Штрафная рота. Высота смертников

— А кто ж матери хату рубить будет? Мы, старики? Отнюдь. Плотницкая работа, Иванок, — дело молодецкое! Так что Прудки придется отстраивать не кому-то, а тебе. — И Иван Лукич смачно всадил свой добела натруженный топор в негожий обрезок бревна, валявшийся около.

Иванок поднял на леса торец короткого венца, который он ладил, чтобы положить от угла к оконному проему, ловко толкнул его вверх. Петр Федорович поймал его топором и, как багром, потянул к себе, перекатил и ладно положил на место.

— Мужики! А Иванок у нас мастер что надо! Гляди, как ловко потемок рубит! И не сколол нигде, и верзеек не наделал! — И Петр Федорович, улыбаясь, стукнул обухом по бревну. — Киря, настилай мох, да погуще, поровнее. Лишнее потом топориком обрубим. Так что, парень, быть тебе мастером по плотницкому делу. А что? Работа прибыльная. Девки опять же любить будут. Старики — уважать. Что еще мужику в деревне надо?

Иванок выглянул из-за гладко выструганного дверного косяка, улыбнулся, сияя отколотым зубом, и громко, радостно закричал, так что старики чуть не попадали со сруба:

— Дядь Петь! Зинка пришла!

Жили прудковцы в четырех уцелевших хатах, двух овинах и землянках, вырытых в склоне оврага. Дома в середине деревни уцелели только потому, что в них размещался штаб и казармы немецких артиллеристов. Все остальное сожгли.

Вечером Зинаида сидела у железной печи, вырубленной из немецкой бочки, слушала рассказ родителей о том, как они перебедовали тут лето и осень. Как принялись было отстраиваться. Как снова пришли немцы, батарея тяжелых гаубиц. Орудия стояли в лощине за деревней. Там немцы отрыли для них окопы, замаскировали. Батарея почти каждый день вела огонь в сторону Варшавского шоссе. Снаряды и провиант возили из Андреенок. Чтобы доставить снаряды к орудиям, через лощину вымостили лежневку.

— Вот и замостили они себе дорогу нашими иструбами, — вздохнул Петр Федорович. — Все лето день и ночь на углах сидели. Торопились. К зиме народ в тепло переселить. — Он с шипением дотянул сырой кончик самокрутки, кинул его в сияющую клубящимся пламенем щель железной дверочки, вздохнул: — Все прахом пошло. Все наши труды. Обрезали углы и — в болото. Так наши хаты теперь там и лежат.

— Ничего, тятя, — положила на отцовское плечо свою голову Зинаида. — Ничего. Все устроится. Зиму бы перезимовать, а там…

Младшая всегда была строже Пелагеи. Та, бывало, и поцелует ни с того ни с сего, и обнимет под настроение, и слово ласковое скажет. То-то над ней никогда ни тучки не клубилось, ни облачка. Война, ведьма, все спутала. И теперь Петр Федорович прижал теплой шершавой ладонью ее голову и почувствовал, что слезы жалости клокочут в горле. Но сдержался, пересилил свою минутную слабость, сказал:

— Перезимуем и эту зиму. Картохи мы выкопали и в ямке сразу, под горкой, схоронили. Сверху старыми головешками завалили. Пускай там до весны полежат. А на еду тут прикопали, прямо в овинах. Прокормимся. Скотину, правда, они не тронули. Офицер у них тут строгий был. Коровы все целы. — И снова погладил голову дочери, младшей своей, единственной оставшейся на свете. — И как ты осмелилась пойти своего курсанта искать? Девочка-то, говоришь, на него похожа?

— Вылитая, тятя.

Мать слушала их разговор и утирала косяком платка глаза. Всхлипывала:

— Палашенька, детонька ж моя… — И крестилась на лампадку, теплым светлячком мерцающую в углу, убранном расшитыми ручниками.

— Вот так и живем, дочушка. А ты ж надолго ль?

— Денечка два поживу, — улыбнулась она.

— А пистолет у тебя откуда?

— В лесу самолет сбитый лежит. Немецкий. Прокоша нашел возле убитого летчика.

— Осторожней с ним, с пистолетом-то. Артиллеристы ушли, а жандармы иногда появляются. Передовая тут недалеко. То лес прочесывают, то по дорогам на моциклетах летают туда-сюда. Прокоп-то подрос. На мамку похож.

— Он, тятя, на тебя похож.

— Ну а вы ж — чьи? Мои и есть. Вон, погляди, глаза-то у всех — бороницынские!

— А ты, тятя, все еще в старостах числишься?

— В старостах. И не только числюсь. Служить тоже приходится. Поначалу-то нас по особой статье числили. Партизаны, мол. А я им: в лесу хоронились, потому как казаки бесчинствовали. Ногами потопотали, но потом успокоились и вроде поверили. О хуторе, слава богу, они так и не прознали. Когда артиллерийская часть здесь стояла, нам даже легче стало. При них полицаи из Андреенок перестали ездить. Так что некому здесь было нюхать. По краю леса окопов понарыли. Там у них охранение располагалось. Пулеметы. Так что леса они не боялись. Орудия то куда-то увезут, то назад приволокут. По нашим хатам они легко перетаскивали их через лощину.

— А если снова вернутся?

— Пускай вертаются. Мы ту гать не трогали. Лежат там наши венцы, гниют. Да они теперь негожие. Разве что на дрова. Порезали они их. Как им надо было, так и порезали. Ты нам с матерью лучше про внучку расскажи. — И Петр Федорович улыбался и то гладил голову дочери, то трогал за ноги спящего старшего внука. — Не переводится наша порода на земле. Вот пройдет все это, закончится бойня, и снова жизнь успокоится. Наладится жизнь. Отстроимся. Главное, что? Главное, дочушка, фундаменты целы. А на них стены поднять — дело недолгое. В день по венцу — вот тебе за две недели и хата. А там мужики вернутся, тоже за топоры возьмутся. Отстроимся. Еще как отстроимся. Еще засияют Прудки новыми стенами и крышами.

— Иванок когда вернулся?

— Летом. Тифом переболел. Ох бойкий малый! А почему ты спросила?

— Он с Сашей был. Там, под Вязьмой. Саша считал, что он погиб.

— Иванок рассказывал, что воевал в отряде Курсанта. А мы ему не поверили. Уж очень он лихо врал.

— Не врал он. Саша о нем рассказывал: Иванок и в разведку ходил, и через линию фронта.

— Вот он и рвется теперь назад. Отхлиял, сил поднабрался на мамкиных картохах. Попробовал ворон крови… Такой же станет, как и Курсант. — И Петр Федорович долгим взглядом посмотрел на дочь.

— Каким? — вскинула глаза Зинаида.

— А таким… Вот по нем и скучает. Ты пистолет-то свой оставь. Ни к чему он тебе. Я его в огороде закопаю. От греха подальше.

Петр Федорович расспрашивал о стариках Сидоришиных, об их невестке и Степане. Нет ли от него вестей? Потом заговорил о внуках. И вдруг сказал:

— Оставляй Прокошку у нас. Мы ж тут тоже не голодаем. Прокормим.

— Ох, тятя, не знаю… Он у нас там на хуторе помощник. За ребятами присматривает. Воду носит. Да и назад мне без него — страшно…

— А то бы и перезимовал у нас с бабкой. Слышь, Зинаида, что говорю тебе?

Зинаида вздохнула. И отца с матерью ей было жалко. И через лес одной идти страшно.

Так и уснула с беспокойной мыслью о завтрашнем дне.

Но утром все решилось в одно мгновение.

Еще затемно, когда в овраге и в других укромных местах стояли студеные неподвижные сумерки, в овин забежала соседская девочка и с порога закричала:

— Немцы приехали! Говорят, всех парней и девушек на станцию погонят!

Петр Федорович швырнул в угол топор, метнулся к окну. Мимо, по черной выбитой стежке, по которой жившие в овраге, в землянках, носили из пруда воду, пробежал Иванок.

— Зина! Быстро одевайся! Забирай Прокопа и — в лес! А я пойду, может, задержу их. — Руки у Петра Федоровича ходили ходуном, и он никак не мог застегнуть пуговицы полушубка.

Зинаида соскочила с лежанки, сунула ноги в валенки.

— Прокоша! Сынок! Проснись, уходим!

Прокопий натянул штаны, толстый вязаный свитер. Ощупал вещмешок.

— Мам, а где пистолет?

Выскочили, побежали в заросли молодого сосняка. А в овраге уже голосила, истошно кричала деревня. Лаяли овчарки.

— Мам, они с собаками! Бегом надо! Бегом!

А у нее от страха подкашивались ноги, перехватывало дыхание. Уже когда выбежали к вырубкам, увидели: кто-то метнулся впереди, в заросли орешника. Зинаида узнала рыжую собачью шапку Иванка и закричала:

— Иванок! Иванок! Погоди!

Иванок вышел из-за дерева, когда они пробежали мимо.

— Теть Зин, вы куда?

— В лес. Пойдем с нами.

Иванок молчал. Смотрел на них бешеными прыгающими глазами и молчал.

— Они всех угонят. Там сестра… Она на колодец ушла. А они как раз в деревню заехали.

— Что ты хочешь? — спросила его Зинаида.

— Я без Шуры не могу уйти.

— Пойдем. У них собаки. Начнут искать, и нас найдут.

И она, крепко ухватив за руку Прокопия, потащила его в лес.

— Я вас догоню! — крикнул им вслед Иванок и кинулся назад, к вырубкам.

Винтовку, с которой Иванок весной пришел домой после нескольких недель скитаний по лесам и глухим деревням, он спрятал в овраге, в дровах, в круглой кладне под ракитой. И когда мать вбежала в землянку и закричала: «Сынок, немцы! Убегай в лес!» — он тут же вспомнил о своей похоронке и кинулся было разбирать крадню. Но вспомнил о сестре. Шура несколько минут назад взяла ведра и пошла по воду. Но там, возле пруда, уже гудели моторы и слышались команды на немецком языке. Все. Поздно. Он уже ничего не сможет сделать. Если это действительно облава, то Шуру уже схватили. И он побежал к лесу. В сосняке оглянулся: из овина, в котором жили старики Бороницыны, выскочили двое и, застегиваясь на ходу, тоже побежали прочь из деревни. А в овраге и возле пруда, где стояли уцелевшие во время пожара дворы, уже началась суматоха, поднялся вой и крик.

О том, что немцы и полицаи, в деревнях проводили облавы на молодежь, он узнал еще весной, когда после гибели отряда Курсанта пробирался в свои родные Прудки. Дважды попадал в такие облавы, и всякий раз удавалось ускользнуть. Он знал, как в таких случаях действовали жандармы и полиция: обычно заходили в деревню с двух сторон, расставляли посты на всех дорогах и тропах и потом уже начинали с первого двора. Перетряхивали всю деревню. Подходящих по возрасту сгоняли в одно место, переписывали пофамильно. Отпускали только убогих инвалидов. Когда шурудили в дворах, заглядывали всюду: и в чуланы, и в кубела с салом, и в лари с мукой и крупой. Грабили все, что попадало под руки. А иногда вытворяли и что похуже.

Иванок пробежал по оврагу, выбрался на зады, а там, вот он, сосняк. Останавливаясь и прислушиваясь к крикам в деревне, он уловил, что и те двое, выскочившие из бороницынской риги, бежали по его следу. Он знал, кто это: тетя Зина с племянником. Некоторое время он следил за ними, крался, перебегая полянки, рядом. В лесу он их окликнул.

Глава двадцатая

Воронцов приказал не останавливаться до утра. Шли из последних сил. Шли, засыпая на ходу, толкая плечами деревья и мгновенно просыпаясь от посторонних шорохов и окриков шепотом младших командиров: «Не спать! Подтянуться!»

Нелюбин, не доверяя конвоирам, которые тоже клевали носом, сам приглядывал за пленными. Шел немного позади и все время смотрел вперед и слушал, не шагнул ли кто из немцев в сторону, не замер ли за деревом. Нет, Нелюбина не обманешь, Нелюбин на войне уже опытный человек. Не только на фронте, но и в окружении, и в плену, и в партизанах побывал. И что такое ночной марш по лесу, без дороги, с вымотанными вконец людьми, тоже знает. Слава богу, приодели немного совсем обносившихся и раздетых. Теперь и они стали похожи на бойцов. Эх, какой молодец у них командир, думал Нелюбин о Воронцове. Вот выйдем, выпустил он на волю свою мечту, и присвоят нашему курсанту лейтенантское звание. А может, даже сразу старшего лейтенанта. А что? Разберутся, учтут все его заслуги и геройские поступки и вынесут справедливое решение — присвоить курсанту Воронцову Александру Григорьевичу звание старший лейтенант РККА и назначить на должность… командира стрелковой роты, а может, даже и батальона! Вот так! А что? С таким командиром не страшно воевать. Умный, рассудительный. Младших командиров ценит, прислушивается к их мнению. Хотя и строг порой бывает. Настоящий командир. Другого солдату и желать не надобно.

— Кондратий Герасимович, — очнулся Нелюбин от голоса Воронцова. Тот догнал его и, видать, давно уже шел совсем рядом. — Останавливайте людей на отдых. Располагайтесь. А я с танкистами и Степаном вперед пройдусь.

— Есть останавливаться. А костер можно жечь? Обсушиться бы…

— Придется. Все продрогли. Обувь хлюпает, одежда мокрая. Где-нибудь под елью, чтобы сверху не было видно. И по бокам заплетите маты. И теплей будет, и маскировка какая-никакая…

— Слушаюсь.

Нелюбин остановил колонну. Распорядился о дозорах, костре, матах и лошадях. А Воронцов собрал вокруг себя танкистов, окликнул Степана.

— Вот что, ребята. Пока взвод будет отдыхать и приводить себя в порядок, мы должны разведать маршрут. Впереди, как я понимаю, последний переход. Надо все там прощупать, продумать. У кого есть какие предложения?

— Я согласен с Александром Григорьевичем, — отозвался Демьян. — Эту разведку лучше провести самим.

Впервые во взводе его называли по имени и отчеству.

— Я тоже так думаю, — кивнул и Степан.

Пошли. Рассвет еще дремал где-то на востоке, в той стороне, где рокотал и гулко долбил мерзлую землю, передвигая с места на место свое непомерно разросшееся железное тело фронт. Впереди Демьян с Николаевым, следом на ними, шагах в двадцати, на пистолетный выстрел, Воронцов, Штыренко, а замыкающим — Степан. Это были самые надежные люди в его взводе, на кого он мог положиться, как на себя самого. Так, в полной темноте, прошли несколько километров, когда в лицо пахнуло свежим ветром, и вместе с его легкими порывами откуда-то из глубины бездонной темноты донесся какой-то странный звук, явно чужой и лесной тишине, и рокочущей впереди войне. Тут же рябчиком свистнули в передовом дозоре, и вся группа замерла в ожидании. Звук повторился. Из передового дозора пришел Демьян и сказал, возбужденно дыша морозным паром:

— Александр Григорьевич, товарищ командир, похоже, там или дорога, или, скорее всего, СПАМ.

— Почему ты так думаешь?

— Так это ж танк ремонтируют! Во-во, слышите? Кувалдой палец загоняют. Гусеницу сращивают. Я это ни с чем не спутаю. Тут у них ближний тыл? Так? Вот, видать, и разместили СПАМ. Чтобы битую технику недалеко таскать. Что у наших, что у них…

— Выходит, мы вышли на их тылы? Что ж, похоже. Пора. Тогда здесь где-то должны быть их посты.

Дальше пошли двумя группами по два человека. Воронцов с Николаевым двинулись в обход справа, младший сержант Петров со своим заряжающим начали обходить слева. Степан остался в прикрытии.

Все эти дни казались Степану Смирнову одним непрерывным сном. Сон длился, спрессовывая новые события и превращая их в смутную массу. Каждый новый день вскоре становился вчерашним, Степан провожал его без сожаления и старался тут же забыть о нем. Так он жил почти год, с тех пор, как попал в плен. Потом служба в русской роте, которую вскоре стали называть Боевой группой Радовского. Бывший переводчик штаба 5-й танковой дивизии получил разрешение на формирование вспомогательного подразделения. Дивизия несла большие и непрерывные потери. Тыловые службы, из которых почти каждый день кого-нибудь забирали и отправляли на передовую, начали заполнять пленными русскими. Но Степан сразу был зачислен в Боевую группу. По сути дела это был полнокровный батальон: три взвода курсантов, которых обучали навыкам ведения боя в лесу и на открытой местности без применения тяжелого оружия, взвод связи, разведвзвод, из которого потом часть людей перевели во вновь формируемый диверсионный взвод, транспортный взвод, минометный взвод, хозвзвод, караульный взвод. Степана зачислили в разведвзвод. Радовский сразу приметил его и начал брать с собой на задания. В Боевой группе поговаривали: и зачем старику, бывшему белогвардейцу, бегать с молодыми разведчиками по лесам? Какая в том надобность? Не доверял? Но тогда мог бы послать других инструкторов. Когда ликвидировали кочующий «котел» 33-й армии и поступил приказ захватить во время выхода управление вместе с двумя генералами[3], Радовский, казалось, не спал сутками. Разведвзвод гоняли день и ночь. По всему чувствовалось, что предстоящей операции немецкое командование придавало особое значение. В роту приезжал какой-то важный штабной чин, ходили разговоры, что из самого Берлина.

И вот в начале апреля их перебросили в расположение 33-й армии. Сплошной линии фронта не существовало, и они свободно прошли по одной из проселочных дорог в деревню, занятую обозами армии, изготовившейся для решающего броска в сторону Юхнова. Их группу возглавлял сам Радовский. Вначале все шло хорошо. Агент, некий Профессор, всегда находившийся рядом с генералом, исправно снабжал их информацией о маршруте движения. Непосредственно с ними в связь вступал не сам Профессор, а его связник. Профессора Радовский берег, как ценнейшего резидента, и поэтому оградил его от малейшего риска. Хотя, и это Степан заметил сразу, своего ценного резидента Радовский презирал. Что, впрочем, никак не мешало делу. Все было отлажено. Действовало, как механизм тщательно вычищенной и смазанной винтовки. Информация из штаба окруженной группировки — связник, который тут же передавал ее дальше — немедленная реакция группы Радовского и, одновременно, — информирование через других связников штаба 5-й танковой дивизии. Люди, участвовавшие в проведении операции, действовали оперативно. Все шло к тому, что задача будет успешно выполнена и управление 33-й армии, весь ее штаб, со всеми службами и архивом, окажется в руках немцев. То есть вначале в руках Боевой группы Радовского. И только потом — немцев. Но именно немцы вскоре все и испортили. Видимо, почувствовав напор прорывающихся и боясь, что им действительно удастся уйти через их оборонительные линии к Юхнову, немцы начали непрерывно атаковать и обстреливать из орудий и минометов колонну кочующего «котла». На дорогах курсировали танки, которые открывали огонь на любое движение в поле их видимости. Штабная группа почти вся погибла. А когда генерал потерял связь и управление дивизиями и группами оказалось полностью нарушенным, он просто поступил так, как должен поступить офицер. Степан видел, как это подействовало на Радовского. Тогда, в сосняке, они тоже едва не погибли под пулями автоматчиков, которые зачищали лес. И там уже началась другая война. И у курсанта Смирнова именно тогда мелькнула надежда уйти к своим. Вместе с Санькой Воронцовым. Вместе со старшиной. Не вышло. И выйдет ли теперь?

Степан слушал ночь. Разведка ушла вперед. Обе группы исчезли в густой темени предрассветья, растворились в тишине. А в поле, которое угадывалось по характеру тянувшего оттуда ветра и звукам, действительно ремонтировали какую-то технику. Либо немцы стояли на дороге, устраняя какую-нибудь поломку, либо…

Неожиданно, так что Степан даже вздрогнул и машинально плотнее прижал к телогрейке металлическую скобу откидного приклада «шмайссера», взревел мощный танковый двигатель. Дернул несколько раз на высоких оборотах и заработал мерно. Но это был не немецкий бензиновый двигатель. Моторы их танков работали иначе.

Рев мотора заставил залечь и обе группы разведчиков. Демьян Петров, услышав раскатистый запуск родной «тридцатьчетверки», присел и перестал дышать. Откуда здесь наши? Неужели наши? Кто там, на дороге? И куда они вообще вышли?

— Штырь, слышал?

— Демьян, наши, чи шо? — поднял голову Штыренко, изо всех сил вслушиваясь в глубину дороги.

Звук запущенного мотора застал их как раз в тот момент, когда они перебегали проселок, исклеванный гусеницами не то танков, не то тягачей. Разъезженные колеи смерзлись, образовав две глубокие траншеи. В одну из них и залег бежавший следом за своим командиром Штыренко.

— Бачь, командир, по-нашему гуторют.

— Хер поймешь, — прошептал сквозь стиснутые зубы младший сержант Петров. — Одно пока ясно: там, на дороге, «тридцатьчетверка»… и ее ремонтируют. А запустили для того, чтобы прогреть.

Теперь, когда двигатель танка был запущен и тишина была в одно мгновение разрушена, разведчики почувствовали себя свободнее. Звуки кувалды не прекращались. Обойдя заросли кустарника, танкисты увидели шагах в двадцати от дороги, ближе к перелеску, вывернутый в сторону хобот башенной пушки, очертания башни и кормы Т-34. Возле танка стоял немец с зажженным факелом. В каске с подшлемником, в шинели, повязанной то ли шарфом, то ли скрученным бабьим платком. Винтовку он держал под мышкой.

— Часовой. Греется, — зашептал, загораясь азартом, младший сержант Петров.

— Ты что задумал? Надо с Курсантом согласовать.

— А что тут согласовывать? Командир и сам сейчас наверняка о том же думает.

Тем временем возле танка шла работа. Возле распущенной гусеницы мелькали люди, одетые не то в телогрейки, не то в комбинезоны. Еще двое гремели кувалдой. Еще один обдалбливал гусеницу на другой стороне. Видимо, она вмерзла в землю. Слышались голоса. Звук работающего мотора заставлял говорить громко. Говорили на двух языках.

— Придержи, придержи!

— Да ты ж мимо серьги не бей! Один раз по железке, два раза по рукам… Работник, твою-раствою…