Гроза над крышами

Путь был неблизкий, чуть поменее часа быстрым шагом, даже если отлично знаешь все сокращавшие дорогу переулки и проходные дворы. Прохожих на улицах Города было еще мало, и никто не обращал на Тарика особенного внимания, разве что иные косились удивленно на его бляху с гербом порта и правильные ботинки. Тарик похмыкивал про себя — сушняки, что с них взять! Каменяры сиволапые...

Чем ближе к порту, тем меньше становилось удивленных взглядов, а на Якорной их не стало вовсе — здесь, на длинной и широкой улице, обитал сплошь понимающий водяной, в крайнем случае портовый, народ. И все чаще попадались Матросы: речные — часто поодиночке и трезвехонькие, а морские — всегда компаниями, то тихими, то шумными, и непременно пьяные. Известно же неведомое сушнякам старое присловье: «Если Соленый Матрос с утреца не пьян — он или больной, или самозванец». Что еще делать морскому Матросу на берегу, если нет корабельных работ? Это у речных больше занятий на борту, а на пироскафных выпивка безжалостно преследуется — за что на них смотрят как на обиженных судьбой и Создателем, и это прибавляет насмешливого, а то и пренебрежительного к ним отношения...

И таверны на Якорной были свои, особенные: единственные в городе, открытые не с утреннего колокола и до вечернего, а сутки напролет. Причину Тарик давно знал: очень уж смачную выручку получали от этого тавернеро, а значит, платили градских податей гораздо больше, чем тавернеро-сушняки. И, будьте уверены, зорко следили, чтобы к ним не прошмыгнул распивать сушняк — от него не в пример меньше выгоды, чем от Матросов, по пьянке швырявшихся денежкой даже обильнее дворян. Особенно щедры морские Матросы, и понять их можно: жизнь дворянина-сушняка протекает спокойно и размеренно, разве что проткнут шпагой на поединке. Жизнь речника особенных опасностей лишена, а вот морской Матрос, когда его корабль отдаст якорь и уйдет в море из устья реки, никогда не знает, что его ждет: тут и шторма, и пираты, и дикари Архипелагов, и всякие летучие хвори125^{. Если такая объявится не на суше, а на борту корабля, идущего вдалеке от суши, — пиши пропало... Вообще-то, морские пироскафники подвержены тем же опасностям, но все равно парусные их считают ниже себя.}

Вид Матросов, редко появлявшихся за пределами Якорной, Морской и Парусной, мог и удивить: по причине летней жары все без бушлатов (к тому же немало бушлатов украдкой заложены, а то и отданы за долги в тавернах и веселых домах), в одних тельниках, сплошь испещренных разноцветными ромбами (у морских — синими, красными, черными и белыми, у речных — только черными и белыми), в штанах с широченными раструбами, подметавших улицу, в ботинках не на шнурках, а на крючках (какие сейчас и у Тарика — не по надобности, а из дозволенного легонького выпендрежа).

Однако удивиться мог лишь тот сушняк, кто не только не знаком с корабельным делом, но и не читает голых книжек о морских приключениях. Вся матросская одежда и обувь тоже для того и придуманы, чтобы служить моряку в переделках. В темное время работающие с парусами Матросы гораздо лучше видны с палубы именно что в пестрых тельниках. Ежели моряк окажется за бортом, штаны с раструбами гораздо легче скинуть, чтобы плыть, и в тельнике невольный пловец гораздо заметнее. Потому и носков не носят даже офицеры, большей частью происходящие из дворян, потому и рукава офицерских мундиров с раструбами, как у матросских бушлатов, а под мундирами у офицеров тоже тельники...

Ага! Возле таверны «Якорная цепь» маленький скандальчик: три веселые девки (судя по одежде и щедро накрашенным мордахам) прижали к стене четвертую (по виду в точности такую же) и орут ей в лицо грязные слова. Дело ясное: подловили соперницу. Здешние веселые девки, обожающие щедрых моряков, зорко следят, чтобы на

Три УХицы не пробирались соперницы-сушнячки. Вот и за волосы легонько драть принялись... Стражник прохаживается неподалеку, но не вмешивается — здесь ему от веселых девок перепадает не в пример больше мзды, чем его собратьям по службе в других местах. Может, конечно, втихомолку брать мзду от сушнячек, но дело это рискованное: если узнают местные, жизни ему не будет, обязательно подстроят какую-нибудь подляну, чтобы расстался с мундиром...

Зрелище было самое обыденное, и Тарик равнодушно прошел мимо. Бить нахалку средь бела дня не будут, но непременно как следует оттаскают за волосы, крепенько исцарапают, а то и платье порвут, в тычки с Трех Улиц вышибут, пригрозив: если еще раз попадется, так легко не отделается. Студиозусы говорят, что это называется ученым словом «конкуренция». Им, книжным людям, виднее...

Потянулся портовый забор — внушительный, в два человеческих роста, из добротно сколоченных досок, густо оплетенный поверху еще одним арелатским изобретением, давно распространившимся по белу свету: колючей проволокой. Понятно: где-где, а в порту найдется что красть...

Вот и ворота, круглые сутки распахнутые настежь: порой и ночью случается, к радости грузалей, погрузка-разгрузка, это пироскафы приходят в установленные сроки, а парусники зависят от ветров, иные грузы ждать не могут...

Рядом с воротами — закрытая пока калитка, и на лавочке расселся знакомый портовый Стражник дядюшка Кабадош, прозванный среди своих Востроглазом. Шпагу в ножнах утвердил меж колен, весь из себя важный, а под лавочкой лежит здоровенная холщовая сумища, по раннему времени пока еще пустехонькая. Опять-таки по раннему времени дорога из ворот являет собой привычное своим зрелище: левая сторона, по которой выезжают груженые габары, пока что пуста, зато по правой в ворота тянется сплошной вереницей порожняк, так что просвета меж повозками нет, на другую сторону не перейдешь в это время.

Впрочем, в этом Тарику не было никакой нужды: канцелярия как раз и располагалась с правой стороны — длинное кирпичное здание под черепичной крышей, с сине-черной вывеской, флагом с портовым гербом на коньке и четырьмя крылечками. К ближайшему от ворот крылечку Тарик и направился.

Там стояло с полдюжины лавочек, почти не занятых: грузали, получив распоряжения, ушли в порт, сидели лишь трое смутно знакомых Портовых Подручных, которые, как и Тарик, получали указания в последнюю очередь, после взрослых.

Тарик их поприветствовал небрежным взмахом руки, не поднятой на обычную высоту (видимость политеса соблюдена — и ладно), и они ответили так же, после чего продолжали прерванный его появлением разговор на весьма животрепещущую тему: жулькается ли какая-то Билатена за пяток медных шустаков или все наврали и она самое большее за шустак в ротик берет.

Тарик сел подальше от них, наособицу. Вражды с Портовыми Подручными у него не было — но не было и тени приятельства: все же у них ватажка, сплоченная с малышовых годочков, а Тарик для них чужак.

В Портовые Подручные, как правило, попадали сыновья грузалей (это уж непременно) и всех, кто работал в порту, — мальчишки с Трех %.иц. Тарик же, обитавший чуть не на противоположном конце города, сюда попал чисто по знакомству. Замолвили словечко старые знакомые покойного дедушки Загута — того самого, погибшего в море; Тарик его никогда не видел. Мало того: старые Матросы, узнав о мечте Тарика, позаботились, чтобы он в Подручные попал не в четырнадцать годочков, как почти все, а в тринадцать. Что-то там пошептали в канцелярии знакомым — и Тарика зачислили, не проверяя бумаг об окончании Школариума, лишь записав куда следует, что оные были предъявлены и проверены. Благо Тарик был рослым крепышом и выглядел постарше своих годочков. Остальные Подручные об этом, конечно, не знали, но чужаков здесь недолюбливали. Никто Тарика не задирал, стычек ни разу не было, но с

------------------------------------------------------------------------------------О ним не водились, ограничиваясь такой вот видимостью политеса (что его нисколечко не задевало).

Поодаль, на расстоянии броска камня, сидели на голой земле десятка два Градских Бродяг, но этих и замечать не полагалось, на них смотрели как на пустое место и далеко обходили по чисто житейским причинам: запросто можно было, оказавшись поблизости, подцепить блох и вшей, а то и хворь — не летучую, но стыдную, из тех, коими страдают главным образом бродяги. Обычная шантрапа со Вшивой Горки: одежка заплатанная, латка на латке, башмаки драные, рожи испитые, далеко витает запах немытых тел и пропотевшей рванины. Что ж, есть работы, которые на них с превеликой радостью спихивают...

Недалеко отсюда пробил колокол на часомерной башне Якорной улицы, оглашавший начало работы лавок, мастерских и канцелярий. И все равно прошло не менее пяти минут, прежде чем дверь распахнулась и на крылечко с резными перилами вышел Канцелярист Тариуш — осанистый, пузатый, краснолицый прохвост, каких поискать. Канцелярист — нижняя ступенечка в бумажных делах, и чина ему не полагается (многие нечестолюбивые молодые люди, сынки небедных родителей, так до старческой денежки126 ^{в Канцеляристах и просидят), однако Канцелярист Канцеляристу рознь, смотря к какому месту приставлен. Вот и у Тариуша, даром что на груди ни единой бронзовой ( не говоря уж о серебряной или золотой) чернильницы с торчащим из нее пером, одет в мундирчик из такого тонкого сукна, какое не всякий обладатель серебряных чернильниц может себе позволить, и башмаки не из обычной кожи, а из выделанной тонкой гуфти. Но это единственные внешние признаки преуспеяния, какие хитрец себе позволяет, во всем остальном блюдет показную скромность. А вот повысь его начальство, даже изрядно, — Тариуш руками и ногами отбиваться будет, если узнает, что на новом месте придется одним жалованьем обходиться, а мзда если и течет, то тонюсеньким ручейком...}

Подручные, в том числе и Тарик, встали, сняв береты, поклонились — однако ж с долей степенности, приличествующей их положению. Удостоив их милостивого кивка, Канцелярист направился к бродягам, но предусмотрительно остановился от них шагах в десяти, поигрывая коротким жезлом из темного дерева, увенчанным корабликом с раздутыми парусами — знаком его поста распределителя работ.

Вот Градские Бродяги вели себя совершенно иначе: повскакали на ноги, и те немногие, у кого на нечесаных головах красовались дырявые шляпы и латаные береты, торопливо их сорвали и принялись кланяться нижайше, едва ли не до земли, словно пытались перещеголять друг друга в выражении полного почтения. Что ж, для них сейчас Канцелярист, пожалуй что, значимее и короля — королевского внимания они в жизни не удостоятся, а от хитрована Тариуша зависит, кто заработает пару медяков, а кто уныло поплетется восвояси...

Помолчав многозначительно, придав себе еще больше важности, Тариуш возгласил с видом смертельной скуки:

— Ну что, вшивая рать... Не всем, но кое-кому сегодня повезет, с денежкой к себе в хибару пошагает — да уж, конечно, пропьет по дороге... Есть у меня работенка для дюжины. Что уставились тупо? Ах да, вы ж считать не умеете, бессмысленные, откуда вам знать, что такое дюжина... Вот ты... ты... и ты... пожалуй что, и вон ты, у которого подметка отлетела...

Он небрежно указывал жезлом — и счастливцы с просветлевшими лицами кидались вперед, сгоряча пытались даже подойти на пару шагов, но Тариуш их пресекал, нацелясь жезлом, как пикой. Дюжина везучих сбилась тесной кучкой, а девять несчастливцев понурились.

— А вы подите, подите, — бросил им Канцелярист. — Нет сегодня для вас работы и не предвидится... Дюжина удачливых, слушай мои распоряжения и выполняй в точности! Топайте на четвертый причал, там стоит корабль «Пастушка», вот его и разгрузите. Что таращитесь? Ах да, вы же циферок не знаете и читать не умеете, где

ж вам причал найти и «Пастушку» от «Белошвейки» отличить... Хорошо, добрый дядюшка Тариуш даже о такой рвани человеческой, как вы, печется... Что будете делать, когда я помру и на мое место какой-нибудь злыдень придет?.. Панокуш!

Дверь распахнулась так проворно, словно помянутый стоял возле нее (как оно, несомненно, и было). Вышел еще один старый знакомый Тарика — канцелярский служитель Панокуш, пожилой шустрик с хитрыми глазками и постным ликом монаха, многолетний сподвижник Тариуша по всевозможным плутням.

— Везет вам, голодранцы! — возгласил Тариуш. — Господин служитель Панокуш по присущему ему благородству души согласился проводить вас на причал и показать судно. Все, думаю, понимают, что за труды следует вознаградить Панокуша в меру ваших скудных силенок?

На испитых рожах бродяг выражалась лишь грустная покорность судьбе — ну конечно, новичков среди них не было, и каждый принес для Панокуша хоть медный грошик (интересно, делится ли служитель с Тариушем и этой жалкой мздой? Надо полагать, делится: Тариуш, как гласит старая приговорка, и у пролетающей вороны перо из хвоста выдерет, чтобы на гусиные не тратиться...).

— Ну тогда валяйте!

Панокуш шустро отворил калитку, и в нее потянулись бродяги, легко обойдя и Тариуша, и скамейки, где сидели Подручные, — ну да, старые трудяги знают, как держаться с теми, кто выше их. А Стражник дядюшка Кабадош и сам проворно отскочил подальше от своей караульной скамеечки и вернулся не раньше, чем вереница оборванцев под предводительством Панокуша (тоже державшего немалое расстояние меж собой и подопечными) отошла достаточно далеко.

Тогда только Тариуш обратил благосклонное внимание на ожидающих. Далеко не так спесиво, но все же обозначая голосом свое немаленькое положение, промолвил:

— Заходи, Тарик, есть тебе работа. Вы, молодые люди, погуляйте пока, только к веселым девкам не заходите, хихикс! Они вам все

равно не по кошельку... После обеда придет пироскаф, будет и вам занятие.

И, не оглядываясь, величаво поднялся по ступенькам. Тарик зашел следом за ним в канцелярию. Пахло чернилами, сургучом и еще чем-то привычно-непонятным, но безусловно канцелярским. Вдоль стен протянулись открытые шкафы, набитые служебными бумагами, лежавшими стопками и в толстых серых папках из скверного картона. Да уж, ворота в манивший с давних пор Тарика мир выглядели донельзя обыденно, невыразимо скучно.

Усевшись под небольшим портретом короля Ромерика (ввиду особенности канцелярии король был запечатлен в мундире Главного Адмирала Королевства, где золотое шитье и синее мундирное сукно высшего сорта присутствовали в равных долях), Тариуш придал себе вид занятого значимейшими государственными делами вельможи, отодвинул большущую чернильницу синего стекла и сказал:

— Значит, такие дела... Ты куда это уставился?

— Впервые вижу, чтобы королевский портрет был застекленный...

— О! — значительно поднял указательный палец Тариуш. — Ну полюбуйся, никто еще такого не видел, кроме нас. Ученые люди хоть и выдумывают всякие полезные вещи, а тут оплошали... Лето сейчас, мух видимо-невидимо! Как ни расставляем блюдечки с настоем мухобойки — летают табунами! — Он чуточку понизил голос: — Вот так вот нагадят на портрет безо всякого почтения к державцу, а то и вовсе засидят — а потом какая-нибудь добрая душа стукнет куда следует, что налицо непочтение к величеству, да раскудрявит умеючи, в канцеляриях же все грамотные. И огребешь неприятностей за злостное небрежение. Вот умная головушка в главной канцелярии порта и нашлась, и главное — чина невеликого, а вот поди ж ты... Он и придумал, что портреты следует стеклить. Тут уж гораздо меньше хлопот — стекло помыть! — И добавил с нескрываемой завистью: — Пять золотых награждения получил от его великолепия правителя канцелярии, и теперь эта придумка по всем канцеляриям распространится — сначала столичным, а там

и по всему королевству. Опять мы всех соседей обгоним по части полезных придумок: пироскафы, нумера на домах, проволока в колючках, а теперь вот и застекление портретов в целях убережения от мух. Пять золотых, надо же...

Из посиделок с худогом Гаспером и студиозусами Тарик вынес немало любопытных знаний об иных потаенных сторонах жизни. А потому непочтительно подумал: наверняка его канцелярское великолепие, благородно выдав подчиненному пять золотых, представил его выдумку как свою — и житейских благ с этого получил гораздо больше... Но, понятно, промолчал.

— Значит, такие дела... — повторил Тариуш. — Пришел почтовый пироскаф на пятый причал. Дело тебе привычное, к обеду управишься, я так думаю?

— Запросто, — сказал Тарик. — «Прекрасная рыбачка», как обычно?

— Нету больше «Рыбачки», — грустно сказал Тариуш. — На прошлой неделе потонула у мысаЯлвакан. Котел взорвался, понимаешь ли. С пироскафами случается... — на его лице засияла радость старого сплетника, обожавшего разносить слухи, какие ему самому не могут повредить. — И скажу тебе, Тарик, по секрету: что-то там нечисто... Обережный дом127 ^{настроен очень подозрительно. Оно конечно, обережные дома всегда со скрипом с денежкой расстаются, но там что-то и впрямь нехорошее. Подозревают сговор капитана с судовладельцем. «Рыбачка» — старое корыто, чуть ли не с тех времен плавает, когда великий механикус Адальбар Корине выдумал паровую машину, а там и пироскафы, лет полсотни тому. И машина поизносилась, и корабль обветшал, вот и подозревают... Не первый раз случается и со старыми парусниками, и со старыми пироскафами, которые серьезно чинить страшно дорого. Там сейчас Тайная Стража копает, потому что почта — дело даже не государственное, а королевское... Короче, пироскаф пришел новехонький, зовется}

«Речная молния», хихикс! Что за умник такое название выдумал? Все пироскафы плавают одинаково, нет среди них такого, чтобы мчал, как молния... Ну да нам с тобой, я так думаю, начихать на название, коли денежка привычная?

— И обстоять с ней будет привычно, — заверил Тарик.

— Да уж я в тебе не сомневаюсь! За что я тебя люблю, Тарик (в хорошем смысле), — так это за то, что ты, несмотря на юные годы, в полной мере житейской здравостью наделен, умеешь с людьми в согласии жить... Как в Школариуме дела?

— Золотая сова со шнурочком на квартальных испытаниях, — не без гордости поведал Тарик. — И обозначился даже «открытый лист», очень даже возможно, получу...

— Так это ж прекрасно! — с искренней радостью воскликнул Тариуш. — И прежними мечтами обуян?

— Да как вам сказать... — осторожно ответил Тарик. — Думаю вот...

— Толку тебе в этих морях-парусах? Или голых книжек начитался? Плюнь! Ты ж парнишка очень даже здравомыслящий, год с тобой знакомы, и нарадоваться на тебя не могу. Ну что за жизнь морского Матроса, ежели раскинуть с житейской пользой? Жалованье раз и навсегда определено, а там, где можно заработать награждение и долю в добыче, куча опасностей — пираты, дикари, летучие хвори на иных островах, да и без них тьма невзгод: шторма, кораблекрушения, еще разные беды... Если и в самом деле получишь «открытый лист», поступай к нам в подканцеляристы. Берут с большим разбором, да уж я за тебя шепну словечко, где надо. У меня Дубаш как раз через два месяца на старческую денежку пойдет, да от него и допрежь толку было как с ежика гуфти — туповат, необоротист, зевает там и сям, где человек поумнее враз усмотрит выгоду и мимо не пропустит. Зато мы с тобой неплохо развернулись бы, особенно если Панокуша третьим взять. А, Тарик? Мне как раз такого доверенного помощника не хватает — молодого, проворного, хваткого,

умеющего с людьми жить... Точно тебе говорю: если покажешь себя, то через пару-тройку годочков и каменный домик будет на Трех Улицах, и невесту подыщем с хорошим приданым, и еще много чего... А?

— Надо будет подумать, — уклончиво сказал Тарик.

— Вот и думай, времени еще полно, не горит...

Вот уж меньше всего на свете Тарик хотел бы оказаться доверенным подручным у Канцеляриста Тариуша — не для того он рвался избавиться от одного сухопутного якоря, чтобы встать на другой, пусть и гораздо более денежный. Да и опасное это дело — ходить у Тариуша в подканцеляристах, то есть с головой запачкаться в его делишки. Никто, понятно, ничего не знает точно, но среди посвященного в портовые тайны народа давно шепчутся с оглядкой, что скромный Канцелярист кое по каким негласкам стоит повыше иных портовых Чиновных. Что он один из тех, кто рулит портовой тяжелой потаенкой. А тяжелая потаенка — ремесло опаснейшее. Денежка, все соглашаются, шальная, но если влипнешь — сгинешь на рудниках. А то и свои же сообщники, если что-то пойдет не так, сунут нож в спину или иным способом озаботятся твоей безвременной кончиной. Нет уж, избавьте от такой чести...

— Был бы мне надежной опорой на старости лет, — нудил свое Тариуш. — А то ведь дряхлость маячит...

Прибеднялся, прохвост. Всего-то на десять годочков постарше Тарикова папани, ни одного седого волоска на голове — и, достоверно известно, по веселым девкам Трех УХиц бегает, как заяц по полям.

— Надо будет подумать, — повторил Тарик.

— Думай, пока время есть. Ладно, ступай к пироскафу. Я так полагаю, тебе-то не нужен провожатый на пятый причал, сам найдешь?

И первым захихикал над тем, что полагал остроумной шуткой, хотя остроумец из него был никакой. Радуясь, что развязался с докучливым разговором, Тарик вышел из канцелярии. Прохлаждавшиеся без работы Подручные покосились на него неприязненно, но это были сплошные пустяки, и Тарик преспокойно прошел мимо, направился к калитке. Дядюшка Кабадош оживился:

— Что-то сумарь у тебя большеват для свертка с обедом...

И лихо подмигнул. Это было его всегдашнее присловье, и Тарик, подмигнув точно так же, ответил, как всегда:

— Так ведь большой сумарь получше маленького будет...

Открыл калитку и вошел, отметив, что несмазанные петли, как всегда, скрипят душераздирательно. А ведь дядюшке Кабадошу что ни месяц выдают три медных шустака на корчажку фонарного масла — но калитка, сколько Тарик ее помнит, так и скрипит. Ну, Чиновные через нее не ходят, у них своя, пороскошнее, вся резная, возле главных ворот. Уж там-то петли всегда смазаны так, что масло из щелей сочится, — а тем, кто через эту ходит, плевать, скрипит калитка или нет... А три шустака на дороге не валяются...

Тарик уверенно шагал знакомым путем, не глядя вокруг внимательно, потому что там для здешнего человека не было ничегошеньки любопытного — рабочий день порта, как тысячи тех, что были прежде, и тысячи тех, что еще грядут. Обычная деловитая суета у каменных лабазов с крышами из железных листов: снуют грузали второго сорта — лабазники, таскают в телеги и габары все, что только можно себе представить: разномастные бочки и ящики, зашитые холстиной большие корзины, мешки побольше и поменьше, ящики с вином (вызывавшие у лабазников особенную тоску — ну, тут уж им ничего не отломится). У каждой повозки бдительно торчат Приказчики, ведущие строгий счет погруженному. Беднягам лабазникам приходится трудиться исключительно за жалованье, но кто ж им виноват?

Лабазы тянулись долго, но наконец закончились, и открылась широкая набережная, где у причалов стояли корабли, парусники и пироскафы. Одни разгружались, другие, соответственно, нагружались. Тарик свернул направо, туда, где начинался четвертый причал.

Ага, вот оно что. Понятно, почему Тариуш затруднил бродяг...

«Пастушка» оказалась пироскафом, речным, судя по невеликой высоте надводной части и поручням — не сплошному фальшборту, а этаким перильцам с большими промежутками меж балясинами: на реках не бывает штормов и высоких волн, разве что порой случаются бури и волнение, но очень редко. И не просто пироскаф, а скотовоз — так что владелец с названием определенно пошутил.

Пироскаф как пироскаф: без бушприта, две высоченные тонкие трубы с фигурными прорезными колпаками, соединенные железной перемычкой, не дымят, высокие гребные колеса замерли, и можно рассмотреть широкие плицы — но кому интересен пироскаф? В задней части открыт грузовой люк, часть перилец откинута, и бродяги, подгоняемые ленивыми матерками вахтенного, вытаскивают из трюма сбившихся в кучу овец, как всегда малость ошалевших от непривычного водного путешествия в темноте трюма, гонят их по широким сходням на набережную, где уже ждут повозки. Другие оборванцы сноровисто — сразу видно! — валят их, спутывают ноги и грузят в повозки — гнать овец, не говоря уж о скотине покрупнее, запрещено регламентами везде, кроме Зеленой Околицы, да и там не вдоль, а поперек. Исключение делается только для лошадей хороших пород, предназначенных богатеям-дворянам, а то и самому королю, — вот с ними обходятся весьма политесно. Блеянье, сумятица, овцы порой кидаются бежать, как будто есть куда, их перехватывают, подгоняют пинками...

— Живо! — покрикивал вахтенный. — Чтобы на палубе не нагадили, вам же прибирать потом! Эй, в трюме, что замешкались? Овечек жулькаете, корявые?

Скука... Тарик прошел не останавливаясь, миновал два пустых стояночных места, дошагал до пятого причала — и невольно остановился, таращась завороженно.

Вот это был правильный корабль: трехмачтовый морской парусник с десятком закрытых пушечных портов по борту. Не просто торговое судно, а имеющее привилегию на пушки: и от пиратов, если пират один-одинешенек, запросто отобьется, и на дикарских островах, ежели что, себя покажет. Вот мимо этого корабля Тарик двигался медленнее черепахи, таращась на него с жадным восхищением. На носу большущие бронзовые буквицы ЯГА; флаг за кормой хоть и повис в безветрии, но сразу определяется, что он арелатский. Раньше он сюда не приходил, иначе Тарик непременно запомнил бы такого красавца...

С борта свисала на двух тросах широкая доска, и на ней, свесив ноги, помещался Юнгарь, старательно макавший тряпку в ведро (конечно, с чистящим эликсиром) и наводивший блеск уже на вторую буквицу неизвестно что значившего названия. Они и так нисколько не потускнели, но таков уж был корабельный выпендреж. Юнгарь явно заметил глазевшего на него Тарика, но притворялся, будто не видит — понятно, держал фасон, как и Тарик бы на его месте. Вот кому оставалось люто завидовать — и люто надеяться, что через пару месяцев наденет такой же тельник...

Ни повозок не видно пока, ни грузалей. Дело ясное: корабль бросил якорь совсем недавно — паруса свернуты только на лиер-мачте128^{, которую только лишь сушняк, сроду не читавший голых книжек о морских приключениях (Тарик немало таких встречал), назовет, невежда, «передней». Паруса на тоер-мачте свернуты до половины, и там хлопочут матросы, а на боер-мачте едва начали. Шнырялы129, конечно, уже начали лазать по трюму, вон и Стражник на палубе. Они, конечно, хваткие, но на каждом большом корабле, уж мы-то знаем, уйма укромных местечек, где можно надежно укрыть любую потаенку от самых востроглазых нюхачей...}

У тоер-мачты звенел гитарион и аксамитный голос пел: — Вновь деревья проснутся И воскреснет листва, Только мне не вернуться На мои острова.

Ухожу на «Ягане», И чернеют вдали...

— Эгей, молодой!

У высокого фальшборта столпилось с дюжину Матросов в чистеньких тельниках, с большими буквицами ЯГА на груди — а значит, и на спине. (Тут уж никакого выпендрежа — требование Стражи, чтобы в случае проступка Матроса издали опознали по названию корабля.) Ну ясно: отработавшая свое ватага лиер-мачты, готовая после ухода шнырял радостно сойти на берег и развлечься там как следует.

Тарик проворно снял берет и поклонился:

— С благополучным прибытием, господа Соленые! Откуда причапали?

Наверху грянул дружный хохот, и один рявкнул одобрительно:

— Ишь ты, обхождение знает! Со Змеиного Архипелага, слышал про такой?

Только невежа скажет: «Корабль приплыл». Корабли «ходят» или «чапают». Только невежа не знает, что Архипелаг этот лишь на карте значится Островами Вальмена, по имени в давние времена открывшего его капитана, — а морские Матросы его зовут непременно Змеиным из-за обитающих там в изобилии ползучих гадов, наперечет ядовитых.

— Доводилось, — сказал Тарик. — Это у вас, я так понимаю, оттуда будет птушечка?

На плече у того, кто с ним говорил, вцепившись когтями в тельник, прочно устроилась папуга — сине-красно-желтая, какие водятся только на Змеиных островах (на других у них и расцветка другая).

— Оттуда, — сказал матрос, пощекотал папуге пестрое брюшко. — А скажи-ка молодому, что Соленому нужно на берегу?

Папуга устроилась поудобнее, раскрыла черный гнутый клюв и хрипло завопила:

— Ведр-ро руму!130 ^{Ведр-ро руму! И баб, и баб!}

— Грамотная птушка, — одобрительно сказал ее хозяин. — Ну, молодой, коли ты понимающий, какие тут хорошие кабаки? Мы в вашем порту первый раз, не осмотрелись еще...

— Кабаков тут на Трех Улицах дюжины три, — охотно сказал Тарик. — Самые лучшие — «Штормяга», «Золотой парус» и «Старый боус»131^{. Другие тоже ничего, но эти самые хорошие. Только не ходите в «Пьяного осьминога», «Уютную пристань» и «Три якоря»: там и обсчитают, и разбавят, а упившемуся могут и карманы вывернуть.}

— Ясно! Веселые девки есть?

— В каком порту их нет? — сказал и по этой части умудренный жизнью Тарик. — Если хотите совсем политесно, ступайте в «Развеселый каблучок» или «Крошку-морячку», там девки пляшут и поют, и по заказам тоже. Вообще веселых домов на Трех Улицах изрядно. Только не надо в «Морскую лилию», «Погремушку» и «Белопенную волну»: там запросто могут и «обалделки» подсыпать, и обобрать потом.

— А «кочегаров» где поискать можно, чтобы рожу начистить?

«Кочегарами» пироскафников звали за глаза парусники, а пироскафники их, в свою очередь, «ветошниками» — и перед доброй дракой эти насквозь обидные прозвища звучали вслух, в лицо противнику. Симпатии Тарика были с самого начала на стороне парусников: управляться с парусами — нешуточное искусство, которому долго обучаются; а швырять уголек в топку пироскафа может любая деревенщина, еще пару дней назад коровам хвосты крутившая и овец жулькавшая...

— Мы тут, когда швартовались, «дымоход» видели, — вмешался второй, показав в сторону «Пастушки». — Так что и искать не надо, а?

— Это речной пироскаф, — сказал Тарик.

— Точно? Мы в них не разбираемся — все бесы одного замеса...

— Точно вам говорю: речной, — заверил Тарик. — Для понимающего человека издали видно, морской это пироскаф или речной... Скотовоз, овец привез откуда-то с верховьев...

— Тьфу ты! — смачно плюнул на мостовую Матрос (плевать на палубе не дозволяют негласки, за такое свои же по зубам дадут). — И так-то с речными кочегарами драться за позор, а уж со скотовоз- никами... Что, морских совсем нету?