Помоги проекту - поделись книгой:
Дэниел услышал, как открылась дверца, почувствовал приток холодного ночного воздуха и ощутил сильный толчок в спину. Вывалившись из коляски, он споткнулся, упал и больно ударился лицом о тротуар да еще порвал при этом брюки и ободрал коленки.
Его без всяких церемоний поставили на ноги, завели за спину руки и потащили по каменным ступенькам в дом. Дэниел уже видел свет и чувствовал тепло. Сквозь тяжелый, едкий запах мешка пробилось что-то женское: запах пудры, пота и чего-то более грубого, откровенного. Бордель, подумал он и тут же, словно кто-то прочитал его мысли, получил смачный удар в лицо. Откуда-то сверху долетел женский смех — нервный, пронзительный, безрадостный.
Снова вверх по лестнице. Он не успевал переставлять ноги, спотыкался о ступеньки. Его протащили через площадку… потом лестница резко повернула… Руки заломили вверх, и боль пронзила лопатки десятками иголок. Кто-то пнул под правое колено, и он едва не свалился.
Сначала с головы сорвали мешок. Потом стащили «Ольстер». Содрали сюртук и рубашку. Полураздетый, избитый, с заплывшими глазами, он пытался разглядеть что-нибудь, но ничего не видел. Судя по всему, его привели в почти пустую мансардную комнату с двумя слуховыми оконцами справа. В дальнем, самом темном, углу двигались неясные тени. Помещение освещали две тусклые свечи, стоявшие на ящиках возле длинной, узкой ванны, заполненной почти до краев водой, напоминавшей почему-то Северное море в бурю.
Дэниела снова взяли за руки — один повыше локтя, почти у плеча, другой за запястье. Чье-то дыхание коснулось затылка, еще две руки сжали его голову и резко наклонили…
Он окунулся, не успев даже набрать в легкие воздуху.
Вырваться было невозможно. Уже через минуту легкие готовы были разорваться, кровь стучала в голову и грохотала в ушах. Мир отступил, сжался до потребности в глотке воздуха.
Так же неожиданно, как опустили, его подняли, вырвали из воды.
— Хорошо, — произнес незнакомый голос. — Теперь ты знаешь, что будет, если заартачишься. Пару дней назад к тебе в Хокстон приезжал профессор Мориарти. Ты принял его за возницу, Харкнесса, который когда-то обслуживал Профессора, но то был он сам. Тебя отвезли в дом возле Вестминстера. Так или нет?
— Так. — Дэниел все еще не мог отдышаться. Боль в груди и потребность в воздухе перекрывали все остальное.
— Чего он хотел, Дэниел? Ты скажешь мне это или я утоплю тебя. Без шуток. Ты для меня — ничто, пустое место.
Словно в подтверждение этих слов, его снова окунули в ванну, и он снова бился, пытался вывернуться, а легкие горели от нехватки воздуха.
Дэниел почти не сомневался, что собеседник — Беспечный Джек, которого он успел разглядеть в спальне отеля перед тем, как его взяли.
В криминальном сообществе Беспечный Джек был человеком известным, умным, с хорошими связями, и относиться к нему следовало серьезно. К тому же он был барристером и баронетом. Свою фамилию он произносил медленно, с ударением на первый слог —
Титул баронета достался ему по наследству, от отца, Родерика Айделла, профессионального солдата, отличившегося в сражении под Инкерманом, третьей великой битве Крымской войны. Вскоре после Балаклавы и знаменитого наступления легкой бригады в ночь 4 ноября 1854 года майор Родерик Айделл из 68-го Даремского полка легкой пехоты провел разведку на высотах Инкермана и доложил вражескую диспозицию своему командиру, сэру Джорджу Каткарту.[13] Потом, уже в ходе сражения, Айделл спас жизнь сыну одного высокопоставленного придворного, благодаря чему, собственно, и получил титул баронета, ставший важной прибавкой к миллионам, заработанным на работорговле. Строго говоря, миллионы Айделла, существовавшие, по большей части, в воображении завистников, ушли на содержание поместья в Хертфордшире и городского дома на Бедфорд-сквер, уже при покупке обошедшегося сэру Родерику в кругленькую сумму, а ко времени его смерти в 1892 году обветшавшего и запущенного настолько, что наследство Джека — титул, дома, земля, долги и прочее — было скорее бременем чем благом; некоторые даже говорили, что Джеку Айделлу, собственно, ничего другого и не оставалось, как только свернуть на кривую дорожку, что, как утверждали остроумцы, он сделал еще тогда, когда поступил в барристеры.
Самые разные мысли и образы пронеслись в голове Дэниела Карбонардо, когда его, трясущегося, хватающего ртом воздух, снова подняли над ванной. Хрипя, мотая головой, вглядывался он в темный угол комнаты, где укрылся его главный мучитель.
— Что он хотел от тебя, Дэниел? Чего хотел Профессор? Он дал тебе какие-то распоряжения? Если дал, то какие?
— Да. — Воздуха в измученных легких хватило только на одно короткое слово. — Да. Он дал мне… поручение.
— Расскажи, и я, может быть, не стану больше окунать тебя в воду.
И Карбонардо рассказал. Рассказал все. Что ему поручили отправиться в отель. Разузнать, надолго ли остановилась миссис Джеймс. Выведать, в какой комнате.
— Миссис Джеймс? — Голос определенно принадлежал Беспечному Джеку. Дэниел уже почти видел его — стоит около кровати с этой своей волчьей ухмылочкой.
«Привет, Дэниел, надо поговорить».
— Так она сама назвалась.
— Кто?
— Сам знаешь, кто.
Почти неуловимая пауза… А потом его снова схватили, сунули в воду, и вот он уже опять бьется, как рыба, хрипит, дерется за жизнь. В этот раз получилось даже хуже. Вдобавок ко всему прочему Дэниел еще и обмочился. В конце, когда воздуху не осталось ни капли, он не выдержал, хлебнул воды и зашелся кашлем. Перед глазами поплыл красный туман…
И тьма.
— Это тебе урок, юноша. Не надо разыгрывать передо мной старого солдата. — Голос Беспечного Джека напоминал скрип мельничного жернова.
Дэниела вырвало проглоченной водой. Съежившиеся легкие задергались.
— Кто такая эта миссис Джеймс? Говори все. Рассказывай, что знаешь. И только правду.
— Миссис Джеймс — это Сэл Ходжес. Женщина, что приглядывает за девочками Мориарти. За всеми его борделями.
— И много у него таких заведений?
— С десяток в Вест-Энде и еще несколько поменьше в разных районах. Их называют домами шестипенсового греха. В основном в пригородах.
— Вот как? Думаю, ему бы стоило посчитать получше. Слишком долго Профессор отсутствовал. А когда кота нет, мыши… Ну, ты же сам понимаешь.
Неподалеку кто-то хихикнул.
Отца Джека все называли Айделлом Деревенщиной из-за его красной физиономии, рубленой, словно он шел за плугом, его особой походки и постоянно разинутого рта. В комическом журнале «Панч» на него однажды даже поместили карикатуру с такой подписью: «Айделл Деревенщина ловит мух, разговаривая с батраками». Рисунок изображал Родерика Айделла разглагольствующим перед группой увлеченно внимающих ему политиков. Сын, Джек, во многом пошел в отца и, в частности, умело напускал на себя глуповатый вид, притворяясь недалеким простаком. На деле же он был, конечно, шустрым, как веник, и опасным, как потревоженная гадюка.
— Если увидишься с Мориарти — чего я бы тебе не советовал, — скажи, пусть приглядится получше к своим гнездам порока. Далеко не все они делятся с ним прибылями. Времена теперь другие. Ладно, Дэнни. Чего он хотел от миссис Джеймс?
— Профессор подозревает, что у него под боком завелся предатель, что кто-то выдает врагам информацию о нем самом и его планах.
— И что? При чем тут Сэл Ходжес? Они же с ней не разлей вода.
— Не знаю. Есть у него какие-то подозрения. Будто бы Сэл знает имя предателя.
Она знает. Она назовет имя. Это кто-то из троих или Спир.
— И ты должен был, так сказать, выжать из ягодки сок, а?
— Так мне приказали.
Судя по донесшимся из темного угла звукам, притаившиеся там люди признали в его словах по крайней мере долю правды.
— Хорошо, Дэнни. Ты — парень сообразительный. Рассудительный. Признаюсь, я и не думал, что среди тех, кто принимает приказы от Профессора, есть такие смышленые.
Дэниел уже хотел было открыть рот и выразить свое мнение на этот счет, но в последний момент передумал и благоразумно промолчал.
— Хочешь услышать совет? — негромко спросил Беспечный Джек. — Хочешь, Дэнни?
Дэниел кивнул.
— Так что, примешь совет? — взревел Беспечный Джек.
— Да, — прохрипел он.
— Тогда слушай. Убирайся из Лондона. Уноси ноги. Отправляйся подальше да заройся поглубже. Найди работенку поскромнее. В какой-нибудь сельской школе. Обучай мальчишек фехтованию или дамочек гимнастике. В общем, исчезни. Ты понял?
— Да, сэр. Понял.
— Предупреждаю, Карбонардо. Не скроешься с глаз, не отойдешь от Мориарти и его банды, прикажу найти, из-под земли достану, и в следующий раз мои парни окунут тебя так, чтобы уже не вынырнул. Не приближайся к Профессору. Его время ушло. С ним покончено.
В этот самый момент случилось небывалое погодное явление. Хотя на улице уже подмораживало, небо вдруг озарила мощнейшая вспышка, жуткая раздвоенная молния рассекла тьму, и в комнате на несколько мгновений стало светло как днем.
В потоке хлынувшего света Дэниел Карбонардо ясно увидел Беспечного Джека, стоящего в шаге от небольшой группки, и справа от него Сэл Ходжес, которую держали за руки два дюжих типа неприятного обличия. Сэл — в этом Дэниел мог бы поклясться — выглядела до смерти испуганной.
За небывало долгой вспышкой последовал сильнейший удар грома. Когтистые лапы страха сжали грудь, по спине пробежал холод, и пол содрогнулся и как будто ушел из-под ног.
В баре «Становой якорь» гром тоже услышали, но молнию не увидели, поскольку заведение выходило окнами на узкую Вест-Индия-Док-роуд, заслонявшую его от дневного света и вынуждавшую хозяина «Якоря», Эбба Кимбера, почти круглосуточно жечь масло в лампах; доходы не позволяли даже надеяться провести когда-нибудь электричество.
Удар грома, можно сказать, возвестил появление Альберта Спира, Ли Чоу и Эмбера. Щеголеватые, в дорогих, пошитых на заказ костюмах и пальто — настоящие франты, кутилы и прожигатели жизни.
— Что это было? — спросил Эмбер. — Гром?
— Да. Чудная погода. — Спир цыкнул зубом. — Странное дело. Заходили в порт — был туман со льдом, приехали сюда — гром откуда ни возьмись.
— Меняется погода. Об этом еще в «Рейнольдс ньюс» писали.
— Ну конечно, они там, в «Рейнольдс ньюс», все знают. — Спир задумчиво посмотрел на Эмбера и, презрительно скривившись, повторил: — «Рейнольдс ньюс», вот еще…
— А я одназды видел, как на одной столоне улисы сол доздь, а на длугой светило сонсе.
— Где это ты, Ли, такое видел?
— В Нанкине.
— Вот так да! — усмехнулся Эмбер. — А я думал, ты дальше Уоппинга нигде и не был.
— Я много лет плозил в Китае. Когда молодой был.
В зале, куда они вошли, уже находились несколько завсегдатаев: сидевший у камина пожилой мужчина читал «Ивнинг стандарт», а у стойки двое парней обхаживали женщину, производившую впечатление особы довольно взбалмошной — возможно, из-за избытка румян на щеках, драной горжетки на плечах и омерзительного, напоминающего кудахтанье, смеха, который, при условии верного направления ветра, мог бы поднять из могил старожилов ближайшего кладбища.
Сбросив пальто, трое прибывших расположились за двумя круглыми столиками, с мраморными крышками, после чего Спир подошел к стойке и заказал три пинты портера.
Никакой денежной операции при этом произведено не было; хозяин «Якоря» встретил посетителя весьма тепло, назвал его мистером Спиром, разговаривал вежливо и вообще выказывал всяческое уважение.
Через некоторое время дверь открылась. Возникший на пороге высокий мужчина опасливо огляделся, словно выясняя, кто есть в баре. Глаза его блеснули.
— Мистер Спир. Рад вас видеть. Весьма неожиданно.
— Уилл Брукинг. — Спир сдержанно кивнул. — А ты все тут шастаешь. Молодчик.
— Выполняю работу, что ты дал, Берт. Сколько? Лет шесть или семь назад? — Высокий мужчина протянул руку, ладонь которой походила на топор алебарды. Лицо у него было грубое, морщинистое, глаза — внимательные, настороженные, манера держаться и осанка выдавали бывшего военного.
— Я его ланьсе видел, — объявил, приложившись к кружке, Ли Чоу.
Спир улыбнулся, что случалось с ним нечасто.
— Мой парень. Был профессиональным боксером. Ездил по сельским ярмаркам с цирковыми артистами. А теперь вот здесь, приглядывает за пабом. Приятно видеть, что человек делает свое дело.
— Бьюсь об заклад, своих денег он давно не видел, — вставил Эмбер. Его раздражающе пронзительный голос как нельзя лучше соответствовал неприятной лисьей физиономии.
Рассевшись вдоль стены, чтобы видеть дверь и каждого входящего, они заговорили о том, как хорошо вернуться в Лондон.
— Окажись я в Дыму даже с закрытыми глазами, сразу пойму, куда попал, — похвастал Спир.
— Да, по запаху копоти, — согласился Эмбер.
— А я бы Нанкин слазу узнал, — добавил Ли Чоу. — Там везде пахнет свиньей. Осень ядленый запасок.
— Да, у сырого мяса запах крепкий, — согласился Спир.
Мужчина с газетой спросил, не с парохода ли они.
Спир посмотрел на него с недобрым прищуром.
— Можно и так сказать. А кто спрашивает?
— О, я — никто. Просто услышал, что ваш дружок говорит о Китае, вот и подумал…
— Уезжали ненадолго, а теперь вот вернулись, — отрезал Эмбер, давая понять, что разговор окончен.
— Помню этот паб еще с тех пор, как был мальчонкой, — ударился в воспоминания Спир. — Мы тут с сестренкой трясуна изображали.
— Сто такое тлясуна изоблазали? — поинтересовался Ли Чоу.
— Лучше всего срабатывало в холодную погоду. — Спир мечтательно, словно заглянул в прошлое, улыбнулся. — Мы с ней ходили в одних лохмотьях. Натягивали какое-то рванье, чтобы чуть прикрыться. На ногах ничего, босиком. Вся штука в том, чтобы давить на жалость. И, конечно, трястись. Ну и паб, понятно, следовало выбирать такой, чтобы народу было побольше. Стоишь, выжимаешь слезу, трясешься, как листок на ветру. Получалось. С пустыми руками никогда не уходили.
Эмбер сухо хохотнул.
— Ребятишки, я видел, и сейчас так делают. До слез прошибает.
Ли Чоу рассмеялся.
— Тлясуна изоблазали.
— Стоишь-стоишь, бывало…
— Длозыс…
— Да, Ли. Стоишь, дрожишь, а потом кто-нибудь подходит, обычно дамочка, и говорит: «О, Боже, Чарльз…» — Он заговорил тем особенным голосом, которым, в его представлении, разговаривают аристократы. Получилось весьма забавно. При этом Спир смешно, по-женски жестикулировал руками. — «О, Боже! Боже! Это дитя… Ох… Малыш, твоя мама знает, что ты на улице в такую холодную погоду? — У меня нет мамы, мисс… — А твой папа? — У меня нет папы, мисс. У меня есть только сестренка. Мы с ней одни во всем белом свете… — О, бедное дитя…» Потом ее муж или кавалер отводил тебя в паб и покупал хлеба с сыром и пинту портера или миску супу и чуточку бренди. Иногда, если повезет, давали денег. Полшиллинга. Или даже шиллинг. Тут весь расчет на то, что кавалер перед дамой жадничать не сможет. Он, может, и догадывается, что дело нечистое, но сделать ничего не может.
Поделиться книгой: