Штрафная рота. Высота смертников

— Когда, к примеру, откормили большого поросенка и резак не осмеливается к нему подойти, то стреляют из ружья. Бьют как раз вот сюда, под ухо. Тогда точно — наповал.

— Понятно. Слышь, Демьян, а ты не знаешь, почему наш командир в курсантах ходит? Почему не лейтенант? Вон как воюет! И командует толково.

— А ты сам его спроси.

— Да неудобно как-то.

— Неудобно знаешь что?

— Да знаю, — засмеялся Штыренко. — Как говорил наш мехвод Васек Китаев, неудобно только через смотровую щель…

Демьян покачал головой и посмотрел на своего заряжающего:

— А ты, Штырь, наверно, все же пробовал…

Они рассмеялись.

Воронцов подошел к ним, когда они уже сняли дерн и начали углубляться в сырую землю.

— Глубоко не копайте. Надо спешить. — Он вытащил из-за голенища нож, спустился в лощину и нарезал ивовых веток.

— Потом сверху набросать… Если будут искать, то, конечно, найдут. Но если им не до того, то и так сойдет.

Демьян торопливо выбрасывал из ровика землю. Вскоре его сменил Штыренко. А Демьян обошел немцев вокруг и кивнул лопатой:

— Обужа на них исправная. А, командир? А у нас половина отряда — разутые. И куртки у них хорошие. Сюда бы Золотарева. Он бы быстро инвентаризацию произвел.

— Вот что, Демьян, давайте быстро снимайте с них всю амуницию. Тела — в яму, а форму свяжите ремнями, по комплектам. Она нам еще очень может пригодиться.

— Бинокль-то возьмите, товарищ командир. Это ваш трофей, законный. — И Демьян протянул Воронцову бинокль. — Видать, офицер. Вон у него какие нашивки.

— Обер-ефрейтор, — определил Воронцов.

— Это что же, старший ефрейтор, что ли?

— Скорее, младший сержант. А петлицы, видите, какие? Руны. СС.

— А я думал, связисты или что-то в этом роде. Может, думаю, электрики какие-нибудь… — И Штыренко снова налег на лопату.

— Ну да, Штырь, — тут же усмехнулся Демьян, — строители Днепрогэса.

— Младший сержант, а с биноклем. У нас во всем танковом батальоне всего три бинокля. А в пехотном батальоне, наверное, только у одного комбата.

Воронцов взял бинокль и пошел к опушке, где сидел на корточках за кустом крушины часовой.

— Михайлов, ну что?

— Все спокойно. Даже сороки не трещат. Напугали вы их своей стрельбой, товарищ командир.

— Стрельбы было много. Это верно. Но я стрелял мало.

— Всего четыре раза, — засмеялся танкист и смерил расстояние отлежавших в траве тел до позиции Воронцова.

— Иди, помоги ребятам. А я пока тут подежурю.

Отсюда хорошо просматривалась противоположная опушка, косяк ельника, выходившего к лощине и гати, сама гать с торчащими вверх обломками березовых жердей. В бинокль Воронцов увидел даже черные султаны кугушника и зеленые закраины болотины, до которых еще не добрались октябрьские ночные морозы.

Ветер затих. И только тугой каленый сквозняк протягивал вдоль опушки, колебля на окрестных осинах последние пятачки красновато-желтой меди. Разом потемнело, как перед сумерками, и посыпала снежная крупа. Она со звоном секла по траве и березовым ветвям, сыпалась вниз, заполняя ложбинки и канавки, оставленные пробежавшими здесь людьми и временем. Быстро же эта осень перешла в зиму, подумал Воронцов.

Вскоре за ним прибежал Штыренко и доложил:

— Все исполнено, товарищ командир.

Воронцов подобрал с земли винтовку, положил ее на колени и хотел было встать, но вскинул к глазам бинокль и решил еще раз осмотреть противоположную опушку и гать. И тут же сказал танкисту:

— Штыренко, замри. А теперь тихо, без резких движений, — на землю.

— Что там, товарищ командир? Опять немцы?

— Может, и не немцы, но то, что по нашу душу, — это точно. Ползи к ребятам, скажи, чтобы заканчивали. Через пять минут уходим.

Снежная крупа перешла в густые хлопья. Снова дернул и помчался по лугу ветер, захватывая остатки листвы на ивах и березах. Линзы бинокля залепляло белым, мутным, так что приходилось то и дело прочищать их. Сквозь молочную пелену снежных зарядов Воронцов все же разглядел цепь, которая медленно выбиралась из леса и выравнивалась в лощине перед гатью, всадника на сером коне в казачьей папахе, группу людей, стоявших на опушке. Он протер линзы и еще раз всмотрелся в стоявших на опушке: один смотрел в бинокль, двое о чем-то разговаривали, одеты странно — двое в красноармейские офицерские шинели, перетянутые портупеями, один в куртке «древесной лягушки» и немецкой офицерской фуражке.

Спустя несколько минут они уже бежали по лесу, держась глубоко прорезанной во мху тележной колеи. Воронцов шел замыкающим, время от времени останавливался, прислушивался. Погони он не слышал. Однажды во время очередной остановки он внимательно осмотрел свои руки, поднес их к глазам. Нет, они не дрожали. На кончики пальцев падали снежинки и тут же таяли, прозрачными струйками стекая вниз, в ладони. Он подождал, когда в ладонях соберутся лужицы, и жадно схлебнул их и не почувствовал ничего — ни жажды, ни избавления от нее. Внутри, будто стальной стержень, стояла та же твердость и холодная мысль о том, как действовать в следующую минуту.

Примерно через час они догнали свой обоз.

Нелюбин вел его лесной дорогой, выслав вперед усиленный дозор.

Остановились. Стали решать, что делать дальше.

— Распрягай коней, Кондратий Герасимович! Живо! — распорядился Воронцов. — Телеги загнать в лес, замаскировать. Лейтенанта посадите на коня. Петров, раздайте одежду и обувь всем, кто разут и плохо одет. Оружие я раздам сам. Гранаты — только тем, кто умеет ими пользоваться. Действуйте. — Затем он окликнул Степана. Развернул карту.

Дорога шла, по всей вероятности, через ту самую гать, которую они миновали стороной, и вела в село Маковец, которое было обозначено на карте как крупный населенный пункт.

— Там наверняка сильный гарнизон. До фронта — километра три-четыре. Если они нас прижмут к этому селу, то…

— Надо изменить маршрут, — предложил Степан и показал пальцем на север.

— Глубже в их тыл? — Воронцов задумался. — Конечно, они, если даже потеряют след, будут искать нас здесь, в ближнем тылу. Да, Степ, ты, пожалуй, прав — поворачиваем резко на север. Здесь больше возможности затеряться, оторваться от погони.

Но вначале они несколько километров прошли по дороге, потом часть отряда свернула на юг, к фронту, а другая часть продолжала идти по дороге. Затем они соединились, свернули на юг, прошли с полкилометра и так же резко повернули на север. Арьергардное охранение тащило за собой срубленные молодые березки. Листва легко скрывала тропу отряда. Шли след в след, аккуратно и тщательно затаптывая глубокие лунки лошадиных копыт. Снег сыпал до самой ночи и прятал то последнее и незначительное, что оставляли люди.

Глава восемнадцатая

Но по их следу тоже шли люди. Небольшая группа в семь человек. Вел их опытный полесовщик, здешний егерь Еким. Но командовал разведкой другой человек, одетый в офицерскую шинель и казачью папаху. Обращались к нему не по званию, а по фамилии. Хотя, возможно, это была вовсе и не фамилия, а прозвище — Донец.

Когда они нашли брошенные телеги, стало ясно, что партизаны, или разведка, а может, те и другие, везли раненых. Под соломенной подстилкой на одной из телег нашли заскорузлые, грязные бинты, срезанные через край и, по всей видимости, с головы. Раненые — это всегда обуза, которая замедляет скорость движения, толкает на риск сократить путь, заставляет пренебрегать осторожностью. Лошадей они уводили с собой. Видимо, на них и везли раненых. Отряд небольшой, судя по оставленным следам, до двадцати человек. Вскоре, как и предполагал Донец, повернули к фронту. Но не все. Часть группы продолжала идти по лесному проселку. Пройдя несколько километров, отделившаяся группа вновь вернулась на проселок. Кружили. Видимо, искали проход. Потом след вдруг исчез. И, если бы не Еким, пожалуй, пришлось бы возвращаться назад и докладывать майору Радовскому, что след они потеряли. Донец представил лицо майора, его холодный взгляд. Все это сопровождалось бы какой-нибудь неуставной язвительной фразой, после которой хоть клинок о голову ломай… Лучше бы матом обругал. Но майор Радовский даже голос не повышал, и крепкое слово от него можно было услышать только в бою.

Теперь они шли медленно. Тропа, оставленная партизанами, петляла. К тому же свой след и след лошадиных копыт они затаптывали, маскировали. Снег, поваливший хлопьями, присыпал листья, и порой уже невозможно было понять, где нетронутая листва, а где придавленная армейским ботинком и перевернутая волокушей. То, что партизаны маскировали свой след волокушей, Еким тоже понял сразу. В какое-то мгновение он колебался, говорить или не говорить Донцу, что он нашел потерянный след партизан? Отряд пересек проселок, потом снова вернулся, снова пересек и некоторое время, с полкилометра, шел вдоль проселка параллельной просекой, проделанной лет десять назад лесниками. Потом куда-то свернул. Они шарили вокруг, обтаптывали каждый метр, шарили руками в мокрой листве, перемешанной со снегом, матерились, ругая и партизан, и погоду, и еще кого-то, кого не называли по имени но о ком постоянно думали. Еким начал обходить полянку и вдруг увидел свежий березовый пенек толщиной в руку. Рубили, судя по неглубоким зарубам, кинжальным ножом или саперной лопаткой. А вот и след… Еким нащупал лунки, оставленные лошадиными копытами. Разгреб листву. Лунки затаптывались, присыпались листвой, но чем дальше он шел по этой спрятанной тропе, тем отчетливее виднелись следы, оставленные не только лошадьми, но и людьми. Отряд уходил торопливо, и все следы спрятать было просто невозможно. А что, если вернуться и сказать Донцу, что и он ничего пока не нашел? Георгий Алексеевич, конечно, очень надеется именно на него, на Екима. Для того и вызвал в роту, прислал коня с возницей и солдата для охраны. Но ему-то, Екиму, зачем это все? Слава богу, летом и в начале осени, когда многих мужиков повестками призвали в армию, его военкоматская бумажка миновала. Потом пришли немцы. С ними — господин Радовский. Лес кормил семью Екима. Появились партизаны. Еким знал, где их база. Но помалкивал. Они тоже знали о Екиме многое. И тоже помалкивали. Однажды Еким предупредил их о том, что на станцию прибыл батальон егерей и несколько рот полицейских, что в ближайшие день-два будут прочесаны все ближайшие леса. И партизаны ушли, уничтожив базу. А эти были не местные. Таких Еким опасался. И лучше было бы, чтобы они исчезли из этого леса. Но они и уходят… А если не уходят? Если только пришли и ищут место для базы? Если обоснуются где-нибудь поблизости и начнут ночами ходить по деревням, уводить скот на пропитание?

— Донец, — позвал он казака, — кажись, нашел. Вот он, ихний след. Ходи сюда.

Приказ Радовского был следующим: идти по следу партизан, ни в коем случае не сближаться во время движения, и, когда те остановятся на отдых или на ночлег, точно определить их местонахождение и тут же сообщить в штаб. Для выполнения задания Донец отобрал лучших курсантов.

Теперь они шли гораздо медленнее. Но, судя по всему, и партизаны уходили не быстрее. Так что рано или поздно они их настигнут.

— Донец, — спросил Еким командира, — ребята рассказывают, что ты вчера человека зарубил. Своего. Правда, что ли?

Казак ответил не сразу. Некоторое время шел молча, хмурил брови. И, когда поднял голову, Еким заметил, как потемнели его глаза.

— Правда. — Голос казака был спокойным. — Только это уже не человек был.

— Всяк человек — человек…

— А вот не всяк! — переходя на полушепот, видимо, боясь рокота своего голоса, прервал Донец размышления Екима. — Ты мне, егерь, еще поучения апостола Павла прочитай. О том, как надо любить ближнего своего.

— Я в ваши дела не лезу, — спохватился Еким.

— А вот и правильно. — Донец остановился, широко расставив ноги, обутые в высокие яловые сапоги. И в его осанке, и твердо расставленных ногах, и в манере говорить кратко и ясно чувствовались такая сила и убежденность, такая внутренняя пружина, что Еким пожалел, начавши этот разговор. — Веди лучше живее. Знай свое дело.

Свое… Еким отвернулся и усмехнулся в бороду. Поправил за плечом двустволку и зашагал дальше. Они с Донцом шли впереди. Остальная группа — следом, шагах в двадцати. Двое — замыкающими. Донец устав знал. Люди его слушались беспрекословно. А после вчерашнего случая еще и побаивались. Екиму он был не командир. В лесу Еким всегда чувствовал себя человеком свободным. За что и любил лес. И когда Донец напомнил ему о том, что он в их разведгруппе вроде как за гончака на кабаньей тропе… Это больно задело его вольный нрав. Уйду, решил Еким. При первой же возможности. Но казак, будто заглянув в его душу, тем же спокойным полушепотом вдруг упредил:

— По сторонам не смотри. Посмеешь деру дать, первая же очередь — твоя. У меня, сам знаешь, рука клятая…

Внутри у Екима похолодело: черт, а не человек, как все равно почувствовал…

Снег стал редеть и таять. Листья под ногами заблестели, словно только что упали с осин и орешин, улеглись ровным плотным ковром. И теперь на этом пестром узоре хорошо стала заметна темная полоса тропы.

— У тебя, Еким, дети есть? — неожиданно спросил Донец, не поднимая от тропы головы.

— Есть. Трое.

— Кто? Сыны? Казаки? Иль девки?

— Два сына и дочь.

— Сколько им?

— Старшему сыну пятнадцать. Младшему — шесть. Дочери — двенадцать.

— Вот и той девчушке, на которую этот боров полез, тоже годов двенадцать. Если бы не часовой, совродовал бы. Душу бы истоптал. Такому не надо больше жить. Так-то, Еким. А у меня, браток, четверо. И все — девки. Одна другой краше. — И Донец оглянулся на егеря. Лицо его преобразила едва заметная улыбка: дрогнули губы и потеплели глаза. — Радовский хотел меня под арест посадить. А я теперь думаю: если бы все назад повернуть, я бы того кнура заднепровского еще страшнее зарубил. А с другой стороны… С другой стороны, Еким, какая мы армия? Тоже сброд. Похуже партизан. Это еще господин майор в руках держит… Идейных-то мало. В основном — так, лишь бы от войны подальше… Сегодня перекантовались, а завтра, глядишь, еще что-то подвернется… Опять шкура жива и пузо набито.

— А это что, разве не война?

— За партизанами по лесам бегать? Тоже собачья работа. Сам видишь. Вот сейчас догоним их. Обложим. Если не сдадутся, положим всех из минометов. Я уже говорил господину майору, что такая война только разлагает людей. Душа травмируется. Своих ведь убиваем. Какая ж это война? Ходить по деревням, где нас ненавидят…

Они шли весь день. Вечером, когда сгустилась тяжелая осенняя тьма, слегка подсиненная снегом, они опять потеряли след. Партизаны, скорее всего, снова резко свернули, поменяв курс. Они ведь тоже не дураки, знают, что если начнется преследование, то оно будет вестись по следу. Так что след они не только маскировали, но и умело запутывали.

— Что, егерь, обдурили они нас? — Донец сбросил с плеча автомат, потом «сидор» и, присев на корточки, начал его развязывать. — Привал, ребята. Разрешаю развести костер и сварить кулеш. У кого что есть, давайте, выгребайте.

Через полчаса, выставив часовых, разведгруппа Донца уже сидела возле костра. В котелках побулькивало, выплескиваясь на угли, и дразнящий запах тушеного мяса разносился вокруг. Тихо переговаривались. Снова стала просачиваться в реплики курсантов старая и больная тема. Донец слышать об этом не мог. И не потому, что был не согласен с тем, что говорили курсанты, а как раз потому, что и сам думал то же. Но если и он, командир разведвзвода, начнет поддакивать личному составу, то начнется самая настоящая буза. И в первую очередь развинтится дисциплина.

— Вот тебе и Русская освободительная армия, — вздохнул курсант Буханкин. — Бегаем вот по лесам, как свора борзых.

— Это точно, — поддержал его бывший механик МТС Козлов. — Гоняемся вот за своими. За что боролись, на то и напоролись…

— А за что ты боролся? Вот ты, Козлов, скажи, за что ты боролся? — Донец знал, что можно было прицыкнуть на курсантов, чтобы прижали языки и поговорили бы лучше о своих бабах. Но после рубки в Богдановом Колодезе и эта тема вызывала в нем смесь тоски и ненависти. И прежде всего к себе самому.

Какое-то время, как оказалось, совсем непродолжительное, Донец радовался своему избавлению от лагеря, от тех мук и страданий, когда кажется, что лучше вышагнуть из строя и получить пулю в спину, чем терпеть унижения, побои, вонь и смрад лагеря, тоску колючей проволоки, густо окутавшую огромный загон с пулеметными вышками по периметру и бараками в середине. И когда его вызвали к начальнику лагеря и поволокли, еще не окрепшего после ранения, двое охранников из вспомогательной роты, он вдруг понял, что сейчас что-то произойдет. Что именно? А вот что: жизнь его, Донца, с этого часа пойдет по другому, не гибельному руслу. Правда, за это придется заплатить. Но черт с ней, с платой, лишь бы выбраться отсюда, выпутаться из железной паутины колючей проволоки, вдохнуть свежего воздуха, в котором не будет ни трупного запаха, ни запаха ужаса, ни стонов обреченных и воя сошедших с ума. В кабинете начальника лагеря, кроме полковника, которого знал каждый военнопленный, сидел средних лет человек, хорошо выбритый, в тщательно подогнанном мундире пехотного офицера, и листал какие-то бумаги. Когда офицер оторвал от бумаг взгляд и посмотрел на Донца, тот сразу понял — русский. Офицер в форме пехотного майора вермахта был русским. В глазах, в лице, в очертаниях лба и подбородка было что-то родное, славянское. И когда тот предложил ему служить в новой армии, Донец сразу встрепенулся: вот оно!..

В плен он попал в начале лета. Здесь, неподалеку. 1-й гвардейский кавкорпус с остатками 4-го воздушно-десантного и полком 329-й стрелковой дивизии 33-й армии уже перевалил через Варшавское шоссе и сосредоточился в партизанском районе для последнего броска к Кирову, где занимала оборону 10-я армия. 2-я гвардейская кавдивизия, как наиболее боеспособная, в начале операции пробивала коридор, затем вместе с партизанами удерживала его. 10 или 12 июня сотню, в которой старший сержант Донец командовал третьим взводом, направили на усиление арьергарда. Вел их старший лейтенант Лучко. Снарядили их хорошо. Все понимали, куда поведет Лучко свою сотню. Подобрали лучших коней. Два взвода вооружили автоматами ППШ. Третий, взвод Донца, имел кавалерийские карабины. Подсумки набили патронами, «сидора» — сухим пайком. Поскакали. Двигались по карте. Проселками. Миновали одну деревню. Другую. В третьей встретили повозку, которой управлял пожилой санитар. В повозке раненые. «Откуда?» — «Из Подлесного. Там наших добивают. Сейчас, может, уже немцы вошли. А вы куда?» — «В Подлесную». — «Не ходите туда. Уже поздно. Только себя погубите». Приказ никто не отменял. Пошли дальше. Встретили еще двоих раненых. Из 2-й гвардейской. Два сержанта ехали на одной низкорослой монгольской кобылке, без седла. У одного голова завязана. У другого нога. Они нахлестывали чересседельником свою кобылку и молча, не отвечая на их окрики и вопросы, объехали взводы стороной, полем, и скрылись в лесу. Что делать? До Подлесного уже не больше километра. Там стоит стрельба. Старший лейтенант Лучко развернул коня: «Третий взвод! Выдвинуться вперед! Донец, выслать в деревню разведку!» Разведка ускакала к деревне и не вернулась. Тогда Донец отобрал четверых надежных бойцов и поскакал с ними сам. Выехали в поле: впереди дворы, ракиты, впадина, видимо, деревня стоит на реке, за впадиной начинается сосняк с редкими полянами, сосняк постепенно переходит в сплошной лес. Оттуда можно подобраться к деревне скрытно. А здесь, в поле, их разъезд — как на ладони. Но вскоре и так стало ясно, что в деревне идет бой. А это означало следующее: немцы сжимают коридор, ликвидируют заставы второго эшелона. Вернулись в сотню, доложили. «В бой мы ввязываться не будем, но займем оборону здесь, справа и слева от большака. С задачей — не допустить прорыва немцев в восточном и юго-восточном направлениях», — приказал старший лейтенант Лучко. Начали окапываться. Коноводы отвели коней в тыл, в овраг. Через час с небольшим по большаку прострекотал мотоцикл. Мотоциклист, видать, заметил, что дорога несвободна, что справа и слева от обочин копошатся какие-то люди. Дал длинную очередь из пулемета, лихо, на пятачке, развернулся и умчался через поле назад, откуда приехал. И вот, спустя полчаса, на большаке зарокотали моторы, залязгали гусеницы. «Танки! Приготовить гранаты!» Гранаты — тоже артиллерия. Но против танков — хреновая. Первую атаку они все же отбили. Подожгли два танка. Один танк наступал на третий взвод, и его забросали бутылками с КС уже позади окопов. А пехоту отсекли пулеметным и винтовочным огнем. Оставшиеся три танка начали пятиться. Выползли на горбовину поля, рассредоточились и начали методично крушить из своих орудий окопы взводов, вышвыривать из ячеек изуродованные тела кавалеристов, дырявить из пулеметов каски, которые торчали над брустверами. Один из снарядов угодил и в угол ячейки Донца. Донец сидел во время обстрела, прижавшись спиной к стенке окопа и обняв свой карабин. Под ногами валялись стреляные гильзы. Две обоймы расстрелял командир взвода, руководя боем на своем участке. И, видимо, плохо он замаскировал песчаный отвал, или немец оказался таким зорким, засек вспышки одиночных выстрелов, а потом разглядел и бруствер окопа. Прилетел снаряд, вспорол угол ячейки и разорвался в земле. Донец не услышал взрыва, не увидел вспышки огня, не почувствовал ни боли, ничего. Все произошло мгновенно. Очнулся от того, что кто-то, совсем рядом, заговорил по-немецки. Он открыл глаза: двое немцев ходили вдоль окопов и воронок, что-то собирали. Рядом, на дороге, тарахтел мотор грузовика. Немцы подошли к нему, о чем-то переговорили, взяли его за гимнастерку и за ремень и поволокли к машине. Когда закрывали задний борт, Донец увидел коня. Это был его Буян, под седлом, с притороченной саблей и походным мешком, в котором всегда было, кроме всего прочего, что нужно казаку вдали от дома, сумочка с сухарями да с десяток горстей овса…

— Я боролся за то, чтобы меня никакая райкомовская сволочь не обирала до нитки. Мне эти комиссары, все эти штатные болтуны с трибун, — вот здесь!..

— Да ладно тебе, Козлов, вену на лбу надувать, — прервал бывшего механика его земляк Игнаткин. — Ты злишься, что твоя жена к инструктору райкома ушла, пока ты по колхозам на тракторе колесил. Ну? Разве не так? А сам ты разве не шарил по деревням? По вдовушкам да разведенкам?

Курсанты засмеялись. Нерадостно ухмыльнулся и Козлов. И вдруг уперся взглядом в земляка:

— Ну, а ты чего сдался? Активист хренов…

— Да сдуру, — спокойно ответил Игнаткин и подбросил в костер несколько веточек, внимательно следя за тем, чтобы котелки особо не выкипали, но и не охлаждались. — Ты ж помнишь, как дело было. Ротного убило, взводного ранило, а кто-то из соседей заорал, что нас обошли… А надо было сидеть в окопах и стрелять до последнего. Глядишь, и отбились бы. Как первая рота.

Вокруг костра после слов Игнаткина установилась долгая тишина. Сидели, кто на корточках, кто на коленях, подстелив елового лапника, смотрели на угли остановившимися и опустевшими глазами, и огонь, будто жалея в них самое главное, что в каждом из них еще жило, озарял и согревал их осунувшиеся и окаменевшие лица.

Ночью, когда Донец встал проверить посты, обнаружилось, что пропали двое курсантов и егерь Еким. Один из часовых сказал, что Екима видел час назад, тот пошел в овраг по надобности и вроде бы вскоре возвратился, но по другой стежке. И Донец сразу понял, что по другой стежке в это время уходили курсанты Санников и Гуртов. Он приказал построиться, снял посты и объявил, что принял решение о возвращении назад.

— След мы потеряли. Завтра утром, если будет приказ продолжите преследование, вернемся сюда и найдем след без егеря. Направ-во! Козлов, ты — замыкающий. Шагом марш, — скомандовал он. Даже в лесу надо было держать в людях дисциплину, а в подразделении порядок. Это он любил и умел. Это, как он считал, ему удавалось. За это его ценили и в РККА, и здесь в РОА.

Но на самом деле Донец боялся, что к утру у костра он останется один. Более того, уходя, кто-нибудь ему сунет, по старой памяти, кинжальный штык под ребро. А вспомнить ему курсантам было что. Гонял их до седьмого пота. И в морду мог дать, если замечал, что кто-то отлынивает или отстает.

Глава девятнадцатая

Родная деревня встретила путников тишиной, запахом дыма и печеного теста, серыми полями, наполовину засыпанными снегом, который вдруг обвалился на землю, укрывая, упрятывая от человеческого глаза не только поле, дальний лес и овраги, заросшие кустарником, но и небо. Идя мерзлой полевой дорогой, откуда всегда открывался вольный вид на все Прудки, на все ее концы и, конечно же, на главную улицу, Зинаида и Прокопий смогли насчитать только четыре постройки. Они невольно остановились и начали всматриваться в очертания родных мест, стараясь понять, что произошло здесь прошлой зимой. О многом они уже знали из рассказов. Но увиденное оказалось куда горше всех их ожиданий. У Зинаиды вдруг начали подкашиваться ноги, а в груди сдавило, так что стало трудно дышать. Прокопий крутил головой и ничего, казалось, не понимал. Он смаргивал слезы, растирал их по щекам, снова смотрел через лес. Случись такое год назад, он заревел бы в голос. Но теперь он понимал, что это можно перетерпеть.

— Где наша хата? — вскрикнул он и тут же поник: — Тоже сгорела! Мам, нашего дома больше нет!

— Подожди, Прокоша, — Зинаида сжала его руку. — Не кричи громко. Дай отдышаться.

Ей хотелось присесть где-нибудь, отдохнуть. Ноги не держали, и все тело охватила неимоверная усталость, которую она не чувствовала во всю дорогу от хутора до этого поля. Такое она уже испытывала однажды — во время похорон Пелагеи.

Но чем ближе они подходили к околице, тем спокойнее становилось на душе. В овраге копошились люди. Там были вырыты землянки. К землянкам протоптаны тропинки. Двери некоторых землянок были распахнуты. Из труб, вставленных в песчаные холмики, уже схватившиеся за лето реденькой дерниной, виднелись закопченные трубы. Правее, на горке, торчали черные, казавшиеся неимоверно высокими трубы печей. Там Зинаида разглядела одну, с высоким плечом. Ее она знала. Там когда-то нянчилась с Пелагеиными детьми. Поила их из соски, укладывала спать. А выше, за садом, наполовину уцелевшим, виднелись две постройки. Значит, риги тоже уцелели. И над ними тоже курились голубые дымки. Когда спустились ниже, стал виден пруд. Там стучали топоры, часто, будто впереймы один другому били тугую, как колонна, древесину. Зинаида и Прокопий свернули туда. За обгоревшими ракитами виднелся край сруба. На углу сидел Петр Федорович и старательно зарубал торец бревна, при этом что-то говоря своим напарникам, деду Кире и Ивану Лукичу. Старики засмеялись. Но смеялись они над кем-то другим, возившимся внутри сруба.

— Дядь Петь! — послышался из глубины белого сруба возмущенный знакомый голос. — Уйду я из вашей бригады. Вот последний венец положим и уйду.

— А куда ж ты, Иванок, пойдешь? — засмеялся Иван Лукич, прихватывая углом топора бревно и подкатывая поближе. — Бригада-то у нас в Прудках всего одна.

— На войну уйду. Надоело мне тут с вами, стариками.