Темнота в солнечный день

– Такое впечатление, что ты удивился, – сказала Марина, не изменившись в лице. – Будто хотел что-то сказать, да вовремя опомнился… Удивляешься, зачем мне книги? – Она словно бы посерьезнела, в голосе зазвучали то ли упрямство, то ли надежда, то ли все вместе. – А затем, что я верю: у врачей всё получится, я опять буду видеть. Потому и не оставила книги в Миусске, с собой взяла…

– Я…

– Да брось, проскочили. Я уже привыкла, что со мной люди сплошь и рядом оговариваются, ляпнут что-то не то, а потом им неловко. Митя, забудь. Ну, не подумал… Я все равно буду видеть. Так что не огорчайся, забыли. Я тебе всерьез благодарна, так помог…

– Могу и еще помочь, – сказал Митя, отыскав отличный предлог у нее задержаться. – Хочешь, книги расставлю?

– Неплохо было бы… А на смену тебе когда? Не опоздаешь?

Митя глянул на часы:

– К двум, а сейчас к одиннадцати. Успею, тут их не вагон…

– А я пока пойду чай поставлю…

Она ушла на кухню, а Митя развязал первый мешок. Работа и в самом деле много времени не заняла. Когда закончил, сделал окончательный вывод: примерно половина тех же, что у него. Кажется, вкусами тут схожи: и у Марины изрядно фантастики, причем подбор богаче: Беляева не два толстых тома, как у него, а восьмитомник, который ему пока что не удалось не то что собрать, но и начать, «Библиотека советской фантастики» целиком, все двадцать пять томов, белые с красным кругом и красные с белым кругом. А уж подбор маленьких толстых книжечек «Зарубежной фантастики» заставлял завистливо взвыть про себя: о паре-тройке в старом оформлении он вообще не слыхивал. Ничего удивительного: Марина на пять лет старше, значит, она и книги стала покупать на пять лет раньше, когда фантастика еще свободно лежала в магазинах. Митя еще зацепил краешком те сказочные времена, пионером девяти, а потом и десяти лет успел кое-что прикупить. Но «Оловянные солдатики» в «Зарубежке» ему попались в шестьдесят девятом, тоже свободно стояли на полке, – а вот чуть погодя фантастика куда-то запропала, как и всё интересное. Что новое, что в букинистическом – повсюду голимая тоска. Он слышал от знающих людей, что все мало-мальски интересное продавцы из подсобок не выносят, пускают через черный ход своим, подзадрав цену, понятно. С его зарплатой он мог бы себе это преспокойно позволить, да вот беда: в те круги не нашел еще тропинку. Там был другой мир – людей с высшим образованием, трудящейся интеллигенции и тому подобных белых людей. Его нынешний мир с тем решительно не пересекался, вот и получалось: и деньги есть, и тропинок нет. С подсобками продуктовых и знакомыми продавщицами винных обстояло гораздо проще: фемины как раз его круга, и попадал к ним через людей своего круга.

Покончив с книгами, он взялся за извлеченный из второго мешка газетный сверток, не такой уж толстый и увесистый, но приличной длины и ширины, уж явно не книги. Но поскольку он лежал вместе с книгами, явно имел к ним какое-то отношение.

Оторвав скреплявшую сверток полоску синей изоленты, Митя почувствовал то же самое, как если бы встретил в чужом районе кента. Причем ни о какой долгой разлуке с этим кентом речь не шла: у него дома лежало то же самое. Аккуратно вырванные из журналов фантастические романы: «Космические течения» Азимова и «Час быка» Ефремова, оба из старой, большеформатной «Техники – молодежи». Азимов в книжном виде вроде бы еще не издавался, а Ефремов лет несколько назад вышел, но невидимкой промелькнул мимо магазинных полок, а в обеих библиотеках такие же, как они трое, активные книголюбы давно Митю опередили…

Ага, и «Отель «У погибшего альпиниста» – у Мити он тоже был, из «Юности», понятно. Разница только в том, что у Мити все три так и лежали в папочке. Азимова с Ефремовым он в таком виде оставил по лености характера – взявшись перечитывать, попросту брал по страничке. А эти кто-то – видимо, сама Марина – старательно подшил и сделал обложки из плотной белой бумаги, по виду той же самой, на которой они в старших классах, на черчении, изображали всякую ерунду, совершенно не пригодившуюся потом в жизни, – за исключением Колобка. Тот пошел в автодорожный техан, а у них там было черчение. Ну точно, такая же бумага: для Стругацких хватало одинарных листов, а для Азимова с Ефремовым обложки аккуратно склеены из двух, на которых аккуратным почерком – тоже наверняка Марининым – написан черной шариковой ручкой автор, название и год. Только на двух – на обложку «Часа быка» приклеена прекрасно ему знакомая обложка одного из номеров «ТМ» за шестьдесят седьмой год: кто-то из главных героинь (там не написано, которая), ошеломительно красивая деваха в скафандре без шлема. Митя, откровенно говоря, предпочел бы рисунки к другим эпизодам – там, где у Ефремова его обалденно красивые героини преспокойно появляются обнаженными. Что у них в далеком будущем считается вполне приличным. Только речь-то о далеком будущем. В нашем советском настоящем еще позволяется писателю писать, что героиня появилась обнаженной, а вот соответствующих рисунков фиг дождешься. Был в журнале, правда, один-единственный, но в какой-то такой манере, что даже и неинтересно. И Митя в который раз с легким сожалением подумал: хрен нам дождаться путных иллюстраций к Ефремову. Или не стоит загадывать? Появились же в советских фильмах последних лет голенькие девахи. Может, и с рисунками в книгах будет послабление… Надо верить и надеяться, надежда умирает последней…

Ну а Стругацких он, даже возникни такое трудолюбивое желание, не смог бы подшить по причинам чисто техническим. Марина, судя по всему, аккуратненько распотрошила номера «Юности», так что остались довольно широкие поля. У Мити получилось чуточку иначе: «Технику – молодежи» он в свое время честно покупал, а вот для того, чтобы обрести Стругацких, пришлось пустить в ход кое-какие навыки активного читателя. Среди их троицы только он этим баловался – не так уж часто, потому что риск запороться был гораздо выше…

В областной библиотеке был на втором этаже читальный зал, а в его конце еще один, гораздо меньше, столиков на восемь, с застекленной двустворчатой дверью. Там и занимались, обложившись книгами и делая выписки, студенты аюканских вузов и теханов. Митя туда наведывался часиков в десять утра, к открытию библиотеки, когда всякий почти раз оказывался единственным сидельцем в зальчике. Да и садился у стены, где его из общего зала мало кто видел. В записной книжке у него лежало новенькое бритвенное лезвие. Для пущей конспирации он обычно заказывал несколько книг, которые мог бы взять почитать только студент, а в довесок к намеченному в жертву журналу – взятые наобум номера еще двух-трех. Ну а дальше было совсем просто. Когда Митя уходил, с ним вместе бесследно улетучивалась тоненькая стопочка журнальных страниц – прятать их под свитер было даже гораздо удобнее, чем книгу. Так что он оставался неуловимым книжным пиратом. Обнаружив недостачу страниц, библиотекарши ставили на соседние с вырезанными штамп «Утрачено» – чем и кончалось. Возьми он одну только «Юность», чья-нибудь бдительная головушка могла кое-что запомнить и сопоставить. А так нужный журнал оказывался в немаленькой стопе, что должно было надежно сбить библиотечных пинкертонш со следа…

– Митя, что-то ты примолк… – раздался за спиной голос Марины.

– Да так, зачитался кое-чем, – сказал он чистую правду, поставив на место «Хищные вещи века».

Ее тоже не удавалось пока раздобыть, а перечитал бы с удовольствием. Можно попросить у Марины, она наверняка даст, но не стоит лишний раз напоминать о слепоте, о том, что сама она читать не может…

– Принимай работу, хозяйка, – сказал он. – Отделано в лучшем виде.

И тут же выругал себя за то, что все-таки прокололся: как она оценит работу, если ничего не видит? Хорошо еще, Марина явно не придала значения его словам. К полке шагнула уверенно, уже освоилась с квартирой, но, оказавшись близко, заранее выставила вперед руку – ну да, не привыкла еще к расстановке мебели…

Провела кончиками пальцев по корешкам, по верху книг:

– Митя, ты молодец, аккуратно так расставил… – В ее голосе явно звучала упрямая надежда: – Я все равно потом перечитаю!

Как обнаружилось, они могли бы не один час проболтать о книгах и о писателях, но опять-таки не стоило лишний раз ей напоминать, что сама она читать не может.

– Столько благодарностей накопилось…

– Да ерунда, – сказал Митя. – Чего не сделаешь для очаровательной девушки? Вот звезду с неба я бы не взялся – высоковато и звездолета нет…

Марина улыбнулась, став еще красивее:

– Ох, Митя… Есть подозрение, ты известный шарлатан насчет дамских сердцов… – И торопливо добавила: – Это я не в обиду, это…

Митя оглянулся на восьмитомник Шишкова – в точности как доставшийся ему от отца: толстые темно-зеленые тома, корешки украшены рядком тускло-золотых, выцветших от времени угольников острым концом вниз.

– Мы в институтах не учились, но «Угрюм-реку» читали и перечитывали. Так что помню, откуда это… Марина, а куда положить журнальные странички в обложках? На полку по высоте не влезут…

– Положи на книги, как они у меня всегда лежали.

– Сама обложки клеила?

– Ага.

– Красивый у тебя почерк, совсем не учительский. Учителя обычно пишут как курица лапой – у них столько писанины бывает…

– Ну, я тогда даже не студенткой была – старшеклассницей… А потом почерк и впрямь испортился – столько писанины…

– Забавно…

– Что? Что я тоже старшеклассницей была или что у меня почерк испортился?

– Да нет, я про другое, – сказал Митя. – У меня «Отель» тоже из «Юности». Когда он вышел, я в девятом учился, за журналами особенно не следил, регулярно покупал только «Технику – молодежи» и «Крокодил». «Отель» был в трех номерах, а мне попался последний, с окончанием. И что интересно, первые две части уже как-то и не тянуло искать – из окончания и так примерно ясно, что в первых двух было. Потом достал, прочитал, но всё равно уже не то. Третьего было достаточно. Первый раз у меня со Стругацкими такое. Так ведь это еще не конец – недавно точно так же было с «Миллиардом»…

– С каким миллиардом? – недоуменно спросила Марина.

Митя сообразил, что все же прокололся, и сконфуженно замолчал.

– С каким миллиардом? – повторила Марина.

В очередной раз выругав себя, Митя сказал:

– Я «Знание – сила» как-то не особенно и покупаю, а в тот вечер, когда уходил со смены, купил в киоске, у нас на Главпочтамте. А там – хопа! – новый роман Стругацких. «За миллиард лет до конца света». Штука, конечно, сильная, как всегда у них. Только получилась несуразица: роман шел номерах в пяти или шести, и мне опять достался последний, с окончанием. Я особо не переживал: оказалось, что и там в последнем номере примерно ясно, что там происходило. Вот…

– Снова пришельцы?

– Нет, там даже завлекательнее всё. Долго рассказывать…

Золотая идея в голову стукнула – удачнее некуда! И только что сделанный промах загладить можно, и есть предлог с ней лишний раз увидеться – крайне убедительный предлог, железный…

– Хорошая мысль на ум пришла, – сказал Митя. – Могу пораньше подъехать завтра, за часок до новоселья, и вслух тебе почитать. Там всего-то несколько страниц…

– Ой, хорошо бы! Только я тебе сказать совсем забыла… Новоселье придется на послепослезавтра перенести.

– А что так? У тебя дела какие-то?

– Какие у меня дела… – бледно улыбнулась Марина. – Тоня приболела. Единственная, с кем я тут более-менее познакомилась. Тоже учительница, только не слепая, а слабовидящая. Она в горсуде живет, не здесь. Муж к завучу приезжал… Как раз послепослезавтра у нее больничный кончится. А то мне и пригласить больше некого, только тебя и завуча…

В общем, складывалось удачно: он как раз с Юлькой договаривался насчет кино на сегодняшний вечер и теперь ломал голову, какой бы благовидный предлог для Юльки придумать, – новоселье у Марины было гораздо завлекательнее. А всё неожиданно и уладилось без его участия, не придется Юльке врать про внеочередную вторую смену: что неожиданно заболел кто-то из почтарей и заменить пришлось…

– Тоже не конец света, – сказал он с ненаигранной бодростью. – Всего-то навсего приеду к тебе завтра после смены и посчитаю. Ты как, не против?

– Очень даже не против. Вот только… Митя, а то, что ты со мной так возишься, тебе самому ни в чем не мешает? Дела какие-то, личная жизнь…

– В том и печаль, что ничего подобного. Как в песне из какого-то кино, забыл, из какого: позабыт-позаброшен, с молодых-юных лет, я остался сиротою, счастья-доли мне нет… Или, если по Стругацким, – какие у нас, змеиное молоко, братья? Мы сами-то еле живы…

– Врешь ведь. – Марина улыбалась определенно не без лукавства. – Или немножко прибедняешься, змеиное молоко. Язык у тебя подвешен, и парень ты, надо полагать, симпатичный. Неужели нет?

– Да, говорят, симпатичный, – пожал он плечами. – Но вот на данный исторический отрезок нет у меня никакой личной жизни. С каждым может случиться.

– А голос у тебя, такое впечатление, ничуть не грустный. Значит, никаких трагедий в личной жизни? Тайм-аут просто-напросто?

– Ага, вот именно, – сказал Митя. – Просто-напросто тайм-аут.

И ведь нисколечко он землячке-русалке не врал. Не было у него на данном историческом отрезке ничего похожего на личную жизнь в полном смысле этого слова. Лорка – все-таки не личная жизнь, скорее уж «Скорая помощь» или служба быта. С Юлькой всё совершенно туманно, да и годочками она не подходит под категорию «личная жизнь» – так, баловство. Вика из ЗЗ – тоже скорее уж служба быта, да и нет ее в городе, приедет к самому перовому сентября – ей из Миусска сорок минут на автобусе… В некоторых смыслах и впрямь сиротинушка, а?

– Везет тебе, – сказала Марина чуть грустно. – Когда захочешь, тогда тайм-аут и берешь…

Опять напоролся, сам того не ведая… Ну, она, кажется, не особенно и запечалилась – так, взгрустнулось мимолетно…

– Так я завтра подъеду после работы?

– Подъезжай… сиротинушка.

Голос у нее опять был вполне веселый и беззаботный.

Часа через полтора, минут через десять после часа смены, Митя верхом на мотоцикле, с солидной пачкой телеграмм в висевшей на руле казенной сумке, проехал от Главпочтамта до универмага по улице красного партизанского командира Щепочкина, на светофоре повернул налево и, миновав пару кварталов, заехал во дворы. И вошел в гиперпространство. Да, именно так – посреди стотысячного советского города тысяча девятьсот семьдесят шестого года вошел в гиперпространство. По крайней мере, он это именно так для себя называл более десяти лет – как ему казалось, подобрав очень удачное название.

Что такое гиперпространство, любителям фантастики известно прекрасно. Столь же обычная вещь в фантастике, как в производственном романе – передовой токарь или сталевар. Звездолет с бравыми космонавтами, жителями далекого (или не особенно) будущего, счастливого (если дело происходит в советской фантастике) или не особенно и счастливого, а то и вовсе жутко неприглядного (если действие разворачивается в пессимистической и упаднической фантастике западной) привычно и рутинно врубает движки с красивым мудреным названием (красота и мудреность зависят от фантазии писателя) – словно водитель автобуса переключает скорости. И через некоторый срок, от нескольких минут (романтики Стругацкие) до нескольких суток (более приземленный Карсак) оказывается за тридевять миров, на невообразимом расстоянии от родной Земли, которое меряют уже не километрами, даже не миллионами километров, а световыми годами.

Большинство жителей Аюкана искренне полагают, что попасть из одной части города в другую, разделенных железной дорогой, можно только через два виадука. Некоторое количество тех, кто живет возле железки, в курсе, что можно попросту перебежать через рельсы во множество мест. Есть еще и те немногие, что знакомы с третьим путем. На задворках кирпичной девятиэтажки меж рельсов уложены вровень с ними капитальные деревянные брусья. Машина там не пройдет, а мотоцикл – запросто, потому этот путь и знаком едва ли не всем аюканским рокерам. Так гораздо удобнее, чем перетаскивать мотоцикл через рельсы, – и тяжеленько, и поезд может вынырнуть в любую минуту.

Словом, по мнению Мити, – чистейшей воды переход через гиперпространство, когда не даешь крюк в несколько километров, а попадаешь из точки А в точку Б за минуту. Впрочем, он с этим столкнулся еще в детстве, в Миуссе, а поскольку уже тогда, в десять лет, начинал читать фантастику, то и окрестил это явление гиперпереходом. Так уж география сработала: зимой, когда лед на Протоке лежал толщиной метра в три, с левобережья можно было попасть в центр города в два счета – в отсутствие льда приходилось для этого прошагать километра три до единственного моста.

Ради въедливой точности можно уточнить, что подобное знание хитрых аюканских дорожек облегчало жизнь не одним почтарям, а всем аюканским рокерам вообще. За примерами далеко ходить не нужно – на Геологической, во дворе двухэтажного дощатого дома, есть в конце вымощенный досками проходик; если смотрит со стороны человек несведущий, не знает, куда он ведет. А вот многим рокерам давно известно: если на первой скорости метров тридцать пропетлять, выскочишь на широкую улицу в неожиданном месте. А потому проход, достаточно широкий для того, чтобы по нему прошел мотоцикл, с незапамятных времен используется, если нужно оторваться от севших на хвост гаишников. Слишком им далеко объезжать кругом. Правда, и аюканские гаишники все подобные местечки отлично знают, оттого и стараются не пустить туда рокера, за которым гонятся. Состязание умов, короче говоря…

Митя управился быстро, а потому уже через час с опустевшей сумкой подкатил за сигаретами к магазину. Снимая на ходу шлем, поднялся на высокое крыльцо. В очереди пришлось торчать минут пять. Кроме сигарет, там торговали еще и соками в разлив, так что приходилось ждать.

Спустившись с крыльца, он ничего плохого не заподозрил. И только подойдя вплотную, разглядел. Не сдержав отрицательных эмоций, прокомментировал увиденное громко и насквозь матерью.

Черный, с винтовой нарезкой хвостик свечи зажигания оказался на всеобщем обозрении, торчал нелепо и жалко, выглядел еще неприличнее, чем голая женщина средь бела дня на центральной улице. Какая-то сука сперла бронепровод, явно для собственных надобностей. Вывинтить его из магнето – плевое дело, а сдернуть эбонитовый колпачок со свечи – и вовсе секунда. Деталька простая, как две копейки, но в мотоциклетном движке одна из важнейших. В «Спорттоварах» днем с огнем не найдешь, ввиду копеечной стоимости под уголовную статью «Мелкая кража» если и подпадает, то возиться с этим никто не будет. Особых примет бронепровод не имеет, как куча подобных мелких деталюшек, важных и незначительных, не пронумерован. Ищи ветра в поле. Застань Митя стервеца на месте, непременно дал бы в торец, но теперь где ж его искать? Шагает себе восвояси с бронепроводом в кармане…

Не было печали… Рядом остановилась дебелая тетка с хозяйственной сумкой и с ходу стала разоряться насчет напрочь испорченной современной молодежи, нецензурно выражающейся средь бела дня, старших не уважающей, патлы отрастившей да вдобавок нацепившей срамные юбки до пупа – вот уж что к Мите никак не относилось. Мрачно глядя на активную общественницу, Митя отнюдь не вполголоса ее послал туда, куда она явно не собиралась. Окинув его опытным взглядом скандалистки из длинной очереди, тетка быстренько поняла, что с критикуемого там и слезешь, где сядешь. И удалилась безусловно не по указанному адресу, но все же с глаз долой, ворча что-то насчет милиции, которую не грех бы вызвать.

– Доцент, ты чего это в общественном месте матом разговариваешь? – спросили сзади отнюдь не сурово, а где-то даже и весело.

Митя раздраженно обернулся, уже узнав голос. Ну конечно, там стоял возле служебного мотоцикла старшина Талашко – обветренная усатая будка, косая сажень в плечах, белые ремни поверх формы, белый шлем с выпуклым гербом Советского Союза. Старый знакомый всех аюканских рокеров по прозвищу Дракон Дорожный, или просто Дракон (с Карпухой было проще, а вот какое прозвище придумать от фамилии Дракона, никто пока не догадался).

Нужно сказать, что аюканские рокеры старшину, в принципе, уважали, считая не врагом, а достойным противником. Будучи изрядно умудрен житейско-служебным опытом, на жизнь он смотрел правильно: прекрасно понимал, что абсолютно все нарушения под корень извести невозможно, – раньше умом сдвинешься. А потому прощал мелкие, вроде езды без шлема, но за те, что посерьезнее будут, карал нещадно.

– Да вот… – сказал Митя, взглядом показав на оголившуюся свечу.

Самое скверное в случившемся было то, что мотоцикл теперь придется переть своим ходом сначала до Главпочтамта, а потом и домой – всего километра три. И остаток смены провести в пехоте. А потом самое малое пару дней искать бронепривод по кентам и знакомым – все это время опять-таки работая пешком. Мотоцикл на нейтралке толкать – не тяжий труд, но очень уж неудобно его вести за рога, скособочась… Кто попадал – тот поймет.

Талашко присмотрелся, покивал понятливо:

– Попятили?

– Нет, сам погулять пошел… Облезешь теперь искать…

– Это точно. Дней несколько пешочком походишь.

– Так ведь работать… – угрюмо сказал Митя.

– Вот за работу я вашу банду чуточку и уважаю и стараюсь лишний раз не щемить, – серьезно ответил Талашко. – Мороз не мороз, ливень не ливень, а вы всегда на маршруте. Не для забавы рассекаете, а для пользы населения… По себе знаю, сколько раз вы мне телеграммы в любую погоду таскали… Кто стебется в дождь и грязь…

– Наша доблестная связь, – мрачно закончил Митя.

– Вот… Ради твоей работы и выручаю. Кати белоруса, землячка моего, до нас и ставь возле крыльца, уж от нас-то никуда не денется. Я как раз смену сдавать, скажу дежурному; мотоцикл там по делу. А потом давай на штрафплощадку. Ты к ней дорогу знаешь, как к себе домой… Там в углу с зимы стоит «сто шестой». Мужичок, чей транспорт, сразу не забрал – как раз новый купил, а этот уже доходит. А в апреле на рыбалке утонул – полез рыбачить на лед, а тот уже подтаял, вот и ухнул… Жена забирать отказалась, говорит, не нужна ей эта рухлядь. Баба не бедная, винным магазинчиком на нефтебазе заведует, так что копейку не считает. С учета мы его сняли, а дальше сплошная морока: пока баба официальный отказ не напишет, пока все прокрутится, еще сто лет пройдет. Короче, сторожу я от дежурного звякну. Придешь, снимешь бронепровод.

– Ну, спасибо, тарищ старшина, – сказал Митя искренне.

– Не ради тебя, лоботряса, а для ради бесперебойной работы Министерства связи. Попадешься на чем-нибудь, все равно штрафану.

– Да знаю… За мной пузырь, а? Это я не взятку…

– Попробовал бы кто мне при исполнении взятку сунуть, я бы его личностью по асфальту повозил… А тут, точно, не взятка. Только возьми хорошей водовки, а не тех чернил, что вы по малолетству глотаете. Где живу, знаешь, меня не будет, жене сдашь или Ксюшке, я им скажу… – Он немного посмурнел лицом. – Вот и, кстати, о Ксюшке. Добрые люди сказали, тебя позавчера с ней возле пельменной видели и что-то ты ей с улыбочками-прибауточками на уши вешал… Было дело?

– Ну, деревня! – с досадой сказал Митя. – На одном конце пернешь, на другом ворчат… Было дело. Только я без всякой задней мысли. Просто тормознул язык почесать, гадом буду. Женщин у нас и так хватает, на фига к школьницам вязаться…

– Женщин… – фыркнул Талашко. – У вас, сопляков, пока что не женщины, а честные давалки, такие же мокрохвостые, как вы. А настоящей живой женщины ты еще в руках не держал… Короче, смотри у меня. Еще раз тебя возле Ксюшки увидят, по горотделу бегать не буду. Подловлю в тихом месте и настучу по организму качественно. – Он ухмыльнулся в усы. – Ты ж потом не побежишь жалобу катать на милицейский произвол? Нормальному пацану в падлу…

– Не побегу, – мрачно согласился Митя.

– Вот… В общем, Ксюшку обходи стороной. А то я одного тут уже воспитал. Он не из ваших, так что вы еще не слышали… Ну, я поехал. На штрафплощадку позвоню. Будь!

Он взгромоздился на желто-синий мотоцикл, завел мотор и бодро затарахтел в сторону областной ГАИ. Вслед заботливому папаше Митя смотрел с легкой усмешечкой: ох, не там искал Дракон Дорожный, не там… С красоточкой Ксюшкой Талашко Митя и в самом деле просто почесал язык без всяких задних мыслей – чересчур чревато было бы лезть с такими к единственной и любимой доченьке Дракона Дорожного, которой скоро предстояло пойти в десятый: действительно, может нехило настучать по организму, а потом ловить на дороге за любую мелочь. Другое дело, что, по точным данным разведки, Ксюшку Талашко уже два раза видели на заднем сиденье желтого «ИЖ-Спорта», которым рулил какой-то хмырь несколькими годами их всех постарше. По оценкам, рожа у хмыря была наглая до невозможности – так что, если такой Ксюшку всерьез фантазирует, у них там до всякого дойти могло. Ну конечно, никто из них к числу тех самых «добрых душ» не относился, так что не стал бы ябедничать Дракону насчет отличницы, комсомолки, спортсменки, целеустремленно идущей на золотую медаль, но, похоже, удачно совмещавшей учебу и личную жизнь, в противоположность иным зубрилкам…

Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Через часок будет с бронепроводом. Сторож на штрафплощадке – тот еще экземпляр, с каждого, кто, показав квитанцию на оплаченный штраф с пометкой дежурного ГАИ, забрал двухколесного друга, тряс полтинник в свой карман, и ему давали, чтобы не портить отношений. А за бронепровод, пожалуй, и на пузырь сдерет – ну, дело того стоит, смешная плата за возможность уже через часок вновь помчать с ветерком…

Придя в самое хорошее состояние духа, Митя повесил шлем на руль, включил нейтралку и покатил мотоцикл – до ГАИ было рукой подать.

Как и планировалось, Митя билеты не покупал на последний ряд и в темном зале не позволил себе никаких вольностей, даже самых мелких, чтобы не спугнуть раньше времени. Вдобавок Юлька, в отличие от него, «Генералов песчаных карьеров» смотрела первый раз, а потому таращилась прямо-таки завороженно, не видя ни его, ни парочку впереди них, которая как раз вовсю следовала старой поговорке: «Темнота – друг молодежи».

– Ты что насупилась? – спросил Митя, когда они вышли на улицу.

– Девушку жалко.

– Ну да, конечно. Только ведь успела перед смертью разок романтической мужской любви попробовать…