Гиблые земли

Ян, конечно же! Он хотел осмотреть дома, даже ночевать там собирался, но она заартачилась. Знал, что жена будет против, если он туда пойдет, и решил сходить один, потихоньку, пока она спит!

Следом за облегчением пришла злость: какого лешего он так поступил? Оставил одну, а она и без того на нервах! Ушел, не предупредив, не подумав, что жена может проснуться, напугаться.

Но сердилась Лизавета недолго: понимала, что версия внезапно созревшего в голове у Яна решения сходить в тот дом среди ночи не выдерживает критики. Он не сделал бы такого, не пошел бы туда по доброй воле: чего ему там делать?

Лизавета нагнулась, взяла лежавший в карманчике палатки фонарик и решительно направилась к дому. Вчера вечером она сказала себе, что ни за что к этим лачугам не подойдет, и ей по-прежнему не хотелось, но сейчас все изменилось: Ян был там.

Она старательно разжигала в себе раздражение, досаду, даже ярость – любые эмоции, которые могли помочь подавить разъедающий внутренности страх за близкого человека. Лизавета чувствовала: Ян не спроста там очутился. Нечто позвало его, и теперь мужу, возможно, грозит опасность.

Глава седьмая

Внутри было пусто. Вопреки ожиданиям ребят, в здании не оказалось мебели, светильников, книг, ковров, посуды, игрушек и прочих предметов быта. Здесь не было того, чем пользовались люди, жившие в поселке более тридцати лет назад: очевидно, уезжая, они забрали с собой все, на что так интересно было взглянуть из двадцать первого века. Оставались лишь голые стены с отвалившимися от них сгнившими обоями, растрескавшиеся оконные рамы, грязные, исполосованные дождями или разбитые окна, стулья без сидений и колченогие табуретки, скрипучие деревянные полы, мусор и крюки, на которых когда-то висели люстры.

Брат с сестрой зашли в подъезд дома, который выглядел менее тронутым временем, чем остальные. Это было единственное жилое здание в три этажа. Роман поначалу этого не заметил, только потом углядел окошки на третьем этаже. Они были маленькие, мансардные, а само здание – ненамного выше двухэтажек.

Катя решила, что тут могло жить, как она выразилась, начальство. Что ж, возможно. Здесь даже имелась пожарная лестница, а над подъездами нависали нарядные козырьки, от которых давно остались одни воспоминания.

Подъезда было два, на лестничных клетках – по четыре двери, обитых почти нетронутым дерматином. Роман подергал ручку ближайшей – заперто.

– Зачем они их запирали? Уезжаешь навсегда, все с собой увозишь… Стены, что ли, охранять?

– По привычке, наверное, – ответил Роман, пробуя очередную дверь. Тоже не поддалась.

– Вот! – радостно сказала Катя. – Эта открыта!

Они зашли, заглянули в комнаты, увидели картину полного запустения, вдохнули кислый запах плесени и нежилого помещения. В большой комнате пол был влажный, валялись коричневые скукожившиеся листья.

– Окно выбито, дождь три дня подряд сюда заливал. Зимой снегу по колено наметает, – грустно сказала Катя. – Потом снег тает, отсюда и сырость.

Сделав несколько снимков, ребята вышли из квартиры, направились в следующую, тоже не запертую бывшими хозяевами. Здесь картина была та же.

– Пошли на второй этаж?

Роман хотел, чтобы Катя отказалась, но она отчего-то согласилась.

Они поднимались по лестнице, стараясь двигаться осторожно, не оступиться: всюду валялись обломанные доски, битые кирпичи, стекла. Вдруг где-нибудь ржавый гвоздь торчит, наступишь неаккуратно, воткнется в ногу – и привет, столбняк!

На втором этаже тоже было четыре двери, Роман стал искать незапертую. Повезло с третьей попытки.

– На третьем не жили, – сообщила Катя, которая, оказывается, успела туда заглянуть. – Дверь на чердак на висячий замок заперта.

– Так и подумал, что там нежилое помещение, – сказал Роман, – окошки слишком маленькие.

– Еще на двери написано «КИНО», значки непонятные намалеваны.

Говоря все это, Катя вслед за братом вошла в квартиру. На полу валялся сгнивший половик, на вешалке висело тяжелое старомодное пальто, когда-то бывшее синим, с полусгнившим коричневым воротником. В комнате стоял унылый торшер на длинной ноге, а больше ничего примечательного, все то же, что и в двух предыдущих квартирах.

– Хватит, пошли домой, пока… – начал Роман, выходя из квартиры, но удивленно умолк.

– Ты чего? – спросила идущая позади него Катя.

Он указал подбородком на дверь квартиры напротив.

– Видишь?

Катя сразу поняла, что брат имеет в виду. Когда они пришли, та дверь была заперта. А теперь приглашающе приоткрылась.

– Я проверял. Она была закрыта. Сто процентов.

Впрочем, полной уверенности в голосе Романа не слышалось.

Катя пожала плечами.

– Может, дверь не была заперта, просто перекосилась в косяке, застряла.

– А я дернул слабо, не от души, потому и не смог открыть. Теперь же она отрылась от сквозняка, – подхватил Рома, но сказал это словно бы не сам, а по подсказке, как если бы ему на ухо нашептали, только озвучить осталось.

Однако звучало логично. Могло ведь такое быть?

«Да, – немедленно подтвердил разум, – в жизни всякое случается».

«Нет! – завопила интуиция. – Это ловушка! Если ты не сумел открыть, то как это сделал легкий ветерок? Еще и настолько вовремя!»

Пока Роман спорил сам с собой, Катя протиснулась мимо него и подошла к двери. Толкнула, раздался тихий скрип. Как в кино. Точнее, в фильме ужасов. Там без зловещих скрипов никуда.

– Ты уверена, что нам туда надо?

Но Катя уже вошла, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней.

Внутри оба сразу почувствовали: эта квартира отличается от других. Прежде были опустевшие старые помещения, напоминавшие больных собак, которых бросили хозяева.

Здесь атмосфера была совсем иная.

Роману ясно представилось, что это место пропитано чьим-то отчаянием, болью, которые так и остались тут, застряли, материализовались – их будто бы можно было потрогать. Парнишка слышал стоны, голоса, крики и точно знал, что они доносятся из тех времен, когда ни его, ни Кати еще на свете не было.

Он впервые осмыслил, что все, кто жил здесь, в поселке, до того, как это место обратилось в прах, были реальны. Люди дышали и говорили, открывали и закрывали двери, смотрели в окна, пользовались мебелью, обедали и ужинали, зажигали люстры и настольные лампы, ходили по улицам, делали покупки в магазинах, сидели за партами в школе…

Замкнутое истлевшее пространство стало скручиваться в тугой узел, смыкаться вокруг него, и спустя мгновение Роман забыл, кто он, как его имя, зачем он пришел сюда.

Катя звала его снова и снова, но он не слышал. Стоял, уставившись перед собой, плотно окутанный чужими страхами, гневом, паникой, страданием. Безумные крики не прекращались, наполняли пространство вокруг; воздух кипел ненавистью, мукой, предчувствием скорой гибели.

Роман ощутил тяжесть в руке и, опустив глаза, увидел, что руки (руки взрослого мужчины с квадратными ногтями и темными жесткими волосками) судорожно сжимают оружие.

Ружье дернулось; и дергалось еще, еще, раз за разом. Роман завопил.

Комната больше не была пуста, здесь стояли шкафы и кресла, на стене висел ковер, а за столом сидели люди, семья с детьми. Их рты открывались черными провалами, исторгая крики, звучавшее в мозгу Ромы; глаза становились огромными, на лицах и телах расцветали алые цветы смерти.

Кровь потекла из стен, закапала с потолка. Багряные густые потоки изливались сверху и сбоку, бурлили у ног сидящих в комнате мертвецов. Маленькая девочка с дырой посреди лба повернулись и посмотрела прямо на Рому, потом улыбнулась, и кровь хлынула у нее изо рта.

Он шарахнулся назад, натолкнувшись на Катю. Голоса, оглушавшие его, стихли, вернулось осознание себя. Это снова был он, Роман, перешедший в одиннадцатый класс, обожающий компьютерные игры, сосланный отцом и мачехой в Липницу. Сдуру притащивший младшую сестру в проклятое место.

– Ты тоже видишь? – крикнул Рома, указывая на кровавый кошмар.

Вопрос был излишним: огромные Катины глаза, в которых плясал ужас, ответили за нее. Роман схватил сестру за руку, хотел потащить прочь отсюда. Они развернулись к лестнице, но увидели, что ступени крошатся, рушатся, проваливаются, а внизу клубится вонючая чернота, поднимаясь все выше, подбираясь к замершим на лестничной клетке ребятам. Такая же чернота кляксами расползалась по стенам, пожирая их, как пожар.

– Что нам делать? – прорыдала Катя, и Роман потянул ее к квартире с пальто и торшером.

– Вылезем в окно!

Они забежали, захлопнули за собой дверь, попытались запереться, но защелка проржавела, не поддавалась. Зато удалось справиться с задвижкой.

– Скорее!

Роман подбежал к окну, вцепился в шпингалеты, принялся дергать их и в итоге ему удалось распахнуть створки.

– Я не смогу! Боюсь высоты!

– Тут не так высоко, – пропыхтел Рома, глядя вниз. Под окном не было ни стекла, ни бетона – ничего, обо что можно расшибиться насмерть. Окно выходило на заросший травой и кустами палисадник.

Катя кусала губы, глаза блестели от слез, но в целом она вела себя мужественно, не билась в истерике. Только бы уговорить ее прыгнуть!

– Чернота ползет быстро. У нас мало времени, скоро и тут все почернеет. – Роман снова глянул в окно, отметив краем сознания, что уже сумерки. – Я первый, ты за мной.

– А если ноги переломаем?

– Не переломаем, говорю же, не очень высоко. – Ему пришла в голову одна идея, и он сгонял в прихожую, притащил отсыревшее, пахнущее влажной штукатуркой пальто. Не сильно поможет, скорее, для морального успокоения, но все же. – Брошу его вниз, помягче будет.

Пальто плюхнулось на траву, как мокрая тряпка. Рома, который высоту тоже не жаловал (но не показывать же этого Кате), перелез через подоконник, повис на руках, а затем приземлился на пальто.

– Ты как? Норм? – звенящим голосом крикнула Катя.

– Нормально все. Мягкая посадка. – Это была правда. – Давай уже. Я страхую, не бойся.

Катя повторила его действия, и спустя минуту они неслись прочь от жуткого дома. Выскочив на площадь с памятником Ленину, остановились и обернулись назад, уставились на здание, откуда сбежали и…

Девочка машинально схватила Романа за руку, ища защиты.

– Что это? – неожиданно спокойным тоном спросила она.

– Как такое может быть? – одновременно с нею проговорил Рома.

Дома, откуда они еле вырвались, не существовало. То есть когда-то он был – давно, много десятилетий назад. Теперь на его месте чернело огромное пожарище: торчали обгоревшие балки, единственная уцелевшая стена напоминала сломанный зуб. Неподалеку стояли еще два сгоревших дома – те, что Роман заметил сразу, когда они только пришли.

– Как же так? – продолжала спрашивать Катя. – Мы по ступенькам поднимались, в квартиры заходили, ты пальто бросил… Я прыгала!

Роман кивал, как заведенный, ни слова не мог произнести. В голове плавилось и горело, такое бывало при высокой температуре.

– Пошли отсюда, – глухо произнес он.

Катя больше ничего не сказала, молча повиновалась. Они двинулись к выходу. Теперь Роману не казалось, что поселок необитаем. Ощущение чужого присутствия, охватившего его перед тем, как они отправились в дом-призрак, стократно усилилось. Он не мог описать свои чувства словами, не сумел бы объяснить, но этого не требовалось, довольно было и ощущения. Острого, звериного.

Роман точно знал: в оставленных людьми постройках поселилось нечто дурное и алчное. То, чему он не мог дать названия. Оно обладало злой волей, перемещалось, смотрело из окон, хохотало под потолками, выглядывало из-за деревьев, наблюдало, смотрело им с Катей в спину, и потому приходилось делать над собой усилие, чтобы не обернутся, не встретиться взглядом с этим безымянным кошмаром.

– Рюкзак у тебя? – раздался голос Кати, и Роме захотелось шикнуть на нее, заставить замолчать, чтобы оно не запомнило их голосов. Хотя это создание, конечно, уже все про них знало.

– Нет, – хрипло ответил Роман.

– Потеряли, значит. Ну и ладно. Не возвращаться же.

«Ни под каким видом!» – подумал Рома.

Они приблизились к границе поселка. Впереди ждали мрачный лес и долгая дорога в сгустившихся сумерках (которая не казалась и вполовину такой страшной, как оставленное ими поселение).

– Телефоны при нас, это главное.

– И фонарик у меня есть, – прибавила Катя.

На поселок они, не сговариваясь, не оглянулись. Роману казалось, что оно их не выпустит, заморочит, захочет оставить глупых птенцов себе, но им повезло. А может быть, у него были другие планы…

Вскоре ребята отошли достаточно далеко. Катя перевела дыхание. Деревья сомкнулись, скрыв поселок за своими зелеными спинами.

– Восьмой час! – подивилась Катя, взглянув на экран сотового.

– А ты думала, сколько?

Время переломилось, текло странно, и брат с сестрой не сумели бы сказать, сколько пробыли в мертвом поселке.

– Хотели в четыре выйти, чтобы до прихода мамы успеть. Теперь не успеем. Но я ей записку написала, чтоб не волновалась.

– Что написала? «Ушли недавно, вернемся скоро»?

Катя оценила шутку, хмыкнула.

– Надеюсь, не побежит нас искать. Но влетит нам серьезно, это как пить дать.

Скандал Романа не пугал, добраться бы до Липницы без приключений. Хватит с них на сегодня.

Обратная дорога всегда кажется короче, да и шли ребята быстрым шагом, почти бежали. Постепенно темнело, но они не боялись сбиться с пути: пусть и заросшая, дорога все же имелась, если не сходить с нее, не лезть в чащу, то не заблудишься.

До толстого дерева добрались даже быстрее, чем надеялся Рома. Автомобиль, стоящий возле него, первой заметила Катя.

– Смотри-ка, – сказала она, – мы тут не одни!

Машина в глуши, среди деревьев, смотрелась чужеродным телом, как инопланетный корабль.

– Я знаю, чья она. Квартиранты бабы Лены на ней ездят, муж с женой из Быстрорецка. Он на стройке работает, руководит чем-то там, жена с ним приехала. Симпатичная, кстати.

– В машине нет никого. Странно.