Гиблые земли

Теперь улицы заросли бурьяном, сорной травой и деревцами, окна тут и там были разбиты, сквозь крыши пробивалась молодая поросль. Буйная зелень пожирала стены зданий и лавки возле домов. Ржавчина разъедала железо, деревянные постройки догнивали. Неопрятные кучи мусора (отломанные доски, битый кирпич, железки) высились возле некоторых строений. Пара домов пострадала от пожара, и Роман спросил себя, почему огонь не перекинулся на другие здания? Решил, что пламя погасил дождь.

Отчего-то хотелось говорить вполголоса, двигаться тише. Как будто это было кладбище или церковь.

«Или как будто ты боишься потревожить то, что дремлет несколько десятков лет».

– Печально, да? – дрогнувшим голосом сказала Катя.

– Есть такое дело.

Они, не сговариваясь, медленно пошли вперед по некогда, наверное, опрятной, тихой улочке, мимо серых домов, словно бы припавших к земле. Разбитые окна напоминали треснувшие стекла очков.

Роман принюхался, потянул носом воздух. Пахло золой, землей, травой, сыростью. Воздух застревал меж унылых руин, запутывался в развалинах, никак не мог вырваться – отсюда и затхлость, и мертвая стылость.

«Мне тут не нравится», – подумал Роман.

Улица вывела их с Катей на небольшую площадь, по всей видимости, к центру поселка. На самом видном месте высилось некогда желтое здание без окон и дверей, с раскрошившимися широкими ступенями.

– Дворец пионеров, вероятно. Или дом культуры, – блеснула знанием советского быта Катя. – Или администрация. Как они раньше назывались?

Роман не ответил. Он разглядывал стоящий перед зданием прямоугольный постамент. На него взгромоздился памятник. Точнее, бюст: голова и плечи. Не понять уже, кто это, потому что от головы осталась только половина, но, скорее всего, это был Ленин, неизменный житель всех советских городов и поселков.

Невдалеке виднелось длинное полуразрушенное двухэтажное здание. Наверное, школа или больница. Или то и другое. Поселок небольшой, могли и совместить в одном строении, предположил Роман.

Они с Катей прошли мимо магазина, на котором висела ржавая кривая вывеска «Продукты». Буква «Д» оторвалась и упала, от «Ы» отвалилась палочка, так что слово звучало по-детски, смешно и беззубо: «Проукть».

– Атмосферное местечко, – заключил Роман и вспомнил, что ничего не сфотографировал.

Он извлек из кармана мобильник, глянул на экран. Его поразили две вещи, и, видно, изумление отразилось на лице, поскольку Катя спросила, что случилось.

– Ничего особенного. Связи нет. Классика жанра.

– Там, где время остановилось, не может быть Интернета и сотовой связи, – важно проговорила Катя, и Роман с интересом поглядел на сестру.

– Гладко излагаешь, – одобрил он. – Ладно, переживем пока. А еще время чересчур быстро пролетело. Почти час дня, оказывается. Долго мы шли.

Катя вздохнула.

– Чтобы до маминого прихода, до темноты домой вернуться, надо выйти отсюда примерно часа в четыре.

– И о чем это нам говорит? – спросил Роман и сам себе ответил: – Нечего терять время, надо фотографировать!

Они принялись бегать по поселку и снимать все подряд. Сначала решили пощелкать снаружи, потом – внутри некоторых зданий. Процесс поглотил брата и сестру; беспокойство с оттенком благоговения, овладевшее ими поначалу, развеялось, и они хохотали, позировали на фоне разрушенных зданий, искали интересные ракурсы.

Ни Роман, ни Катя толком не умели фотографировать – со знанием дела выстраивать кадр, задумываться об освещении и композиции, а потому наобум снимали пустые окна, валяющуюся на земле арматуру, коричневые куски листового железа с крыш, горбатые горки и кривые качели на детских площадках, облупившиеся стены, остовы скамеек, зеленые побеги, причудливо оплетавшие бетонные сваи.

Роман навел камеру на черный пролом подъезда с покосившимся козырьком, и ему показалось, будто там кто-то есть. То ли камушек покатился под чьей-то ногой, то ли ступени заскрипели, то ли тень промелькнула в окошке, то ли голос тихим эхом прокатился под потолком…

У Ромы возникло острое, тягучее ощущение, что на него кто-то смотрит, следит за ним взглядом. Притаился в глубине дома, осторожно выглядывает, тут же спеша спрятаться. Возможно, за ними наблюдают из каждого окна, из-за каждого поворота; может, некто таится во всех этих зданиях, которые только прикидываются необитаемыми, а на самом деле наполнены странной жизнью. Они молчат, глядят, ждут и…

«Хватит параноить!» – сказал себе Роман.

Так и должно быть, так и бывает в заброшенных местах. Люди ушли, но их тени все еще бродят тут, прошлое живет здесь, и человек это чувствует. Роман понял, что поселок вовсе не печальный, как показалось вначале Кате, не просит он жалости, как выброшенный на дорогу щенок.

Нет.

Это темное, злое место.

Недаром сюда никто не ходит. И им с Катей тоже не следовало.

– Тебе не кажется, что уже темнеет? Как будто солнце садится? Хотя рано еще, – сказала неслышно подошедшая сзади Катя, и Роман едва не заорал от неожиданности. Еле сдержался.

– Не знаю. Может быть, – отрывисто проговорил он, стараясь прийти в себя.

Огляделся и подумал, что Катя права: фиолетовые тени растекались по земле, сливались в лужицы, которые скапливались под стенами домов; тьма выливалась из раззявленных окон, и в поселке было темнее, чем должно быть в это время суток.

– Зайдем в дом? Я уже не знаю, что здесь еще фотографировать.

Роман внезапно понял, что абсолютно не желает идти в дом – ни в этот, перед которым сейчас стоял, конвульсивно сжимая в руке мобильник, ни в какой-либо другой. Положа руку на сердце, ему хотелось уйти отсюда. Убежать, если совсем честно, причем как можно скорее. Вытянувшийся в лесу, как дохлая змея, поселок стал ему противен, он сам не мог понять, почему.

Но развернуться и уйти все-таки нельзя. Потому что тупо. Получается, зря они тащились в такую даль? Если пришли, надо сделать все, что запланировано, чтобы потом не жалеть.

– Идем, – решительно проговорил Роман.

– Вон тот дом лучше всех сохранился. – Катя указала на серое здание в паре десятков метров от предполагаемого Дворца пионеров. – Много целых окошек. Мне кажется, там начальство жило. Давай туда?

Роман не возражал.

Глава шестая

– Я не хочу здесь ночевать. Ни за что. Просто не могу, я не… – Лизавета чувствовала, что срывается в истерику. Виски сдавило, затылок сделался горячим и тяжелым, как чугунок, – это ощущение всегда сопутствовало зарождающейся панике.

Кроме очевидных, нормальных человеческих страхов – страха болезни, смерти, нищеты и неудач, страха за своих любимых – у Лизаветы был еще один, скрытый, тщательно подавляемый, ее собственный. Это была боязнь сверхъестественного, потустороннего, и началась она…

«Стоп! Остановись и не вспоминай!»

– Не могу! – повторила Лизавета, стараясь задавить все сразу: непрошенные воспоминания, разыгравшееся воображение, усталость, отчаяние, а главное – накативший ужас при виде домов.

Ян обнял ее, крепко прижал к себе, приговаривая обычные в таких случаях слова: успокойся, не волнуйся, все хорошо, мы справимся.

Постепенно она перестала трястись. Потом сбросила с себя его руки, внезапно осознав, что это Ян во всем виноват, это была его дурацкая идея с походом, он втравил их в эту историю, а теперь они заблудились и, возможно, так и будут блуждать тут, пока…

– Лизавета, я идиот. Прости, все из-за меня. Просто выразить мне могу, как мне жаль.

Муж сказал ровно то, о чем она подумала, и злость на него сразу улетучилась. Желание бросить эти слова ему в лицо пропало.

– Ты хотел, как лучше. Романтика, вечер у костра, водопад. Я понимаю.

– Наверное, убить меня готова. Я бы сам себя убил.

Она бледно улыбнулась.

– Нет уж. Сначала выведи нас отсюда, а потом я с тобой разберусь как следует.

Ян и Лизавета немного постояли, глядя друг на друга. Было уже почти темно, но стемнело странно. В городе или даже в деревне темнота накрывала все вокруг, равномерно. Но в лесу (только в этом или во всех?) тьма наползала издали, окружала тебя, можно было наблюдать ее поступь: сначала мгла окутывала далеко стоящие деревья и кусты. Потом подбиралась ближе, сочилась из-под кустов, как пролитые чернила…

Ты перестаешь видеть сначала то, что в десяти метрах от тебя, потом – на расстоянии пяти, потом – двух… С каждой минутой все кругом утрачивало четкость, становилось нераспознаваемым, а потому пугающим.

Параллельно с этим пропадали звуки. Умолкли птичьи голоса, не поскрипывали больше стволы деревьев, исчезло неумолчное скрипение и шуршание, которое они прежде слышали (должно быть, мелкие зверьки копошились среди ветвей и в корнях растений). Даже ветер, перешептывавшийся с верхушками деревьев, и тот перестал секретничать, стих. Лизавете показалось, что лес застыл, замер в ожидании.

Мрак пытался скрыть лицо Яна, но пока еще Лизавета четко видела каждую черточку.

– Мы не можем идти ночью, ты же понимаешь. Забредем в такую даль, что… – Он нахмурился. – Ты была права, нужно было сразу попытаться вернуться, как только навигатор сдох. Но я повел себя…

– Перестань.

– Короче говоря, нам нужно где-то переночевать. Лес повсюду густой, сама знаешь, мы еле шли.

Что правда, то правда. Солнечный свет с трудом проникал под сень листвы, поэтому Лизавете постоянно чудилось, что лес сжимается вокруг них. Хотелось выйти туда, где светло, но не получалось, наоборот, они залезали в чащу все глубже и, видимо, все сильнее удалялись от правильного пути, буквально проламывая себе путь вперед.

Но «вперед» не означало к выходу из леса. Ян решил: чтобы не ходить по кругу, нужно держаться одного направления, и ему показалось, что лучше идти в сторону солнца.

Только вот солнце от них убежало. Спряталось в подступающей ночи. А вскоре его сменит на небосклоне луна – серебряное солнце мертвых.

– Здесь большая поляна, сама видишь, – продолжал Ян. – Эти дома – хорошо, что они есть! – мне кажется, охотничьи сторожки. Зимовье, может. Значит, места не необитаемые! Люди тут живут или, по крайней мере, бывают!

– Бывали, – поправила Яна. – Сто лет назад. Хотя, думаю, в них никогда никто не жил. Я бы, например, не стала.

Три дома, стоящих на поляне, наводили на Лизавету оторопь. Блуждать по лесу, не зная дороги, было не в пример менее страшно, чем стоять и смотреть на почерневшие хибары.

Она не могла сказать, откуда этот страх, однако он был силен. Дома выглядели нежилыми, но в то же время не казались ветхими, разваливающимися. Что-то поддерживало в них жизнь. Невысокие, со скошенными, скругленными углами, приземистые, словно стремящиеся уйти под землю, скрыться с глаз, они недобро смотрели на незваных гостей.

Толстые стены, низкие круглые окна, похожие на выпученные глаза; немного перекошенные, но крепкие двери, которые не открывались уже много лет, а то и десятилетий… От домов исходит тьма, подумалось Лизавете. Что-то в них ловило солнечный свет и поглощало его. Наверняка и внутри – непроглядная темень, сырость, холод, черная плесень по углам. Лизавете страшно было подойти, ступить внутрь: вдруг голодный дом и ее сожрет?

– Хорошо, я понял: дома тебе не нравятся. Пусть так, – вздохнул Ян. – Но если пойдем обратно в лес, то добьемся одного: окончательно стемнеет, идти мы не сможем, придется ночевать прямо под деревом, рискуя…

– Ян! – прервала его излияния Лизавета. – Я понимаю, не ребенок. Не надо мне объяснять очевидные вещи. Просто говорю, что мне тут не нравится. Разве ты сам не чувствуешь? Здесь мрачно.

– Это всего лишь дома. – Он сбросил рюкзак с плеч. – Старые пустые строения.

«Если я чего-то терпеть не могу, то именно этого. Старых пустых строений», – подумала Лизавета, но не стала произносить вслух.

– Ночевать в одном из домов я не буду. Точка. Даже не уговаривай.

– Это было бы…

– Нет, – твердо проговорила она. – Я туда не пойду.

Ян сдался.

– Давай тогда палатку ставить, пока еще что-то видно.

Сноровки им не хватало. Ян ставил палатку несколько раз в жизни, и всегда рядом был опытный товарищ, готовый помочь, Лизавета не делала этого вовсе. Но в итоге они одержали победу: палатка стояла, хотя и несколько криво. После пришла очередь костра и ужина. Проблем не возникло, вскоре они сидели возле потрескивающего огня, ели то, что должно было стать романтическим ужином, но теперь лишь служило насыщению, восстановлению сил.

Лизавета согрелась и поела, что способствовало поднятию духа. У них было вино, и, когда молодая женщина выпила пару бокалов, ей перестало казаться, что они не сумеют выбраться из чащи. Да и дома, торчавшие из земли, точно были не построены, а попросту выросли, пробились наверх сквозь почву, больше не выглядели настолько ужасными.

– У меня возникла отличная идея, – сказал Ян. – Утром заберусь на самое высокое дерево и посмотрю, в какой стороне наша деревня.

– Прекрасно! – несколько преувеличенно, благодаря выпитому вину, восхитилась Лизавета. – Давно надо было это сделать!

– Умная мысля приходит опосля.

Ближе к полуночи забрались в палатку. Голова у Лизаветы слегка кружилась, тело налилось хмельной тяжестью. Ян отдал ей спальник Семенова, пропахший чужим запахом, но теплый, а сам закутался в одеяло. Лизавета кое-как пристроила голову на жесткую, будто камень, надувную подушку. Было не слишком удобно, но спать хотелось страшно, и, едва успев пожелать мужу спокойной ночи, Лизавета погрузилась в темные воды сна – погрузилась стремительно, словно к ногам привязали тяжелый камень, утащивший ее на дно.

Проснулась так же, в один миг перейдя от сна к бодрствованию. Открыла ничуть не заспанные глаза в темноте, и на нее навалилось осознание: что-то не так.

В чем оказалось дело, Лизавета сообразила уже в следующую секунду: пустота. С той стороны, где полагалось лежать и спать Яну, было пусто, оттуда шел холод. Не слышалось сонного дыхания, к которому Лизавета за год их брака успела привыкнуть, не было привычного тепла.

Яна не было рядом, тем не менее Лизавета шепотом позвала его, несколько раз произнеся имя мужа, будто это было заклинание, которое могло сделать так, чтобы он материализовался из мрака.

Не помогло. Она была одна – одна среди дремучего леса, в жалком коконе палатки, которая не смогла бы уберечь ее от того, что могло в этом лесу обитать.

Лизавета запаниковала, забилась в спальнике, пытаясь выпутаться из него. С непривычки удалось не сразу, но спустя мгновение она высвободилась из теплого мешка, натянула джинсы и свитер, расстегнула замок и на четвереньках выползла из палатки.

«Он всего лишь пошел в туалет!» – пришла спасительная мысль.

Да, но тогда зачем закрывать на замок вход в палатку?

Чтобы тепло не уходило, чтобы зверь какой не пробрался.

Споря сама с собой, Лизавета беспомощно озиралась по сторонам, не видя ничего вокруг.

«Надо бы фонарик взять», – мелькнула мысль.

Костер Ян погасил, когда они собрались идти спать. Они не знали в точности, так ли следует поступить, или лучше оставить огонь, чтобы отпугивать диких зверей. Страх устроить пожар пересилил.

– Ян! – пискнула Лизавета, опасаясь говорить слишком громко. Мало ли кто может услышать и прийти на зов. – Янчик, ты где?

Голос звучал почти неслышно, точно она говорила в подушку. Ночь хоронила звуки.

Лизавета встала во весь рост и повернулась лицом к темным домам. Вернее, не совсем темным. В одном из окошек горел свет. Оранжевый плящущий огонек, такой обычно идет от свечи.

Кто-то пришел сюда ночью и зажег свечу в заброшенном доме.

Или там и прежде кто-то был, но не хотел показываться им на глаза?

Нет, что за ерунда! Дома были пусты, никаких сомнений, скорее уж…

Лизавета вмиг догадалась, что происходит, и от облегчения засмеялась, хотя ничего смешного не было. Смех прозвучал в неподвижном воздухе неестественно громко и неуместно, как будто она расхохоталась в церкви. Или на похоронах.