Джока Мак-Дугала пораньше, чтобы проверить его состояние, и первый услышал, как жужжит маленький двигатель цеппелина, переделанный из лодочного мотора «Мицубиси». Мистер Броди встал — он чистил метелкой резиновый коврик питчера — и хмуро воззрился на небо. Это, конечно, Фельд (такой же дурак, как и все пришельцы с материка, и это еще мягко сказано) на своей летучей тарахтелке. Дирижабль приближался довольно быстро, и мистер Броди увидел, что верх гондолы опущен и Фельд-младший сидит рядом с отцом. Машина двигалась прямо к Зубу. Мистер Броди был не из улыбчивых, но сейчас не сдержал усмешки. Он много раз наблюдал пробные полеты Фельда, но ему не приходило в голову, что на этой штуке действительно можно попасть в определенное место.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Перри Олафсен, подходя к мистеру Броди. Игроки и их родители начинали потихоньку прибывать. Сегодня «Рутс Рустерс» предстояло сразиться с «Дик Хелсинг Риэлти Редс». Ребята бросали сумки и бежали к внешнему полю посмотреть, как будет причаливать «Виктория Джин».

— Я бы лично не рискнул сегодня летать по воздуху на этой колымаге, — сказал мистер Броди, обретая привычную мрачность. — Вон небо-то какое.

Он был прав. Столетние чары, обеспечивавшие Зубу безоблачную летнюю погоду, к общему изумлению, как-то сразу рассеялись. Тучи над Саммерлендом собрались еще гуще, чем над всем прочим островом, как будто вознамерились отыграться наконец на этом кусочке земли, который так долго оставался для них запретным. Дождь, хотя и с перерывами, шел здесь со вчерашнего дня. Сейчас он перестал, но небо грозило новыми бедами. Мистер Броди, собственно говоря, пришел в этот день на поле только затем, чтобы исполнить печальный долг, который ни одному клэм-айлендскому арбитру на памяти поколений исполнять еще не приходилось: отменить бейсбольный матч ввиду плохой погоды.

— Спорю, что эта самая штука и нагоняет дождь, — произнес чей-то еще мрачный голос. — Один Бог знает, из чего эта сосиска сделана.

У мистера Броди упало сердце. Он знал этот голос слишком хорошо, как, впрочем, и все на Клэм-Айленде.

— Этот тип испортил нам всю погоду. — Альберт Райдаут был, как всегда, крепко уверен в очередной своей смехотворной теории. Он заявился домой два дня назад по дороге куда-то, и на щеке у него красовалось семь свеженьких швов.

— Ну что ты в этом понимаешь? — сказала отцу Дженнифер Т. — Может, ты инженер по аэронавтике и учился в политехническом институте, как мистер Фельд? Может, ты даже объяснишь нам принцип Бернулли?

Рябое лицо Альберта потемнело, и он поднял руку, явно собираясь дать дочери затрещину. Дженнифер Т. смотрела на него, не делая ни малейшей попытки увернуться.

— Давай, — сказала она. — Уж тогда-то тебя выкинут с острова раз и навсегда. Помощник шерифа сказал, что больше у тебя шансов не осталось.

Альберт медленно опустил руку и посмотрел на других родителей, наблюдавших за ним. Они не думали, что он что-то предпримет, но с Альбертом Райдаутом ни за что ручаться нельзя. Свежий шрам у него на лице служил тому подтверждением. Они знали его с детства и помнили, каким он был славным, бесстрашным мальчуганом, какие хитрые крученые мячи подавал, будучи питчером. Мистер Броди даже лелеял надежду, что Альберт пойдет по его стопам и поступит в фармацевтическое училище. Сейчас у него слезы наворачивались на глаза при мысли об этом, но плакал мистер Броди еще реже, чем улыбался.

— Не боюсь я его, — сказал наконец Альберт, — а уж тебя, малявка, и подавно.