Помоги проекту - поделись книгой:
— М-м-м. И ты, конечно, все еще думаешь, что это она греет мне постель?
— Ну… Люди говорят, сэр…
— Говорят, что Сэл Ходжес и Джеймс Мориарти выплясывают постельную джигу, и она мать моего ребенка.
— Да, сэр…
— «Да, сэр. Конечно, сэр». Не робейте, сэр. Именно так и говорят. И до некоторой степени так оно и есть. Может быть…
Дэниел Карбонардо молча кивнул.
— Итак, послезавтра ночью ты должен выяснить, кто предатель. Она знает, Дэниел. Попомни мои слова, Сэл Ходжес это знает.
И вот теперь, на вторую после того памятного разговора ночь, Дэниел Карбонардо пересек улицу и легко взбежал по ступенькам отеля «Гленмораг». Остановившись перед дверью, он осторожно отдышался — при этом с губ его слетели крохотные облачка пара — и усилием воли подавил желание откашляться. Где-то невдалеке пробили часы — три ночи. Закутавшись в густой, колючий туман, мир застыл — молчаливый, холодный, враждебный.
Погода в последнее время вела себя странно переменчиво. Сегодняшнее утро, например, выдалось ветреным и сырым, а сейчас над площадью висел плотный туман — вытяни руку и даже пальцев не увидишь.
Побывав в отеле накануне, Дэниел прихватил запасной ключ. Свой визит он объяснил желанием узнать, приехала ли миссис Джеймс. Разумеется, она еще не приехала, о чем ему было прекрасно известно. Сунув ключ в замочную скважину, Дэниел бесшумно его повернул, уповая на то, что мальчишка-чистильщик сделал все, как надо: отодвинул задвижки и снял цепочки. Подтолкнув тяжелую деревянную дверь плечом, он переступил порог, закрыл дверь за собой и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.
В комнате было тепло, мягкий ковер под ногами послушно уступал резиновым подошвам тяжелых сапог.
Сэм, чистильщик обуви в отеле, назвал номер комнаты — восемь. Там она и будет, миссис Джеймс, в номере восьмом — первый этаж, прямо по коридору, первая дверь справа. «Остановится на одну только ночь, — сообщил Сэм. — Потом уедет повидать сына. Бедняга, попал в Рагби[7]».
Подумать только, сын Профессора в Рагби, среди отпрысков всех этих важных шишек! При необходимости о мальчишке могли бы позаботиться и другие; как-никак он был наследником огромной организации и громадного состояния. Работа Дэниела состояла в том, чтобы напугать женщину и заставить ее признаться. Миссис Джеймс. Она же Сэл Ходжес. Он хорошо помнил ее по добрым старым временам — Сэл была женщиной Профессора.
Минут через пять Дэниел видел в темноте почти так же хорошо, как днем. Он подошел к лестнице, сунул руку за пазуху и вытащил кинжал. Пальцы привычно сжали костяную рукоять, большой уперся в гарду, девятидюймовое, заточенное с обеих сторон лезвие с двумя канавками для стока крови отнесено от тела. «Ты с ним поосторожней, — предупредил Миссон. — По остроте не уступает скальпелю. Как тебе и нравится».
С женщинами работать легко. Пригрози порезать лицо, сделай небольшую царапинку — и они сломаются. А вот мужчины — дело другое. Главное правило — целься в самый ценный их орган. Покажи бритву или раскаленные щипцы, пусти кровь — и они уже скулят и пищат. Нет, орут и воют.
Он уже поднял ногу, чтобы ступить на лестницу, когда услышал шум подъезжающего кэба. Господи, что же делать? Но кэб, постояв недолго, двинулся дальше. Возможно, возница просто ошибся номером — никакой вывески на фасаде отеля «Гленмораг» не было. «Нас рекомендуют наши постояльцы», — хвастливо заявлял мистер Моут, здешний управляющий.
А ведь кэбов становится все меньше, размышлял Дэниел, поднимаясь по ступенькам. Все только и говорят про самоходные коляски. Лично ему в скорые перемены не верилось: уж слишком эти штуки шумные, вонючие и ненадежные. Да и управлять ими трудно.
Дверь, как и ожидалось, была не заперта, хотя и замок его бы не остановил. Дэниел управлялся с замками так же ловко, как и с оружием.
В комнате его мгновенно обволокло сладковатым запахом женщины, всем тем, чем она пользовалась, дабы замаскировать свои естественные ароматы. У кровати он остановился на секунду, всматриваясь в ее лицо, вслушиваясь в ровное дыхание, зная, что сейчас спокойный сон оборвется — по его желанию. Обычная работа для того, кто считает себя вершителем судеб, подручным смерти, палачом, тем, кто развязывает языки. Некоторые называют его чревовещателем, другие, которым больше по душе религиозные термины, исповедником.
Левая рука метнулась к лицу, широкая ладонь накрыла нос и рот, чтобы она проснулась сразу — в ужасе и полной темноте. Нож скользнул по телу, взрезав ночную сорочку снизу вверх. Острие задержалось на мгновение на щеке, под правым глазом.
— Я задам тебе один вопрос, — прошипел Карбонардо. — И когда уберу руку, ты не станешь кричать и шуметь. Ответишь на мой вопрос или попрощаешься с правым глазом. Имей в виду, шутить не стану. Поняла?
Он видел ее расширенные страхом зрачки, видел, как она старается кивнуть. Он еще раз предупредил, что убирает руку, и в этот самый момент чьи-то железные пальцы сомкнулись на его запястьях. У него вырвали нож. Его руку оторвали от ее лица. В следующее мгновение в комнате вспыхнул свет, и Дэниел Карбонардо увидел, что на кровати лежит не Сэл Ходжес, а его окружили незнакомые люди. Негромкий голос посоветовал не сопротивляться. Дэниелу не потребовалось много времени, чтобы понять: он имеет дело с людьми обученными, привычными исполнять приказания с военной быстротой и четкостью.
Мир вдруг качнулся в сторону, и Карбонардо коротко и зло выругался.
Чиркнула спичка. Кто-то поднял фонарь.
— Привет, Дэниел, — сказал Беспечный Джек, чья улыбка в тусклом свете смахивала на волчий оскал. — Надо поговорить.
Карбонардо схватили сзади и тихонько вывели из комнаты.
Глава 2
ГВАРДИЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
После ухода Дэниела Карбонардо Мориарти остался один в комнате на втором этаже своего элегантного дома на окраине Вестминстера. Немного подождав, он вышел на площадку и негромко позвал Терреманта.
— Том.
Никто не ответил.
— Том.
С минуту Профессор стоял, глядя вниз, в пустой холл и на голую деревянную лестницу с прутьями для отсутствующих ковров и натертыми до блеска перилами. В какой-то момент он подумал о Дэниеле Карбонардо, которому предстояло допросить Сэл Ходжес и решить самую главную его проблему. Появившийся в холле Терремант взглянул вверх, кивнул хозяину и стал подниматься — на удивление быстро и ловко для человека такого роста и веса.
Сделкой Мориарти был доволен в первую очередь потому, что купил дом через третье лицо — солиситора, с которым не раз имел дела в прошлом. Доволен он был и разговором с Карбонардо, человеком надежным, рассудительным и умеющим достигать поставленной цели. Потом останется только разобраться с виновным, навсегда заставить умолкнуть предателя.
Кто-то из троих или Спир.
Через того же солиситора, Перри Гуайзера, старшего партнера «Гуайзер, Уолмси и Мерсер», фирмы с безупречной репутацией, Мориарти договорился о приобретении со склада мебели, а когда ее привезли, лично контролировал работу Джорджа Хаккета («строителя и декоратора», как тот себя называл), которому было поручено создать в доме уют и комфорт. В будущем Профессор предполагал привести весь дом в соответствие со своим вкусом, но пока хватало и нескольких комнат, тех, которыми он пользовался. В его распоряжении были гостиная, кабинет и маленькая комнатка, в которой готовили пищу. Рядом со спальней водопроводчик Льюис, следуя распоряжениям Джорджа Хаккета, Устроил ванную комнату — с умывальником и глубокой ванной на стильных ножках в форме звериных лап. Вода в огромном баке, расположенном в бывшей подвальной кухне, нагревалась топящейся углем печью и поступала вверх с помощью новенького электрического насоса.
Дом уже был частично электрифицирован, и Мориарти подумывал о том, чтобы со временем, когда с ремонтом будет закончено, обзавестись еще одной революционной новинкой, телефонным аппаратом. Профессор не принадлежал к числу тех скептиков, которые отмахиваются от новоиспеченных изобретений как от сиюминутных причуд. Он уже прикидывал, как с пользой для дела использовать электричество и беспроводную телефонную связь. Солиситор, Гуайзер, шел еще дальше, утверждая, что через пару десятилетий у каждого будет беспроводное принимающее устройство, и люди смогут свободно слушать великие симфонические оркестры и выдающихся исполнителей. Вот тогда, говорил Гуайзер, и придет новое понимание великой музыки, театра и литературы, потому что доступ к искусству получат даже самые обычные люди. Мориарти по этому вопросу четкого мнения не составил: всеобщий доступ к искусству мог привести к его обесцениванию, а ему бы хотелось, чтобы вещи по-прежнему сохраняли свою значимость.
Возвратившись в комнату, Профессор зажег восковую свечу, поправил фитили и запалил две масляные лампы, самые обычные, бронзовые, с высокой классической подставкой, резервуаром для масла и вытянутой стеклянной воронкой, поднимающейся из декоративного матового шара.
Две лампы — одна на письменном столе, другая на приставном — наполнили комнату мягким, теплым светом, придавшим иллюзию глубины плотным кремовым, с золотистыми искорками обоям и добавившим блеска полированной мебели. Сам не зная, почему, Мориарти отдавал предпочтение нежному свету ламп перед более ярким и резким электрическим.
Подойдя затем к камину, Профессор остановился перед самой потрясающей вещью во всем доме: портретом Джорджианы, герцогини Девонширской, возможно, лучшей работой Томаса Гейнсборо, созданной в 1780 годы и считающейся пропавшей с 25 мая 1876 года, когда теплой туманной полуночью Мориарти, с помощью Альберта Спира и Пипа Пейджета, проник в верхнюю галерею Томаса Эгню на Олд-Бонд-стрит, 39-а, что в центре лондонского Вест-Энда, и вырезал бесценное творение мастера из рамы.
В ту ночь, почти четверть века назад, знаменитый портрет висел в полном одиночестве на втором этаже галереи, огражденный от чрезмерно любопытных зрителей красным шелковым шнуром.
А всего лишь за день до кражи Мориарти отстоял длиннющую очередь к одному-единственному экспонату, впервые увидел вблизи шедевр Гейнсборо.
Посмотреть на него Профессор пришел не из желания полюбоваться творением искусства, а по причине более прозаической: незадолго до того портрет был продан за десять тысяч долларов — больше ни за одну картину еще не платили. В то время уже ходили слухи, что Томас Эгню собирается продать картину Джуниусу Спенсеру Моргану, который хотел сделать подарок своему сыну, Дж. Пьерпонту Моргану, ставшему теперь, через почти четверть века, главным распорядителем американских финансов, богатейшим и влиятельнейшим человеком Соединенных Штатов Америки.
Сегодня, 15 января 1900 года, до Джейнса Мориарти дошел другой слушок: обнаруженный в Нью-Йорке оригинал вот-вот будет возвращен в семью Эгню. Слух этот Профессор мог бы подтвердить и сам, поскольку именно он организовал доставку в Америку высококачественной подделки и ее последующее обнаружение. Он же окольными путями запустил версию, согласно которой из галереи картину выкрал известный мошенник, вор на доверии, Адам Уорт.[8] Уорта признали виновным, подделка перешла из рук в руки, став общепризнанным оригиналом, и Мориарти мог наконец успокоиться.[9]
Выполнявший подделку Марли Дейнтон из Камберуэлла, известный в узких кругах под прозвищем Чертежник, имел немалое преимущество перед другими копиистами, поскольку Мориарти дал ему возможность работать, имея перед собой оригинал. Затем, когда все было закончено, Профессор пригласил его на пикник — отметить успех неподалеку от университетского городка Оксфорд. На расстеленной на траве скатерти были ветчина, пикули, помидоры, большой мясной пирог со сваренными вкрутую яйцами, фруктовый салат и бутылка отменного «пулиньи-монраше», которую Мориарти самолично охладил в воде.
Расположились они неподалеку от паба под названием «Ожившая роза», на лужайке, огражденной от посторонних взглядов густыми ивами. Потом, когда Чертежник насытился и немного раскис, Мориарти наклонился, поблагодарил его за прекрасную работу и дружбу и пожал руку. Марли счастливо улыбнулся в ответ, и в ту же секунду Профессор перерезал ему горло. Через несколько секунд Марли затих. Обмотав тело цепями с чугунными чушками, Мориарти перенес его в большой сундук и столкнул в реку, после чего смыл с рук кровь и уехал.
Тело Марли Дейнтона не нашли, и получилось так, словно его и не было.
Случилось это воскресным июльским вечером прошлого года. Избавившись от того единственного, кто мог его выдать, Джеймс Мориарти посетил вечерню в часовне церкви Христа, где хор весьма кстати исполнял гимн со словами из пророка Исайи — «И каждый из них будет как защита от ветра и покров от непогоды, как источники вод в степи…» Гимн сочинил он лично и отослал, от имени вымышленного лица, хормейстеру, намекнув, что и сам, возможно, будет присутствовать на вечерне. После службы Профессор отправился в расположенный буквально за углом отель «Митра», где пообедал ростбифом и летним пудингом в сопровождении бутылки бургундского.
Чертежника Мориарти вспоминал редко, когда сожалел об отсутствии человека, чьи таланты могли бы пригодиться в осуществлении некоторых криминальных предприятий.
Так или иначе, теперь над камином в его комнате висел во всем своем великолепии настоящий оригинал: Джорджиана, герцогиня Девонширская, бывшая Джорджиана Спенсер, стояла вполоборота к зрителям в белом платье с голубым шелковым пояском и черной шляпке с пером. Лицо ее казалось замкнутым, будто она скрывала некий секрет, уголки губ слегка выгнулись кверху, глаза смотрели насмешливо и одновременно маняще, с тем выражением, которое мальчишки-посыльные метко называют призывным.
Мориарти не понимал и не допускал любви. Вожделение — да, но не любовь. Возможно, в его случае имела место одержимость, но признавать за собой такую слабость он не соглашался.
Заключенная в шедевре Тома Гейнсборо магия неизменно оказывала на Мориарти сильнейший эффект. Профессор часто думал, что будь его мозг оснащён вкусовыми сосочками, ощущение было бы таким, как если бы он впился зубами в свежайший, спелый фрукт, сок которого вобрал в себя все существующие экзотические вкусы.
Едва увидев картину, Мориарти понял, что должен заполучить ее, что обладание портретом будет равнозначно обладанию самой герцогиней. Она будет обоснованием его жизни, вдохновением, лучом света в криминальном лабиринте мозга, чем-то наподобие глубочайшей любви, которая рассеет мрак бесцельного существования. Более того, ему не придется тратить время на досужие разговоры с герцогиней, запоминать ее симпатии и антипатии, тратиться на безделушки или ложиться с ней в постель. Мориарти вовсе не чурался женщин и удовольствия от них получал не меньше, чем любой другой мужчина, но вся ситуация становилась слишком запутанной, когда в эти отношения вторгалась любовь. Угодить женщине невероятно трудно, и нужно быть ясновидящим, чтобы сносить постоянные перемены в ее настроении. Да, порой непредсказуемые поступки и решения могли быть частью женского очарования, но и в этом случае они обходились мужчине слишком дорого, грозя порой даже потерей рассудка.
В ту теплую ночь много лет назад они втроем отправились к галерее Эгню на Олд-Бонд-стрит. Пейджет остался у двери — дозорным, а Мориарти, передав ему цилиндр и трость с серебряным набалдашником, встал на подставленные Спиром руки, сцепленные в замок, подтянулся к окну, достал из потайного кармана небольшой ломик, сдвинул внутренний запор оконной створки, поднял раму и проскользнул внутрь.
Он и посейчас помнил то ощущение неловкости, изумления и бесшабашного веселья. Что подумают его люди, когда узнают, как их хозяин прыгает через стены и влезает в окна? Такая воровская акробатика никак не соответствовала образу, который он сам им внушал. Помнил Мориарти и то близкое к оргазму возбуждение, которое испытал, когда вырезал портрет из рамы, пользуясь маленьким складным ножом с перламутровой рукояткой. Помнил, как свернул картину в трубку, убрал под сюртук и, вслушиваясь в доносящийся из-за двери храп ночного сторожа, вернулся к окну. Помнил, как спрыгнул на улицу, забрал у Пейджета цилиндр и трость с серебряным набалдашником, и как они втроем — у него, как у пьяного, голова шла кругом — поспешили прочь от Олд-Бонд-стрит.
С той ночи и по сей день портрет всегда был с ним и повсюду его сопровождал.
Талисман.[10]
За спиной у него откашлялся Терремант.
— Профессор, вы назвали меня Томом. Но меня зовут Джимом, сэр. Джеймсом.
Мориарти с неохотой оторвался от картины.
— Тебя ведь назвали Джеймсом Томасом, так?
— Да, сэр, но все знают меня как Джеймса. Точнее, Джима. Парни, когда хотят посмеяться, зовут Малюткой Джимом, ну, как Малютку Джона в историях про Робин Гуда.
— Что мне тебе сказать, Том? У меня в семье было слишком много Джеймсов, так что для меня, когда я пожелаю назвать тебя по имени, ты всегда будешь Томом. А теперь подойди и сядь. Хочешь выпить? — Мориарти кивком указал на стул. Голова его при этом выдвинулась вперед и качнулась из стороны в сторону. Этот же нервный тик преследовал и его старшего брата и передался им по наследству то ли от отца, то ли от матери, а может, и от предыдущего поколения. Заметнее всего он проявлялся в моменты напряжения или сильного стресса, а в данном случае, учитывая, какие инструкции Мориарти собирался дать своему подручному, стресс определенно присутствовал.
— Твои приятели, Том, те, кого я называю своей «преторианской гвардией», вернутся в Лондон сегодня вечером.
Терремант пожал плечами.
— Так скоро?
— Да. Сегодня они уже были в Саутгемптоне, куда прибыли на борту «Канады», и сейчас, наверное, едут поездом в Лондон. Агент «Доминион лайн» в Хеймаркете заверил меня, что здесь они будут примерно в половине девятого. Ты встретишься с ними в баре «Становой якорь», что на Вест-Индия-Док-роуд, в половине десятого. — Профессор поднял бутылку и щедрой рукой налил бренди в стакан Терреманта. Янтарная жидкость вспыхнула и замерцала, слова отражая пульс света. — Пей, поможет справиться с холодом. Дальше. Я составил подробные инструкции для Альберта Спира. — Он подошел к письменному столу, взял четыре или пять листков толстой белой бумаги, испещренных мелким аккуратным почерком, пробежал их глазами, затем сложил пополам, провел ногтем по складке и опустил бумаги в конверт.
— Пей, — повторил он, и здоровяк сделал еще глоток. Мориарти тем временем запалил маленькую свечу, разогрел сургуч, капнул на клапаны конверта и в довершение прижал к сургучу личную печать, оставившую четкий отпечаток — букву «М», увенчанную венком и кинжалом.
— Вот. — Возвратившись к Терреманту, Профессор протянул письмо, адресованное Альберту Спиру. В правом верхнем углу значилось — «вручить лично в руки». — Передашь ему и никому другому. Пусть прочитает и действует соответственно. Не сомневаюсь, этими инструкциями он и с тобой поделится. Главное — чтобы не терял времени. Ты понял? Немедленно! — Последнее слово прозвучало резко и отрывисто, как удар хлыстом.
Терремант допил бренди, взял конверт и засунул его во внутренний карман.
— Все сделаю, Профессор. Не беспокойтесь. Бар «Становой якорь» на Вест-Индия-Док-роуд. Знаю это место. В половине десятого.
— Заведение уже несколько лет пользуется моей протекцией. — Мориарти хмуро улыбнулся и коротко кивнул. — Убедись, что за тобой никто не следит. Ну все, отправляйся. И вот что, Том…
— Да, Профессор?
— Не трепись. Прикуси язык. О моих планах никому ни слова. Ясно? И о том, чем я занимался здесь, а еще раньше в Вене, тоже. Все, что я делаю, идет на благо семьи. Ты должен ясно это понимать.
— Конечно, сэр.
— Не забывай.
— Мне привезти парней сюда?
— Не сегодня. Я снял для них комнаты у капитана Рэтфорда, на Лестер-сквер. Они об этом уже знают. Их там ждут.
За домом наблюдают. — Мориарти провел большим пальцем по правой щеке, и ноготь оставил заметную полоску — от глаза до подбородка. На самом деле за домом никто не наблюдал — никаких наблюдателей у него просто не было. В Лондон Профессор вернулся всего лишь двумя неделями ранее после растянувшегося на несколько лет отсутствия, а по возвращении обнаружил именно то, что давно подозревал: он не может больше доверять ни своей криминальной семье, ни ближайшим подручным из преторианской гвардии, и лишь с оговорками бывшей любовнице, Сэл Ходжес, матери его сына, Артура Джеймса Мориарти.[11]
Терремант спустился вниз, в крохотную комнатушку, расположенную в том крыле, где когда-то размещалась прислуга, возле просторной кухни. По-видимому, дом строился для большой семьи, и в его комнатушке жил прежде повар или дворецкий.
На ограниченном пространстве Терремант постарался устроиться с возможным уютом: нашел удобную кровать, небольшой комод, стол и кресло, оставленные предыдущими жильцами. Переступив порог, он первым делом закрыл и запер на ключ дверь — чтобы Мориарти не застал врасплох.
Достав из кармана полученное от Профессора письмо, он бросил его на стол, зажег свечку и подержал над пламенем тонкое лезвие перочинного ножа, который купил в Швейцарии, когда был там с Профессором. Как только лезвие нагрелось, Терремант тщательно протер его и подсунул под клапан в том месте, где конверт был запечатан сургучом. Осторожно орудуя лезвием, он прошелся вдоль всего клапана, снизу вверх.
В таких делах, как вскрытие писем — а также и в вещах куда более экзотических, — Терремант был мастером. Самостоятельную жизнь он начинал с должности лакея в большой семье и вскоре узнал, что хозяин — высокопоставленный чиновник министерства иностранных дел — желает, чтобы дворецкий шпионил за его сыновьями и дочерьми.
Дворецкий в свою очередь требовал, чтобы лакеи открывали все поступающие в дом записки и письма. За это им причитался небольшой процент от того, что хозяин выделял дворецкому на шпионскую работу. Впрочем, никто не отказывался и от других заработков, когда молодые леди и джентльмены платили слугам за то, чтобы те, когда нужно, смотрели в сторону.
Усевшись за стол, Терремант разгладил письмо и стал читать — медленно, шевеля беззвучно губами и водя пальцем по строчкам. Смысл послания, доставить которое надлежало Альберту Спиру, доходил постепенно, а сама работа заняла несколько минут. Увы, читать и писать Терремант научился в довольно позднем возрасте и во многом благодаря требовательности самого Спира. Так или иначе, добравшись до конца, он кивнул самому себе, словно в подтверждение тому, что изложенное в письме обрело теперь полный смысл.
Поднявшись, Терремант накинул длинное темное пальто с капюшоном и достал из кармана «смит-и-вессон» — оружие в Америке дал ему Профессор, — проверил, полон ли барабан, взвел курок, поднял предохранитель и сунул револьвер в карман. Потом нахлобучил на голову видавшую виды шляпу, взял толстую палку с тяжелым набалдашником, без которой редко выходил из дому, и вышел на тротуар, в сгущающуюся темноту. Впереди у него был путь, неблизкий и небезопасный, и встреча со старыми партнерами в баре «Становой якорь».
Джеймс Томас Терремант почти растворился в мглистой ночи, когда другая выскользнувшая из тени фигура двинулась следом — уверенно и бесшумно, чему содействовали как опыт в такого рода делах, так и толстые резиновые подошвы на добрых ботинках.
Глава 3
ВОПРОСЫ И РАЗГОВОРЫ
Страх и ужас. Дэниел Карбонардо знал, что может умереть, и больше всего боялся, что умрет без отпущения грехов, и тогда его душа отправится либо прямиком в ад, где ее ждут вечные муки, либо, в лучшем случае, в лимб, куда попадают некрещеные младенцы. Будучи благочестивым католиком, он верил, что все так и будет, и это пугало его настолько, что в какой-то момент у него произошло непроизвольное опустошение желудка.
Те двое, что вытащили Дэниела из комнаты и свели вниз по ступенькам отеля «Гленмораг», мягкостью не отличались. Это его и пугало. Никто не убивает того, кого собираются всего лишь допросить, но случается всякое, а эти скоты, похоже, просто не понимали, что делают. От таких «живодеров» можно ожидать чего угодно, и Дэниел по собственному опыту знал: из всех ожиданий сбываются обычно худшие. Он мог рассказать, что знает, и еще добавить кое-что от себя, но при этом все равно не дожить до рассвета.
Возле отеля стояли два кэба. Лошади нетерпеливо ржали, возницы нервно поигрывали хлыстами. Трое мужчин направились ко второму экипажу, Дэниела втолкнули в первый. Двое громил сели слева и справа, крепко держа его за руки. Садясь, он заметил на тротуаре еще одного провожатого, готового в любой момент, если только пленник вырвется и попытается бежать, принять соответствующие меры. Присутствие этого провожающего свидетельствовало об определенном профессионализме и выучке, свойственной скорее подопечным Профессора.
Кэб тронулся, буквально сорвавшись с места, и Дэниел тут же понял, что давать передышку никто не собирается: на голову ему накинули мешок, рот заткнули тряпкой. Пока ехали — милю или, может быть, полторы — верзилы не переставали его обрабатывать: крепкие, как камни, кулаки били по скулам, щекам, губам, носу. В результате лицо превратилось в маску боли — один глаз закрылся, губа рассечена, выбитый зуб пришлось выплюнуть в мешок.
— Давай, выходи, — прохрипел один, когда кэб наконец остановился.
— Вылезай, хитрюга, — проворчал ему в ухо другой. — Шевелись, задница испанская.
Кэб качнулся на рессорах. Лошадь заржала.
Поделиться книгой: