Темнота в солнечный день

– Ну, Мить, ты пошляк…

– А я-то при чем? Сама только что видела в цвете и на широком экране, как чувак ее раздевал лирически…

– Все равно пошляк. У них была такая красивая любовь…

Митя, чтобы избежать дальнейших обвинений в пошлости, не стал с Юлечкой делиться кое-какими соображениями, в свое время высказанными их кодлой после того, как первый раз посмотрели «Генералов». Были сильные подозрения, что настоящие бразильские беспризорнички, уголовнички юные, в жизни далеко не так душевно, как в кино, обошлись бы с попавшей к ним красивой девочкой. Тем более что и в кино были прямые упоминания открытым текстом про то, что девочек положено пускать по кругу. Черт его знает. Мог и в жизни объявиться такой вот благородный Педро. Как говорилось в другом фильме, уже советском, в Бразилии много всяких Педров. Имелись сильные подозрения и по другому поводу. Очень уж чистыми киношные беспризорники выглядели, очень уж аккуратно подстриженными. Никто из них беспризорников в жизни не видел, но вряд ли они при их образе жизни фроляют такими уж чистенькими…

Было вовсе не холодно, но Юлька зябко поежилась:

– Как они там живут – ужас… У нас такого не бывает…

– Да уж, – поддакнул Митя искренне.

Сама мысль о том, что в Советском Союзе могут завестись беспризорники наподобие только что виденных бразильских, была настолько дикой, что обсуждению не подлежала.

И они пошли дальше, не спеша, по широкой улице, с одной стороны застроенной частными домами, а с другой перекрытой длиннющим бетонным забором – автоколонна, что тут гадать. Митя и сюда возил телеграммы – как и на любое здешнее предприятие. Шли по-пионерски – бок о бок, даже за руки не взявшись. Смеркалось, и уличные фонари уже зажглись – в этой части города не те яркие на бетонных столбах, что за виадуком, а тускловатые, просто-напросто сильные лампочки, висевшие под жестяными колпаками на старых деревянных столбах, снабженных косой подпоркой из такого же потемневшего бревна. И безлюдная улица, и сумерки юношеской гиперсексуальности благоприятствовали. Ровесницу Митя давно бы приобнял, пусть это свидание и первое, но с Юлькой приходилось вести себя деликатнейшим образом – Сенька ее соседку Женечку легонечко прижал только свиданке на пятой – правда, сопротивления не встретил, наоборот, кое-какой опыт у Женечки обнаружился, стандартный для ее годочков. А потому и он уже прикинул планы легонькой разведкой боем. Благо здешние места знал хорошо и по дороге к ее дому имелось целых два подходящих плацдарма.

Поскольку такая вот пионерская прогулка смотрелась для него чуточку скучновато, Митя принялся насвистывать недавно прозвучавшую с экрана мелодию, а там и пропел:

Печально чайки над волной кричат…Сюда пришли твои друзья…

– Ой, это же из «Генералов» мотив!

– Он самый.

– А слова откуда?

– Сегодня парни откуда-то приперли. Подобрал кто-то русский текст, только не к той песне, что в начале, а к той, что поют, когда Дору везут в море хоронить. Потом выучим, я тебе спою, а пока и сам даже первого куплета не запомнил… Что там такое, что ты так смотришь?

– А это наши, из класса, – сказала Юлька. – Они там всегда сидят. Давай с ними посидим чуточку?

– Давай, – кивнул Митя.

Интересно было посмотреть, что там у нее за компания. Он спросил в чисто шутейных целях:

– А ваши мне по чавке не настучат за то, что с тобой я заявился?

– Да что ты, – совершенно серьезно ответила Юлька. – Они там все должны быть со своими девушками. И я ни с кем не ходила… я вообще почти ни с кем не ходила, только в кино, как сейчас с тобой. Пошли смело, ты не бойся.

– Спасибо, Джульетта, успокоила, – сказал Митя, старательно подавив вполне естественное желание жизнерадостно заржать на всю улицу. Вот уж спасибо, успокоила. А то бы мог всерьез испугаться, что эти шманки[32] могут ему настучать по чавке. «Свои девушки», надо же. Торопится жить молодое поколение, все у них, как у больших… по крайней мере, так они сами думают.

Когда они подошли поближе, Митя расслышал звяканье гитары, чуточку расстроенной. Шансонье, конечно же, пребывал в том возрасте, когда голос ломается, то и дело сбивался с баска на тенорок. А уж что пел…

Может, мы обидели кого-то зря —календарь закроет желтый лист.К новым приключениям спешим, друзья,так прибавь-ка ходу, машинист…

Очаровательно, подумал Митя с нешуточным превосходством. «Голубой вагон», песенка из мультфильма про крокодила Гену и Чебурашку. Они бы еще «Спят усталые игрушки» затянули с неподдельным чувством. Сбацай они что-нибудь из «Бременских музыкантов», было бы повзрослее.

Знал он и это место – длинная деревянная контора ОРСа автоколонны, – сюда телеграмм приходило гораздо больше, и шли они гораздо чаще, чем в саму автоколонну. В основном насчет разгрузок-перевозок – на то они и ОРС. Вдоль всего фасада тянулась крытая галерея с лавками – в рабочее время, он прекрасно знал, сюда подъезжало немало машин, и шофера тут и сидели, чтобы не толкаться в коридоре конторы. А вечером, надо полагать, тут устраивались шманки – сам он вечером тут оказался впервые и подробностей здешней жизни после заката не знал. Ну конечно, место удобное: ночного сторожа нет, гонять молодое поколение некому, сидеть есть на чем, а в дождь – крыша над головой. Что там говорила очередная красоточка бригадиру Жерару? «Если ночь будет ясная, мы встретимся под дубом, а если пойдет дождь, мы встретимся в хлеву». Примерно так и здесь обстоит. Надо признать, место выбрали умно.

Вдоль галереи стояла наглядная агитация, тоже старая знакомая – большие матерчатые щиты в рамах на двух тонких ножках. На каждом огромными буквами и цифрами значились ежегодные государственные расходы бюджета СССР: больше всего на промышленность и сельское хозяйство, поменьше на здравоохранение, еще меньше на образование науку и культуру, всего ничего – на оборону. Что было прокомментировано соответствующе: «СССР – самая миролюбивая страна в мире».

Вот только наглядная агитация размещалась здесь уже давненько (кто-то говорил, что это расходы на позапрошлый год), а потому изрядно пострадала от времени и дождей со снегопадами – краска выцвела, там и сям облупилась. В центре Аюкана и на главных улицах в преддверии круглого юбилея Великого Октября, до которого еще шагать и шагать, уже заменили на новехонькие все лозунги, транспаранты и портреты, а здесь, на окраине, этим явно собрались заниматься в последнюю очередь.

На галерею Митя вошел следом за Юлькой не без любопытства. Представшая его взору картина ничем не отличалась от его посиделок в восьмом классе и летом после окончания такового: два чистеньких мальчика, одетых по моде, один с гитарой, две девочки в мини-юбках и легких осенних куртках. Гитара замолчала, Юльку приветствовали радостно, как свою, а на него уставились с выжидательным легоньким удивлением.

Юлька сразу же стала их знакомить. Имена, самые обыкновенные, Митя запоминать не стал: не собирался ни с мальчиками тесно общаться, ни с девочками дружить. Сам он представился солидно:

– Дмитрий Иваныч.

Ситуацию просек моментально: молодое поколение планировало вечерний отдых по полной программе (исключая, надо полагать, тот вид спорта, что у людей постарше, вырожденцев, именовался «вольной борьбой в койке»). На скамейке между девочкой и мальчиком стояла белая пластмассовая кружечка, лежали конфеты, а под скамейкой стояла бутылка болгарского красного сухача – нетронутая, с пробкой в горлышке, только покрышка из гибкой пластмассы снята. Ага, вон она, тут же под скамейкой валяется.

– Так, – сказал Митя. – Употребление спиртных напитков несовершеннолетними…

Как они спиртной напиток раздобыли, ребуса не представляло: один из шманков на свои годы и выглядит, а вот второй смотрится постарше, вполне может и в кино пройти на фильм «Детям до шестнадцати», и продавщице в винном отделе сказать, что у него уже паспорт есть, только он его дома забыл – кто с собой паспорт таскает? Даже если продавщица что-то заподозрит, вино отпустит – ей план выполнять надо. Они в восьмом классе так и поступали: когда наступал момент, стихотворно именуемый «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?», в ларь отправляли того, кто старше всех выглядел.

– Да ладно, я не участковый, – сказал Митя с ухмылочкой. – А что ж пузырь не раскупорили?

Мальчик с гитарой растерянно пожал плечами:

– Я ж не знал, что там пробка. Как ее достать, непонятно. Не пойдешь же домой за штопором, предки возникнут…

Детский сад, точно, подумал Митя. Впервые в жизни столкнулись с болгарским вином, у которого пробку под покрышкой не видно. И как поступить без штопора, понятия не имеют.

– Предки – это такой народ… – понимающе кивнул он. – Глухие к нуждам подрастающего поколения… А без штопора никак?

– А как?

– Учитесь, пока я жив, – наставительно сказал Митя. – Ну-ка…

Он взял бутылку, присмотрелся, достал из внутреннего кармана куртки блокнот в твердом переплете и шариковую ручку, как раз в расчете на такие вот случаи игравшую роль орудия двойного назначения: не те, что развинчиваются пополам и ломаются частенько, а длинная, сплошь из твердой пластмассы, только заверточка на конце, небольшенькая, изрядное насилие выдержит.

Привычно выбрав место, Митя приставил тот конец, что с шариком, к пробке, а второй плотно прижал блокнотом и два раза по нему крепко припечатал раскрытой ладонью. После первого удара пробка ушла в горлышко, после второго – провалились в бутылку. Молодежь на него таращилась так удивленно, словно он был стариком Хоттабычем, извлекшим из воздуха верблюжий караван.

– Дядьке нальете капельку за науку? – спросил он.

Дождавшись утвердительного кивка, наполнил чашечку – снова сноровисто, чтобы плававшая в вине пробка не закупорило горлышко, – как истинный джентльмен, подал сначала Юльке вместе с конфеткой. Выпила она, как компотик, – ну конечно, не первый раз в молодой жизни, – откусила конфету. Сам Митя взять конфету и не подумал: в его годы как-то и несолидно было чем-то закусывать грамулек сто болгарской слабенькой кислятины. Молодежь радостно принялась отравлять юные организмы спиртным, строго под конфетку.

Сидевший рядом с Юлькой и наблюдавший эту оргию Митя ощутил натуральный прилив ностальгии по безвременно ушедшей юности. Их класс сабантуйчик почище этого впервые устроил даже не летом после обретения свидетельств – на Восьмое марта. На большой перемене торжественно вручили девчонкам открытки и пластмассовых лошадок, красивых, но дешевеньких (откуда у них тогда деньги?) – как говорится, дорог не подарок, а внимание. А потом уговорили классную разрешить им ближе к вечеру устроить маленький праздник в классной комнате, в пустой школе.

Классная согласилась, не подозревая ничего плохого и будучи плохо осведомлена о внутриклассных тайнах. Кто-то припер магнитофон, тяжеленную бандуру, еще катушечный, и сначала все шло как нельзя более чинно: попивали газировочку под пирожные, танцевали шейк и казачок. Через час классной надоело там торчать, и она, убедившись, что всё благопристойно, отправилась домой, наказав дольше десяти вечера не засиживаться и отдать ключ от класса дежурной техничке.

После ее ухода настоящее веселье и началось. Двое выглядевших самыми старшими, прихватив заранее спрятанные в шкафу с наглядными пособиями сумки, помчались в ближний магазин. Трое навестили не запиравшуюся на ночь школьную столовую и позаимствовали десятка два стаканов. Тогда вместо устаревших парт у них уже появились столы с вместительными ящиками под крышкой. Стаканы с красненьким вином (не болгарским, а отечественным) там прекрасно помещались, как будто этот стол под них был и спроектирован.

Приняв по первой, свет погасили и стали танцевать уже медляки – половина парочек к тому времени были сложившимися или на полпути к тому.

В девять пришла техничка, заступившая на ночное дежурство, – глянуть по просьбе ушедшей классной, соблюдается ли порядок.

Проблем с ней не было и малейших: дежурила не очередная вредная бабища (их в школе было три, все добровольно и с превеликой охотой исполняли обязанности строгих воспитательниц), а человек свой, Клавочка Корнеева. Клавочка свидетельство получила год назад, приличной работы отчего-то не нашла и вернулась в родную школу техничкой, а заодно и наглядным пособием: частенько учителя приводили ее в качестве печального примера: «Будете плохо учиться, также станете полы мыть!» Клавочке налили полстакана, она быстренько скинула черный халат, под которым обнаружилось вполне моднячее платьице, и тут же стала объектом самого пристального внимания со стороны Генки-третьегодника, личности в школе заметной, прямо-таки достопримечательности «семерки». На второй год он оставался два раза, в третьем и шестом, наверняка после восьмого его с превеликим удовольствием педсовет выпихнул бы на волю, не будь его отец знавшим все ходы и выходы главным инженером мебельной фабрики (по миусским меркам очень даже крупным предприятием, единственным на левом берегу) и какой-то внештатной шишкой в горкоме партии.

На каждого и на каждую тогда пришлось по неполному стакану, но им для веселья хватило. Где-то в половине десятого большинство парочек (в том числе и Митя с Наденькой Филатовой) с вечеринки испарились, рассредоточившись по трем школьным этажам – по вечернему времени горел лишь один светильник из пяти, и темных уголков в коридорах и на лестницах хватало и еще осталось. Расходились ближе к одиннадцати, когда появилась реальная угроза получить дома втык, – можно было сослаться на школьный праздник под присмотром классной, но иные провожанья обязательно должны были затянуться, так что следовало иметь время в запасе. Генка-третьегодник остался в школе и назавтра, мечтательно ухмыляясь в потолок, не особенно и тонкими намеками сообщил, что ночью он Клавочку оттянул в ее комнатушке со швабрами и раскладушкой. Одни верили, другие в глубине души сомневались, но свои мнения держали при себе – у Генки, самого здорового в классе лба, и кулаки были соответствующие. Впоследствии, уже войдя, как он считал, в зрелые года, Митя думал, что старый кореш (на пару с которым его не допустили в ряды молодых строителей коммунизма, то бишь в ВЛКСМ), очень возможно, и не сочинял. Теперь, с высоты прожитых лет, если вспомнить кое-какие наблюдения, становится ясно, что Генка с Клавочкой явно после занятий встречались, когда выпадала подходящая минутка. Да, ностальгия…

– Дайте на минуточку, не поломаю… – сказал Митя.

Забрал у молодого гитару, прошелся по струнам, недовольно поморщился: точно, толком не настроена. Подкрутил три колка, два не особенно, а третий основательно, взял несколько резких аккордов:

Брожу хмельной, с утра хмельной.Но не вино тому виной.Твердят друзья, что сошел с колеи.А я все время пьян, да, я пьян от любви…От слов ее и взорая пьян без вина,От улиц, по которымпрошла она.Я пьян от шторыв квадрате окна – окна, в котороммне улыбнулась она…

За реакцией молодежи он не наблюдал – не для того изображал мультяшного Трубадура, все внимание было обращено на Юльку. Юлька сидела чинно, как в классе, но ее мини-юбочка все равно являла крайне эстетическое зрелище.

За все плачу,а сам не пью.То хохочу,то слезы лью.Твердят друзья, что сошел с колеи.А я все время пьян, да, я пьян от любви.От белых скал прибрежных, что в солнечный деньее укрыли в тень…

Теплую компанию они покинули где-то через полчасика: Юлька засобиралась домой, иначе могло от родителей попасть, да и ее друзья-подружки тоже явно задумались о том же.

По дороге к ее дому Юлька выглядела гораздо оживленнее и веселее, хотя и до того ни о чем не печалилась. Это, конечно, не от вина – сколько там она выпила, причем определенно не в первый раз? Митя эти нюансики просекал прекрасно: когда был в Юлькиных годах, у них наблюдалось примерно то же самое: девчонка, которая ходила не с ровесником, а с парнем постарше и посолиднее – вот его взять, – в глазах подруг стоит на ступенечку выше на некоей лестнице. Были эти лестницы, есть и будут, надо полагать. Митя особенно не обольщался и понимал, что сам стоит на ступенечку выше Юлькиной компании – ну, может, на две, но никак не выше. Были и другие, постарше его и поденежнее, катавшие своих девочек уже на машинах и водившие в лучший аюканский ресторан (один из двух в городе). Митина кодла их видела издали, от случая к случаю, и никогда с ними не пересекалась – как они сами никогда не пересекались с такими вот шманками. Рассказывали о них уйму завлекательного, восхищенно, завистливо. Правда, Митя подозревал, что добрая половина рассказанного была чистейшими байками – как половина круживших о них тех же восхищенных и завистливых рассказов шманков.

Планы на завершение сегодняшнего свидания у него с самого начала имелись – никак не скажешь, что такие уж развратные, где-то даже и безобидные, просто-напросто учитывавшие Юлькины года, как с одной, так и с другой стороны. Кое о чем насчет нее и думать нечего, зато кое о чем другом – вполне позволительно…

Тем более что на пути у них имелось крайне подходящее местечко, знакомое ему опять-таки по почтарскому опыту: задний двор небольшого детского садика с полудюжиной деревьев, отцветшими к этому времени клумбами, качелями и, главное, небольшой беседкой. И тут ночного сторожа не имелось в это время года, он появлялся с холодами, чтобы к утру натопить обе печки. И калиточка имелась, выходившая на улицу, по которой они шли, на замок никогда не запиравшаяся.

Судьба сегодня точно его наполеоновским планам благоприятствовала: когда они оказались у штакетного забора детсадика, Юлька приостановилась, заглянула во двор и сообщила:

– А я в этот детсад ходила. Страшно давно.

Ага, восемь лет назад, быстренько произвел Митя в уме несложные арифметические подсчеты. Ну что ж, для нее действительно давно, полжизни.

– И в той беседочке сидела?

– Ага.

– Пойдем, посмотрим ради интереса? Поностальгируешь. Время в запасе есть?

Юлька взглянула на свои дешевенькие часики:

– Есть вообще-то…

– Тогда пошли?

Она не стала ни отнекиваться, ни жеманиться, спокойно сказала:

– Пошли.

Митя (иногда приезжавший с телеграммами и в это заведение и попадавший сюда через калитку – так было ближе, и мотоцикл тут оставлять удобнее, чем у ворот) опустил руку на калитку, вмиг открыл щеколду, и они вошли. Юлька негромко рассмеялась:

– Вот с этих самых качелей я однажды навернулась. Совсем маленькая была. Хорошо, головой не стукнулась.

В детский сад Митя не ходил – он на миусском левобережье имелся один-единственный, всех малышей не вмещал, и те, у кого были бабушки, сопливое детство провопили дома, вольными пташками. Бабушка у него была. Однако в пионерском лагере у них были точно такие же качели, может быть, в одно время и смастеренные: толстая доска на железном штыре меж двух деревянных подставок. Невысокие качели, именно оттого, чтобы детвора, шлепнувшись, серьезно не побилась.

– А чем стукнулась? – спросил он, играя голосом.

– Ну… Раз не головой, значит, наоборот. Я совсем маленькая была…

– Понятно…

Вошли в беседку – там было совсем темно. Фонарь в садике имелся один-единственный, и то у ворот. Юлька облегченно вздохнула:

– Никого… Тут частенько старшеклассники сидят, примерно в это время приходят…

– Зачем? – спросил Митя тоном наивного простачка.

– Ну, ты сам пронимаешь…

– Ага, – сказал Митя. – И сама, наверно, по темноте сюда с кем-нибудь ходила?

– Митя! – фыркнула она возмущенно. – Ни с кем я сюда не ходила, я вообще ни с кем еще почти не ходила… ну так, в кино пару раз… Честное слово!

– Я тебе, конечно, верю, разве могут быть сомненья… – негромко пропел Митя начало песенки из недавнего фантастического фильма.

– Нет, правда! Почти ни с кем.

– Да верю, Джульетта, верю…

Осторожненько взял ее за плечи, легонько притянул к себе и поцеловал – сначала мимолетно, потом покрепче и подольше. Юлька чуточку напряглась, но не вырвалась и на поцелуй ответила, никак нельзя сказать, чтобы совершенно неумело, а там и положила руки ему на плечи, так что можно было обнять ее покрепче и притянуть поближе. Что он и сделал. Рукам волю не давал – и с иными ровесницами, четко знающими, что к чему, не стоит так себя вести на первом свидании, чтобы не спугнуть…

Нельзя сказать, чтобы это тянулось долго, но и не жалкую минутку. Юлька уже не напрягалась, должна прекрасно понимать, что Митя с ней обходится весьма деликатно, и даже малейшего хамства опасаться не следует. В какое-то время отстранилась, и Митя покладисто отпустил. Юлька заглянула ему в глаза и спросила:

– Митя, у нас будут… отношения?

– Лично мне чертовски бы хотелось, – сказал он чистую правду, отлично понимая, что в это слово они вкладывают разный смысл. – Если ты хочешь…

– Хочу, – сказала Юлька, не отводя взгляда.

Минут через двадцать он шел к автобусной остановке в самом прекрасном расположении духа. Сенька оказался прав: впечатления непривычные, незнакомые, но приятные. Когда он в восьмом классе целовался с Наденькой Филатовой, всё было по-другому: ровесники, оба наивно-неуклюжие, неумелые. Да и потом было примерно так же, и в девятом, и в десятом. Теперь у него в объятиях оказалась невинная девчонка, лишь самую чуточку научившаяся целоваться. С практической точки зрения он прекрасно знал, что мог бы с ней сделать в этой самой беседке, но вот этого как раз и нельзя. И отнюдь не только оттого, что никто не отменял чертову сто семнадцатую статью. Бережно и нежно нужно обходиться с нетронутой, вот ведь что…

Прыгнул в первый же попавшийся автобус, даже не глядя на номер – автобусы всех трех здешних маршрутов переваливали через виадук, сворачивали направо, а уж оттуда разъезжались в разные стороны. А его остановка как раз и была первая за виадуком.

Кондукторша выжидательно воззрилась на него, приготовив сумку. Небрежно взмахнув своими серыми корочками, Митя встал возле двери. Кассирша оказалась не вредная, не стала докапываться, выяснять, где же сумка и телеграммы. Автобус поднялся на крутую вершину виадука, внизу что-то хрипел динамик железной дороги, и по рельсам тащился пассажирский поезд.

Расположение духа и впрямь было прекрасное.

Глава пятая

Рыцари без доспехов

Самогоночка у деда Агафоныча была знатная – не просто двойной перегонки, еще и подкрашенная чем-то, отчего приобрела благородный рубиново-алый цвет, так что в точности походила на дорогие вина, какие в приключенческих фильмах о восемнадцатом веке хлещут господа в париках и роскошных шитых кафтанах с огромными обшлагами, и их дамы в забавных пышных юбках до полу, но со смелыми вырезами.

Выпили по третьей, закусили котлетами. Все трое и внук Витёк (он же Селезень) прекрасно знали, что после третьей дед пустится в рассказы о своей лихой молодости, о тех делах, что он долго и старательно скрывал от советской власти, и успешно, так что ни разу не запоролся, а прокололся только раз, да и то уже тогда, когда это ему уже не могло выйти боком. Но всё равно слушать это и в десятый раз было интересно еще и потому, что такого не прочитаешь ни в учебниках истории, ни в романах. К тому же дед не повторял одно и то же, как пластинка на проигрывателе, а всякий раз повествовал чуточку иными словами.

Здоров и крепок был дед Агафоныч, несмотря на приличные года. Ровесником века, как принято выражаться, он не был, но был младше Великой Октябрьской социалистической революции всего-то на три года, так что немало повидал своими глазами уже в том возрасте, когда многое понимаешь и запоминаешь.

– Короче, отъехали мы на пару верст от того места, где положили красных, – начал дед, затягиваясь «Беломором» (сигарет он не признавал, тем более с фильтром, презрительно именуя их «соломой»). – Мало ли кого могло туда принести. Свернули в рощицу, там комсомолку и разложили. Чтоб было чинно-благородно и ей трава жопу не колола, Гриньша шинельку подстелил, что у одного красного была к седлу приторочена. Ну, потянули спички, Гриньше первому и выпало. Ни хрена была не идейная. Идейных мы повидали. В двадцать первом… или в двадцать втором? Ну, неважно. Словом, поехали мы однажды во главе с самим Журавлем уездный комитет партии разъяснять. Ну, разъяснили в лучшем виде, ни один не ушел. Вот там комиссарша была идейная, спасу нет. К стенке уже прислонили, Журавель уже маузер вытянул, а она всё блажит: вы, орет, истерически обреченный элемент, вас на свалку истории выкинут, не уйти вам от карающего меча сознательного пролетариата… Вот так примерно. Журавель ей засадил в лобешник с пяти шагов – только кувыркнулась. И все вышло не по её, а по-моему. Ребят потом разметало, никого больше не видел и не знаю, что с ними было потом, только меня самого никакой такой карающий меч так и не достал, и вовсе я не был истерически обречен…