Аргонавт

Лоб стюарда покрылся крупными бисеринками пота, лицо медленно бледнело. Бестужев молчал, нехорошо ухмыляясь, нагнетая напряжение. В конце концов его противник – если только столь почетное определение приложимо к столь жалкому созданию – не выдержал, жалко улыбнулся, спросил дрожащим голосом:

– Изволите шутить, сударь?

– Изволю оставаться серьезным, – отрезал Бестужев, прикрикнув грозно: – Стой, не дергайся! Дверь я запер, у тебя все равно не получится сбежать… Не бойся, уродец, стрелять я не буду – к чему такие крайности? Я просто-напросто дам тебе по голове и выкину в море. Никто и не определит, что ты выпал именно отсюда – ну кому сейчас на верхних палубах придет фантазия перевешиваться через борт и смотреть на волны? Сознание ты потеряешь еще здесь, вода чертовски холодная, как я слышал… Да и хватятся тебя очень не скоро. Подозреваю, я окажусь вне всяких подозрений… Не правда ли?

И он послал стюарду широкую улыбку, от которой тот откровенно застучал зубами. Слабо трепыхнулся, подумав, должно быть, о бегстве, но Бестужев загораживал ему дорогу с видом угрожающим и непреклонным.

– Сударь… – пролепетал стюард, обильно заливаясь потом. – Помилуйте, сударь, за что?

– А ты не догадываешься?

– Вы… Я… За что?

– Бездарный из тебя актер, – сказал Бестужев брезгливо. – Никакой убедительности, право же… Подумай хорошенько. Вспомни, кто тебе велел обыскать мои вещи и запомнить, где лежит паспорт, кому ты открыл дверь своим ключом за часок до рассвета, чтобы они могли незамеченными сюда войти… Память отшибло, или язык проглотил?

Стюард оказался легким пациентом, как любил выражаться по этому поводу пристав Мигуля. Ни капли невозмутимости, ни тени убедительности, невинность изображает столь наигранно, что веры ему нет ни малейшей, и никаких сомнений более не остается.

Как и следовало ожидать, он все же попытался держаться до конца:

– Сударь, вы, право, вбили себе в голову неизвестно что… Такие фантазии…

Не колеблясь, Бестужев упер ему дуло пистолета в скулу:

– А собственно, какая тебе разница, повредился я в уме от неумеренного пития, или абсолютно прав в подозрениях на твой счет? В любом случае лететь тебе головой вниз в холодную воду… Хватит! – рявкнул он тихонечко. – Я все знаю точно, поскольку твои… наниматели тебя же мне и выдали. Мы договорились, понятно? В таких делах никто не жалеет мелкой скотины вроде тебя… Я и так все знаю… кроме некоторых подробностей, которые мне необходимы. Ну? Нет у меня времени, мерзавец!

Стюарда трясло крупной дрожью. Он пытался пятиться, но, естественно, очень быстро уперся спиной в массивную раму иллюминатора, так что прохладный ветерок вмиг растрепал его безукоризненную набриолиненную прическу. Бестужев неумолимо продолжал:

– Осталось разве что считать до трех. Раз, два…

– Сударь! – возопил стюард, постукивая зубами. – Но ведь все обошлось благополучно, не правда ли?

– Для тебя это не играет никакой роли, – отрезал Бестужев. – До двух я уже досчитал, помнится? Остается…

– Подождите! Положение у меня было безвыходное…

– Как всегда в таких случаях, а? – хмыкнул Бестужев, видя, что добился своего. – Итак?

– Сударь, вам, наверное, не понять, что значит для нас землячество…

– Италия? – спросил Бестужев.

– О да, сударь, вы так проницательны… Калабрия… Изволите ли видеть, для нас считается прямо-таки делом чести помочь земляку на чужбине… К тому же… Вы, наверное, не знаете, но есть такие общества… тайные общества… только безумец может им отказать в услуге… Все так сплелось… Я столько лет добивался нынешнего положения, у меня семья, четверо детей…

– Считай, что я умилился, – отрезал Бестужев. – Ну? Как это все было?

– Я и сам видел, что господин из пятьсот семнадцатой каюты – итальянец, но мое положение не позволяло приставать к нему с расспросами, да и зачем? Он сам ко мне обратился, когда я убирал каюту… вошел неожиданно и спросил, слышал ли я о «О черном когте»… Как будто можно быть уроженцем Калабрии и не слышать… Эти господа занимаются большой политикой, но они еще и… в общем, добывают деньги разными путями… Для них переступить через труп все равно, что другим через порог, это страшные люди…

Это название ничего Бестужеву не говорило, но он никогда и не занимался вплотную итальянскими подпольщиками. Знал лишь ровно столько, сколько необходимо знать человеку его профессии, отправившемуся поработать в Европу: как и во многих других странах, итальянцы создали кучу тайных организаций, где политика и разбой порой переплетаются самым причудливым образом…

– Это страшный человек, он подробно обрисовал мне все печальные последствия, если…

– Вот это меня не интересует, – сказал Бестужев. – Опиши-ка мне его быстренько…

Он внимательно слушал, задав несколько уточняющих вопросов. Загадочный итальянец, насколько можно судить, ничуть не походил ни на Чарли, ни на Сида – по описанию, это несомненно был «синьор из общества», как выразился собеседник – а те двое чересчур простоваты, да и выглядят совершенно иначе. Так и остается непонятным, являются ли итальянец и Лоренс одним и тем же субъектом, или это два разных человека – Бестужев видел только холеные руки незваного гостя и слышал голос, а это немногим помогает в опознании…

– Представьте себе мое положение… – нудил стюард. – С одной стороны – нешуточная угроза для жизни, с другой – некоторая денежная сумма, для человека моего положения… Тот, второй, потом дал мне денег…

– Второй?

– Да, когда мы, так сказать, договорились… Этот синьор отвел меня в другую каюту, на этой же палубе… Там был другой господин, не такой страшный, скорее уж обаятельный…

– Он очень вежливый и обходительный, – сказал Бестужев утвердительно. – У него вкрадчивый, бархатный голос, сделавший бы честь миланскому оперному баритону… У него холеные руки, никогда не знавшие черной работы, и здесь, – он коснулся своего правого мизинца, – кольцо с большим брильянтом?

– О да… Прекрасный, настоящий камень… И голос, обходительность, тут вы в самую точку… Мне показалось, что он тут и есть самый главный… мой земляк относился к нему с несомненным почтением…

– Дальше.

– Я должен был перед рассветом провести на эту палубу двух господ с палубы Д, из каюты второго класса… Мне следовало тихонечко отпереть дверь своим ключом, подождать, пока все закончат беседу… Я так и сделал…

Еще и итальянец, подумал Бестужев. Следовательно, Лоренс не соврал – у них и в самом деле есть еще и четвертый, а может, и другие, помимо этих… Следует учесть… За Бестужевым наверняка таскается шпик, совершенно ему незнакомый, ничем не отличающийся по внешнему виду и манерам от прочих пассажиров первого класса. Наниматели Лоренса не жалеют денег, не стоят за расходами…

– Сударь, поймите мое положение…

– Довольно, – сказал Бестужев. – Закрой иллюминатор, скотина. Купание пока что отменяется. Но если ты пискнешь хоть слово этим… господам… Купаться все же придется. Либо я тебя отправлю вниз головой в воду, либо они. Ты ведь уже понял, что впутался в игры, где за борт отправляют не задумываясь?

– Пресвятая Дева, ну зачем это бедному человеку? Который не старается лезть в чужие дела, а хочет лишь тихо и незаметно зарабатывать на жизнь… У меня четверо детей, сударь, вы себе и не представляете, какие это расходы…

– Уж не собираешься ли ты, братец, и у меня выклянчить деньжонок? – с любопытством спросил Бестужев. – Похоже, так и обстоит, вон как у тебя на роже хитрость заиграла… Вынужден разочаровать: от меня ты денег не дождешься. Во-первых, я злопамятен, а во-вторых, я тебе только что подарил жизнь, а это ценнее всех сокровищ мира… Пшел вон! И держи язык за зубами, если не хочешь поплавать в холодном океане совершенно самостоятельно, без корабля… Брысь!

Когда стюард ни жив ни мертв улетучился из каюты, Бестужев в ней тоже не задержался – вышел, запер дверь и направился на шлюпочную палубу. Ведомый исключительно отвращением к безделью – у него пока что не оставалось другого выхода, кроме как кружить по всем помещениям и местам, где бывают пассажиры первого класса, в надежде, что чудо все-таки произойдет…

На глаза ему почти сразу же попался ряженый «полковник» с перезрелой английской мисс знатного рода, коварно умыкнутой из фамильного гнездышка. «Полковник» раскланялся с Бестужевым крайне доброжелательно, как со старым знакомым. Надо отдать прохвосту должное, он был по-настоящему импозантен и производил впечатление на несведущих – а вот его спутница, наоборот, являла собою смесь, казалось бы, несочетаемого – застенчивости и вызова, эти чувства сменяли друг друга с поразительной быстротой, и это было комично, невзирая на ситуацию, в коей Бестужев оказался. Ага, а вот и странный молодой человек, на кого-то похожий, он обретался поблизости, следуя за «полковником» и его дамой столь же неуклюже…

Бестужев рассеянно глядел вслед парочке – бедной даме, которую, пожалуй, следовало пожалеть, и прохвосту, никакого сожаления недостойному.

И тут его форменным образом озарило.

Пришедшая в голову идея была, по меркам Российской империи, столь беззастенчивой, наглой, побивающей все приличия, что в первый момент Бестужева в холод так и бросило, и он мысленно возопил себе самому: «Ну это уж чересчур!!!» Однако, чем более эта шальная идея умащивалась во взбудораженном мозгу…

Это даже не авантюра, это что-то не в пример более дерзкое, не имеющее аналогий в истории российского политического сыска – да, пожалуй что, и в долгой практике соответствующих контор других держав. Дерзость немыслимая, нетрудно представить, как отвисали бы челюсти у его непосредственного начальства, как вылезали бы из орбит глаза, как багровели бы физиономии в преддверии оглушительного рыка: «Вы что, с ума сошли, мальчишка? В смирительную рубашку! В отставку без пенсии! В Сибирь по Владимирке!»

Да, несомненно, многие из начальствующих особ именно так и отреагировали бы, попроси у них Бестужев согласия на столь дерзкую акцию. Но начальства здесь нет, и, если провести все тонко, оно и не узнает никогда, какими методами была достигнута победа. Не судят победителей, согласно пословице… Ну, или по крайней мере не копаются вдумчиво в деталях. На фоне несомненного триумфа детали уже кажутся ненужными, не о всех нужно упоминать в отчетах…

Чем больше он размышлял, тем сильнее укреплялся во мнении, что шансы у него есть, и нешуточные. Обострившийся от тоскливой безнадежности ум подсунул именно то, что могло увенчаться успехом. Это он и искал: ложь столь грандиозную и беззастенчивую, что она способна сойти за правду и в глазах весьма неглупых людей. С одной стороны – безумная авантюра, почерпнутая из романов Люди и Поль де Кока, а также сонмища их гораздо более бездарных подражателей. С другой же… Во всем этом, что ни говори, наличествовала жизненная правда. Другого выхода все равно нет…

Он более не колебался.

Глава шестая

Посланец императора

Не позже чем через четверть часа Бестужев самым энергичным шагом двигался к ходовому мостику, запретному для пассажиров независимо от положения на судне. Он запретил себе раздумывать, колебаться, взвешивать вся «за» и «против» – чтобы не потерять должный кураж.

Как и следовало ожидать, наперерез ему выдвинулся матрос в безукоризненной форменке, заступил дорогу, вежливо, но непреклонно протарахтел что-то на английском наречии. Бестужев, не замедляя уверенного шага, ухом не поведя, глазом не моргнув, небрежно отстранил его с пути с видом особы королевской крови, законно считающей себя вправе пребывать, где только вздумается. Направился к первой попавшейся двери – нельзя было терять кураж, никак нельзя… Сейчас он нисколько не маскировался под штатского, наоборот, без труда заставил тело вспомнить прежнее и двигался чеканным офицерским шагом, твердой поступью, одной рукой словно бы придерживая саблю у бедра, а другой отмахивая, не парадный отбивал, конечно, это было бы нелепо и смешно, однако было в его фигуре нечто такое, отчего матрос стушевался, дорогу заступить более не пробовал, тащился следом, ворча что-то, возмущенно-унылое…

Дверь распахнулась, и навстречу вышел несомненный судовой офицер: фуражка с белым верхом, эмблемой и золочеными листьями на козырьке, золотые полоски на рукавах черной тужурки, сверкающие пуговицы… Уверенности в нем имелось гораздо больше: пусть и определив беглым взглядом, что имеет дело с человеком из общества, а значит, обитателем привилегированной палубы, он тем не менее словно бы небрежно оказался на пути так, что обойти его не было никакой возможности. Вежливо, твердо произнес фразу на английском.

– Простите, сэр, не понимаю, – остановившись, ответил Бестужев по-французски.

Моряк без тени замешательства перешел на приличный французский:

– Тысяча извинений, сударь, но согласно строгим морским регламентам пассажирам запрещено здесь находиться. Думаю, вам будет лучше…

Бестужев бесцеремонно перебил:

– Тысяча извинений, месье, но у меня неотложное дело к капитану. Волей-неволей приходится идти на нарушение регламентов…

Матрос торчал за его спиной, шумно сопя. «Ничего, – подумал Бестужев, – тут все-таки цивилизованная Европа, за шиворот не сгребут и в тычки не выпроводят…»

Офицер после секундного раздумья произнес:

– Быть может, вы будете так любезны изложить ваше дело мне? Я передам капитану и сообщу вам о…

Бестужев вновь его прервал, столь же напористо:

– Простите, но ваше служебное положение, молодой человек (офицер был немногим старше Бестужева), как это ни прискорбно, пока что не позволяет вам быть посвященным в такие секреты… Я должен говорить с капитаном.

Офицер смотрел на него пытливо, с явственным колебанием. Уверенный тон и напористость – великое дело… Бестужев стоял с гордым, осанистым, превосходительным видом, ему не раз приходилось наблюдать, как иные особенно спесивые генералы взирают на мелочь пузатую вроде армейских поручиков из захолустных гарнизонов. Примерно такое выражение лица он и копировал старательно.

С ноткой неуверенности (и словно бы смешинкой в глазах, определенно!) офицер спросил:

– Надеюсь, ваше дело не касается мистических пророчеств о судьбе нашего судна?

Ирония, точно, угадывалась. Бестужев крепко выругался про себя: походило на то, что баварский профессор из университета с непроизносимым названием оказался настырным и успел здесь побывать, иначе такую реплику не объяснить…

Он поднял брови и прибавил высокомерия в голосе:

– Простите? Меня в данный момент не интересуют ни мистика, ни ваше судно. У меня другие заботы. Немедленно передайте капитану, что с ним по неотложному политическому делу хочет побеседовать майор российской императорской гвардии.

И офицер дрогнул! Вновь окинув Бестужева пытливым взглядом, он сделал такое движение, словно собирался пожать плечами, но в последний миг воспитанность удержала его от столь вульгарного жеста.

– Соблаговолите подождать немного, месье, – сказал он и скрылся за дверью.

Вернувшись довольно быстро, он произнес нейтральным тоном.

– Капитан вас просит.

И вежливо распахнул перед Бестужевым высокую дверь. Однако Бестужев заметил краем глаза, что офицер послал матросу выразительный взгляд, и тот остался на месте в недвусмысленной позе легавой собаки, готовой заняться дичью. Вполне возможно, что визит сюда профессора оказался достаточно бурным и заставил принять меры предосторожности…

Скудные познания Бестужева в морском деле не позволили ему сделать вывод о точном названии помещения с тремя столами, где были аккуратно расстелены карты – да в этом и не было смысла. Он вошел, остановился у стола, из-за которого навстречу ему поднялся плотный широкоплечий человек с совершенно седыми волосами и бородой, лихо щелкнул каблуками и поклонился коротким офицерским поклоном:

– Позвольте представиться: Бестужев, майор российской императорской гвардии…

– Капитан Эдвард Смит, – слегка поклонившись, приятным голосом произнес моряк. – Садитесь, прошу вас.

Бестужев уселся, честно и открыто глядя на первого после Бога человека на судне. Несмотря на тихий благожелательный голос и благообразную внешность, этот импозантный старик, вне всякого сомнения, мог при необходимости рявкнуть так, что у любого разгильдяя затряслись бы поджилки. Морские капитаны, насколько можно судить, ничуть не похожи на прекраснодушных, вялых душою интеллигентов. Бестужев припомнил все, что читал о капитане «Титаника» в шербурских газетах: самый высокооплачиваемый капитан британского торгового флота, тактичен, обладает нешуточным чувством юмора, тридцать два года служит в компании, у всех команд, над которыми начальствовал, пользовался любовью, уважением и доверием… Это плавание – его последний рейс, как писали – своего рода триумфальный уход с подмостков в роли капитана самого большого пассажирского судна в мире… Не повышая голоса и не выходя из себя, умеет поддерживать железную дисциплину…

С одной стороны – крепкий, справный мужик, пользуясь российскими простонародными словечками. С другой же… Громадный жизненный и профессиональный опыт такого вот морского волка несколько односторонний, вот ведь что, на море ему нет равных, а вот в сухопутных делах, сложностях и интригах он такой же профан, как Бестужев в морском деле…

Капитан мастерски изобразил на лице вежливое внимание:

– Итак, сударь?

– Мое дело нельзя изложить в двух словах, – сказал Бестужев. – Так что заранее прошу прощения за многословие…

– Я вас слушаю, – бровью не поведя, откликнулся осанистый морской волк.

«Господи, помоги! – мысленно воззвал Бестужев. – Не для себя стараюсь, для дела!»

Сохраняя на лице прежнюю невозмутимость, он заговорил:

– Я – офицер российской императорской гвардии и в настоящий момент выполняю личное, деликатное поручение его величества. Нет необходимости напоминать такому джентльмену, как вы, о необходимости сохранять совершеннейшую тайну… Моя миссия хранится в полном секрете…

С великолепно скрытой иронией капитан Смит осведомился:

– Что, на моем корабле…

– Обстоятельства сложились так, что именно ваш корабль и стал ареной… – сказал Бестужев. – Дело в следующем: сын одного из великих князей (он, не мудрствуя лукаво, перевел «великого князя» как «наследного принца») связался с откровенной авантюристкой самого низкого происхождения. Потерял голову настолько, что намеревается сочетаться с ней законным браком в Америке.

– Почему именно в Америке? – невозмутимо спросил капитан.

Ответ у Бестужева был заготовлен заранее:

– Вы, должно быть, слышали, что наша церковь отличается некоторой независимостью от подобных ей европейских? Впрочем, насколько мне известно, точно так же обстоит и с вашей, британской, англиканской церковью…

– Да, я слышал, – кратко ответствовал капитан с непроницаемым лицом.

Бестужев продолжал гладко:

– Молодые люди, как вы понимаете, покинули нашу страну в крайней спешке и под большим секретом. Они очень, очень спешили оказаться побыстрее от родины, прекрасно понимали, что о случившемся очень скоро уведомят императора, и за беглецами будут отправлены… соответствующие посланцы. И в Германии, и во Франции им просто некогда было искать нашего священника, и уж тем более его нет у вас на корабле… У вас ведь нет православного священника, верно?

– Верно, – ответил капитан, невозмутимый, как скала.

– В Америке у них будет возможность остановиться и перевести дух. Там немало русских… и не так уж трудно отыскать священника. Нет никаких законных препятствий этому браку… но представьте себе последствия! Молодой человек имеет безусловное право на престол… пусть даже находясь в числе более чем дюжины особ такого же ранга. Однако, вступив в брак с особой… оставим этикет и назовем ее попросту простолюдинкой! Вступив в подобный брак, юноша эти права теряет, окончательно и бесповоротно. Думаю, вы представляете реакцию его семейства… В Британии, насколько мне известно, подобные коллизии тоже случались, и не обязательно с особами королевской крови, уж вы-то, подданный его величества короля Великобритании – кстати, близкого родственника нашего императора – должны понимать щекотливость ситуации. Республиканцы наподобие французов вряд ли способны осознать в должной мере нешуточный трагизм обстановки, но мы с вами, подданные старых монархий…

– Да, – сказал капитан. – Ситуация не из приятных.

– Разумеется, наши… не стремящиеся к широкой известности учреждения предприняли соответствующие меры. Не ограничиваясь этим, его величество отправил в Европу особо доверенных гвардейских офицеров. Мне повезло больше других, я нашел парочку в Шербуре, но они успели сесть на «Титаник». Пришлось броситься следом…

Он замолчал, откинулся на стуле, изображая некоторую нервозность – впрочем, особо лицедействовать и не пришлось, он и в самом деле нервничал не на шутку…