Президенты RU

Программа «Каждой семье – отдельную квартиру к 2000 году» бесславно канула в Лету. Цены взлетели, а на рельсы никто не лег[31]. В Петербурге – все слышали – вареной колбасе было приказано появиться в два дня[32]. Помоги, Господи. А если колбаса ослушается – штраф. Опять ослушается – в тюрьму. Надо выбирать что-то одно: или строить жилье офицерам, или строить тюрьмы для непослушной колбасы. На то и другое никаких стройбатов не хватит. И кто сядет на нары за срыв президентского обещания?

К сожалению, остается лишь горько шутить, ибо ситуация беспросветна.

Если армия останется единой, члены СНГ, похоже, перестанут ее финансировать. Никакое независимое государство не согласится гробить свой бюджет колоссальными расходами на содержание армии, которая ему, независимому государству, не подчиняется. И – более того – может быть использована против этого государства. Разделить армию – значит подчинить ее.

Под юрисдикцию России? Армия мечтает об этом вслух. Может быть, и Ельцину этого хочется. Но – невозможно. Бюджет всего Союза трещал от непомерных расходов на армию. В нее, а не в братские компартии, ухнула без возврата большая часть нефте-золото-алмазо-долларов.

Мы обанкротились на военных расходах. Россия содержать Советскую армию не может.

Этого Ельцин не сказал. Он, напротив, обещал 60 % военного бюджета в этом году направить на социальные нужды. Неудивительно. Советская власть привыкла кормить народ процентами, а вместо масла мазать на хлеб «отношение к 1913 году». Вкусно и питательно. А главное – дешево. Единственный минус: за семьдесят лет эта пища приелась до отвращения.

В справочнике «Народное хозяйство СССР за семьдесят лет» (1987) есть кофемолки и мясорубки, но нет ни майоров, ни генералов. Считать поэтому приходится на глазок.

Тем не менее прикинем. Еда подорожала в десять раз. На питание солдата отводилось около рубля. А теперь? Теперь это триста граммов хлеба.

В армии четыре миллиона. По десять рублей в день. За год выйдет больше четырнадцати миллиардов. Только на еду. А обмундирование, транспорт, бензин, оружие? Да и зарплату военнослужащим повысили почти вдвое (на 90 %).

Президент обещал сократить расходы на оружие (чтоб 60 % – на людей). Но тогда это будет безоружная армия[33]. Кому она нужна?

Если бы сейчас США напали на нас – для армии это был бы подарок. Вот! Мы же предупреждали!

Армия мечтает о мощном враге – в нем оправдание поставок, бюджета, самого существования войск и ВПК. Но мы видим, что и со слабым не могут справиться. Деревенские парни отбирают оружие у расквартированных по соседству регулярных частей.

Дежурный аргумент генералов: Америка напала на Ирак – видите, значит, агрессия возможна. Что ж, не выберем себе на голову Саддама Хусейна – не погонит он нас возвращать Финляндию «как неотъемлемую часть» – не накличем и бурю в пустыне. Саддам убил иракцев больше, чем интервенты. И советская власть убила своих больше, чем все агрессоры. Наш горький опыт, кажется, должен нас научить бояться внутренних конфликтов больше, чем внешних[34].

Гражданская война, увы, и доступней, и заманчивей, и дешевле. На заграничную бурю в пустыне денег нету. Для домашней войны не надо ни атомных подлодок, ни керосина для дальних бомбардировщиков. Парламенты СНГ не дадут рекрутов? Защитят своих парней от призыва? Что ж, подконвойно призывников не затянешь. Но беда невелика. Не обольщайтесь, президенты и парламенты, – для решения внутренних проблем офицерских полков хватит за глаза. А главное – никакие коалиции в наши дела не полезут.

Всегда есть драчуны. Нет чтоб книжки читать или девчонок тискать – он подбивает: пошли соседнему двору рожи намылим. Ему хочется – пусть идет. Зачем же снабжать его танками и пр.? Такие ребята должны иметь возможность наняться хоть к Фиделю, хоть к китайскому императору. Пусть везут свою агрессивность подальше от нашей земли и присылают детишкам честно завоеванную гуманитарную помощь.

Армия в нынешнем виде опасна не врагу, она опасна для своего народа. Несколько миллионов вооруженных, раздраженных, оскорбленных людей. Всю жизнь скитались по приказу: нынче здесь – завтра там. И, увы, почти нигде не снискали ни любви, ни уважения – только страх. Для аборигенов военный городок – это не только рабочие места, дороги, инфраструктура. Военный городок – всегда источник пьяных драк и нежелательных беременностей.

«Офицерское собрание» – звучит как «благородное собрание». Но… Правду говорят, что армия – единственное, что осталось от Союза. А главная болезнь бывшего Союза – непрерывная ложь и очковтирательство.

Десятки раз маршал Язов (и сотни тысяч раз более мелкие чины) на вопросы о дедовщине, самоубийствах с поразительным апломбом отвечал:

– Армия – часть общества, и число самоубийц на тысячу военнослужащих совпадает с числом самоубийств на тысячу жителей[35].

Может, и так. Но никто не возразил: мы спрашиваем о самоубийствах молодых парней. Среди них нет калек, нищих стариков, изнасилованных девушек, проворовавшихся директоров. Сравнивать, уважаемые генералы, надо не с «обществом», а с числом самоубийств среди двадцатилетних солдат США. Надо сравнивать с теми же, с кем сравниваешь число и технические характеристики танков и ракет.

Вот о чем не сказал президент России. Не рискнул, вероятно, помня о ненависти, которую армия испытывает к Хрущеву за «сокращение». А следовало бы сказать:

– Господа офицеры! Такая огромная армия для страны непосильна. И пусть это не покажется вам предательством – такая огромная армия стране не нужна. Мы бедны. Земля наша отравлена повсеместно, а некоторые, и немалые, территории стали зоной экологических катастроф. Ни одна страна Европы не хочет пускать к себе наших эмигрантов, даже когда они сами платят за билет и визу. Невозможно вообразить, что Швеция или Болгария потратят миллиарды долларов на завоевание наших пленных, которые им и даром не нужны. Увы, и двадцать лет спустя наше богатство не подтолкнет соседей к войне.

Предположим невероятное: что поляки, забыв о своих внутренних проблемах, превратятся в кровожадных агрессоров. Да, будет очень неприятно, если западная граница местами передвинется, и то, что полвека было Советским Союзом, опять станет Польшей. Но ведь и мы в 1939-м не спросили поляков.

Хуже того: захватив кусок Польши, мы отправили поляков на Колыму. Сейчас жителям «спорных» мест не грозит подобная участь. Режим в Польше (Венгрии, Чехословакии) не сталинский. Ни КГБ, ни колхозов, ни климата магаданского в Европе нет. Только председатель колхоза, председатель сельсовета и завклубом не хотят в Европу, ибо там не нужны.

Да, у нас есть опасные соседи на юге и юго-востоке. Надо реально посчитать соотношение сил и оставить разумно-достаточную оборону. И – всё.

Что поделаешь! Не вы первые, господа офицеры, оказались в таком положении. Здесь нет злой воли президента Горбачева, нет злой воли президентов СНГ. Это колесо Истории. И под него попадали и воины Римской империи, и солдаты Британской империи. Армии тех империй были не более виноваты, чем вы, а повелители были не глупее сегодняшних. И то, что происходит сейчас, – не предательство, но Судьба.

Здесь всего семьдесят лет назад уже была гражданская война. Десятки тысяч офицеров-аристократов (цвет русской армии!) погибли. Десятки тысяч офицеров-аристократов (цвет нации!) стали официантами и шоферами такси. В эмиграции. А здесь, на родине, с тех пор не было ни вежливых официантов, ни вежливых таксистов.

Оставьте мальчишеские замашки и обиды. Будьте взрослыми мужчинами. Ваша Родина-мать не может вас больше кормить. Теперь ваш сыновний долг – кормить ее.

…Ничего этого президент России не сказал.

Атлантида не всплывет

Россия, которую мы потеряли. Навсегда

21 мая 1992, «МК»

I

Бог посетил – смиренное выражение о постигшем кого-то бедствии.

В. Даль. Толковый словарь

Фильм Говорухина «Россия, которую мы потеряли» производит сильнейшее впечатление. Сердце щемит, горло перехватывает. Тяжесть, горечь и боль.

Фильм цельный. Монолитный. Не сюжетом (их много), не временной последовательностью летописи (забегает, возвращается, охватывая чуть ли не полтора века).

Фильм снят с одной точки. С одной мыслью. И мысль эта – трагическая. Беспросветная.

Говорухин снял пессимистическую трагедию. Он, судя по фильму, настоящий пессимист. Он не говорит позорных пошлостей. Точнее, он говорит о них как о деталях.

Нет будущего – вот главное.

В названии «Россия, которую мы потеряли» ощутимо присутствует «навсегда».

Сознавал ли Говорухин, но слова «потеря», «потеряли» – это из надгробного лексикона. Яма разверста, гроб опущен, честный сильный голос произносит скорбные прощальные слова о невозвратимой утрате.

И у чужака слезы навернутся – каково же родным?

Говорухин не историк? Конечно. Но и Пушкин не историк, а ради архива пугачевщины камер-юнкерский мундир терпел.

Условно (и безусловно) фильм делит нашу историю на «до революции» и «после революции».

До – почти всё прекрасно.

После – всё ужасно.

К сожалению, почти нечего возразить.

Говорухин не может точно назвать момент катастрофы. Момент «размазан» от февраля 1917-го до января 1918-го. От февральской революции (по учебникам – «буржуазной») к октябрьскому перевороту (по учебникам – «Великой Октябрьской социалистической революции»). И – смертная точка – январский разгром Учредительного собрания (по учебникам – «учредилки»).

Далее – лишь следствия. «Лишь»! Гражданская, террор, раскулачивание, лагеря, лагеря, лагеря. Уничтожение религии, интеллекта, духовного и физического здоровья. Строительство ГУЛАГа, ГЭС, ГРЭС, АЭС.

Только разоренные колокольни – жилище ворон – торчат из затопленной, заболоченной России.

Не раз голосом Говорухина звучит статистика. Царская Россия строила две тысячи шестьсот верст железных дорог в год. Коммунистическая – максимум тысячу пятьсот км[36]*. Экспорт масла давал больше, чем экспорт золота. Потери СССР на финской – 10:1. На Великой Отечественной – 14:1. На войне уложили тридцать пять – сорок пять миллионов. В мирное время (трудно удерживаться от кавычек) – шестьдесят шесть миллионов.

А сколько не родилось!

Демограф-француз в 1913-м считал, что к 1950-му в России будет триста пятьдесят миллионов жителей. На деле – двести.

Каин, где брат твой Авель?

Властители, где сто пятьдесят миллионов моих братьев?

Вы их съели. Без кавычек, буквально сожрали. Из кожи наделали себе наряды, костями замостили площади для октябрьских парадов.

И не кивайте на Гитлера. Единственное, что Говорухин упустил, – это ужасный факт, что именно наша власть сделала всё, дабы спровоцировать нападение Гитлера. А потом – не по-кутузовски (отступая, сохраняя армию), нет, по-советски – кидая под немецкие танки миллионы безоружных, раздетых, плохо обученных…

Фильм трагичен. Он – не классическая трагедия с ее катарсисом (Бог знает, что сие такое, но считается – как бы просветление духа: пускай ты умер, но капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец…).

Нет, фильм – трагедия ХХ века. Без катарсических просветов. Какой просвет в ледяном тумане Колымы? Какой просвет в дыму печей Освенцима? Поди разгляди.

Предтеча фильма – «Колымские рассказы» Шаламова. Беспросветные. Не рассказы, нет. Рассказ (новелла) – нечто художественное. Воображение, метафоры, вдохновение. У Шаламова – отчеты. Никуда не зовут. Никакого бодрящего катарсиса не дают (и не обещают). А кого такие рассказы просветляют – тот сволочь.

Несколько раз фильм Говорухина прерывали аплодисменты. Надеюсь, в эти мгновения автор корчился от боли и стыда.

Когда Говорухин (в кадре, с документами в руках) выяснил состав кровей В. И. Ленина: калмык-немец-швед-еврей… Перед тем как назвать еврейский компонент Ульянова, Говорухин (на экране) предупредил: «Внимание, антисемиты!» Понимал, как жадно некоторыми будет схвачено (схавано) именно это. И точно: весть, что Ленин на четверть – еврей, вызвала аплодисменты.

Чему обрадовались? Или прежде не знали?

Захлопало (в разных концах зала) всего лишь двое. И я поразился – мало! Два подонка на двухтысячный зал (а набилось, думаю, тысячи две с половиной) – это ничтожно мало.

И все же эти двое – мои соотечественники.

– Братья-подонки, – хочу сказать я им, – найдите у Сталина, у Мао, у Пол Пота еврейскую кровь, и тогда наконец ничто не поколеблет вашу чистую веру во всемирную жидовскую вину. Каин-то был еврей. А Авель – русский.

Но случилось и хуже. Человек сто захлопали, увидев жуткие кадры умерших с голоду детей. И это было необъяснимо. Чем восхитились? Смелостью Говорухина? Тут-то, я думаю, и скорчился он от стыда.

Ведь Говорухин – человек честный. Даже когда в российском купечестве видит сплошь ангелов да безупречных рыцарей.

Горького (за «Мать») Говорухин записал в очернители русских рабочих. А Островского (с тупыми, жестокими, лживыми толстосумами) куда записать? В очернители русского купечества? А Гоголя с Собакевичем, Плюшкиным – куда?

Но не жульничал, не подтасовывал Говорухин. Он – Однодум. Однолюб. Он так видит. У него так болит.

Спорить? Устраивать диспуты? Глупо, пошло и нет никакой охоты.

Прошлый фильм Говорухина «Так жить нельзя» вышел одновременно со сборником радостных демократов-публицистов «Иного не дано». Название сборника как бы само пристегивалось к названию фильма, из чего комичным образом получалось нечто совершенно гробовое, убивающее демсборник наповал: «Так жить нельзя, а иного не дано».

Есть смертельные ситуации.

В одной из них лягушка, упав в сметану, не сдалась, а барахталась, покуда не сбила масло. И вылезла! Оптимистка!

Врет паскудная лягушачья мораль. Обобщает-обещает-подтасовывает.

Оглянитесь. Разве ж в сметану мы упали? В жидком дерьме, в топком болоте: чем больше барахтаешься – тем глубже засасывает.

Есть иное мужество. Не лягушачье. Человеческое. Когда корабль тонет, а кругом не жюльверновский аквариум, но ледяные летейские воды, и шлюпок нет… Тогда капитан командует надеть чистые рубахи.

Умереть с достоинством – это очень неплохой выбор.

Могут ли Говорухина радовать аплодисменты? Будущего нет, а суета отвратна. Говорухин – смертник.

Это – по фильму, а по жизни? Думаю, от премии не откажется, и шампанского (водки?) выпьет, и в Париж прошвырнется.

Но это – его частная жизнь. И это нисколько не умаляет его труд, его картину.

…Перед началом Говорухин сказал краткую речь. Мол, не для интеллектуалов работал – им и так все известно, и делать выводы они умеют сами. Снимал режиссер картину для народа. Это, мол, лекция по истории. Хоть и пристрастная, но лекция. Чтобы просветить.

В финале, в бесконечном эпизоде Говорухин показал объект своих просветительских усилий. Народ. Тысячеголовая давка за пивом. Трехлитровые банки, двадцатилитровые канистры из-под бензина, сорокалитровые жбаны с-под молока. Кто – дерётся, кто – блюёт, а молодая пара с тупыми рожами, с бессмысленными зенками, отоварившись, бредёт от нас к горизонту. Видать, за билетами на «Россию, которую мы потеряли».

И вспомнился замечательный фильм Сергея Образцова «Кому он нужен, этот Васька?». Как дворовой собачке дядя Федя ножки отрубил. А коту Ваське глазки выколол. А ловцы стальной петлей Жучку удушили. А дети плакали.

По тем временам на «Ваську» надо было больше храбрости, чем теперь на «Россию». Ибо – о том же. О смертельно больном обществе. Но сделано было не в 1992-м демократическом, а в 1970-м тоталитарном (столетие Ленина).

Плакали дети в кадре. Плакали люди у телевизоров. Писали статьи. Однако…

Тот дядя, что собачке на глазах у детей ножки рубил, если и смотрел это кино, то, конечно, не плакал, а ухмылялся.

А кто плакал – тот и до образцовского фильма ножек не рубил, глазок не выкалывал.

…Подвез меня к Дому кино редакционный шофер с приятелем. Одному двадцать девять, другому тридцать лет. Еле-еле достал я им билеты. И после фильма подумал: вот, поговорим, узнаем мнение народа.

Матерное предстояло обсуждение.

Про Ленина, мать его! Про большевиков, мать их! Про коммунистический рай, мать его! куда провалилась (не вознеслась же!) Россия, которую мы потеряли.

Что прикидываться? Другая лексика не облегчит душу от беспросветной тяжести говорухинского фильма, весом в шестую часть суши, размером в тысячу утопших Атлантид. Тяжелая. Не всплывет.

Вышел, нашел машину. А они уже там. Сидят, курят.

– Ну, что скажете?

– О чем?

– Как о чем?! О фильме!

– А мы не досмотрели, ушли.

– …Давно?

– Давно. Минут десять-пятнадцать поглядели. Скучно. Не люблю я документальное кино, я художественное люблю, а документальное – ну его на…

– А вы? – спрашиваю другого.

– А я есть захотел.