Пистоль Довбуша

— Ябеда! Подслушивать приходил? Обожди, мы еще с тобой рассчитаемся! — кричали ему вслед.

Дмитрик вытирал кулаком катившиеся градом слезы. Неужели мальчики всегда так будут думать о нем: «Подслушивать приходил!» Да у него и в мыслях такого не было! Ему даже жаль Мишку: ведь весь перевязан! «Ябеда!» Не верят ему. Так вот они какие злые… А он еще мириться с ними хотел!..

Дома все уже спали. Дмитрик тихонько лег рядом с младшими братишками, укрылся с головой, чтоб заглушить плач.

После этого случая он еще больше ожесточился, замкнулся в себе.

«Нам бы такого учителя!»

В желтые косынки нарядились березки. Багрянцем покрылась осина. Словно лучи огнистого заката запутались в ее листьях. Небо стало густо-синим. Степенные и задумчивые аисты, свившие себе гнездо на Маричкиной хате, давали последние уроки повзрослевшим птенцам. Они улетали с ними дальше обычного и возвращались домой только под вечер.

Маричка нанизала на нитку янтарные ягоды шиповника и вместо бус повесила на шею. Она каждый день приносила домой пучки разноцветных листьев.

— Хватит! Их уже девать некуда, — сердилась мама. — Ты что, всю осень хочешь в хату перетащить?

— Йой, божечки. Да как его не поднять, мамо! — Маричка протянула матери желтый листок, окаймленный чуть заметной коричневой полоской. — Видно, он, мамо, все лето только на солнце смотрел, потому такой золотой, правда?

Мама в ответ лишь улыбнулась.

Но не везде горы красовались таким величественным нарядом, Во многих местах зияли просеки, точно выбитые зубы. Мрачными и обиженными казались те участки. Оккупанты поспешно рубили карпатский бук и вывозили его на кораблестроительные верфи, на фабрики.

К концу лета пастушки еще больше сдружились между собой. Каждое утро они встречались за селом. Там их никто не мог подслушать, разве только старая дуплистая верба, под которой они любили сидеть. Там поверяли друг другу свои тайны, сокровенные мечты.

И кислицы собирали вместе. Их столько в этом году уродилось! Вроде и небольшая яблонька у дороги, а глянешь — будто рой ос, облепили ее желтые яблочки. Пусть они мелкие, кислые. А вот насушишь — зимой как найдешь.

А надоест собирать кислицы, сядешь на ветку и давай качаться. Потом печешь в костре картошку, которую мальчишки принесли неизвестно с чьего поля.

Пожалуй, из всех времен года Маричка больше всего любит осень. А лазить в густых кустах орешника и искать коричневые шарики разве не забавно? Ох и хитрые эти орешки! Спрячутся в зеленый мохнатый, как шмель, карманчик и покачиваются между листьями: ищи, мол, нас! Ищи, да не зевай! А то, того и гляди, лесник поймает. И торбу заберет, а то еще и штраф принесет матери: не ходи в хозяйский лес! Вот так.

И все же Маричка очень любила осень.

Но сегодня теплое солнечное утро казалось ей хмурым, невеселым. Как же! Елонка поедет завтра в школу. Ее отвезет туда батрак. На бричке отвезет. Как тут не позавидуешь!

Маричка шла с хворостинкой в руках следом за Лаской. А перед глазами — уже в который раз! — всплывала вчерашняя встреча с Елонкой.

Елонка дочь пана превелебного. Живет по соседству. Но Маричка не играет с ней. Она предпочитает дружбу с мальчишками. Елонка тоже относится к ней подчеркнуто холодно и с гордостью. А вот вчера, когда Маричка возвращалась с выгона, соседка неожиданно выбежала ей навстречу.

— Смотри, что у меня есть, видишь? — Она, улыбаясь, поглаживала подол синего платья с белым воротником. — А вот и сумка новая. Завтра утром я с Иштваном в школу поеду. Нас кучер отвезет, ага! А рисунки в книжке погляди какие!

Елонка присела на корточки, вынула из сумки книжку, раскрыла ее. И Маричка на миг застыла: с белой страницы смотрели на нее, как живые, мальчики и девочки! А вон и горы. И река голубая течет! Под ней какие-то незнакомые знаки, черные, будто жучки! Елонка говорит: то буквы. Она скоро научится их читать. В книжке и сказки есть про шаркань и босоркань. И про пасху есть, и про рождество.

Маричка будто зачарованная перелистывала страницу за страницей. О чем говорят эти буквы? Может быть, она так никогда и не узнает о чем.

А вот Елонка узнает. Ее научат. Завтра же научат…

— Дай мне книжку. Я только маме покажу и отдам, — робко попросила Маричка.

— Ну да, чтоб испачкала! — возмутилась Елонка, выхватила из ее рук книжку и исчезла за высоким забором.

А в хате у Марички вечером произошел такой разговор:

— Мамо, я тоже в школу хочу. Мне уже десять минуло. Вон Елонке и восьми нету, а ей уже книжки купили…

— Не рань ты мою душу, донька. Она и так изранена. Не враг же я тебе, видит пан бог! Ну была бы школа в нашем селе, разве я тебя держала б дома? А то девять верст до Скалистого. Брички у нас нету, чтоб отвозить тебя! — уже стала злиться мама. — А холода наступят, в чем пойдешь? Голая? Господи, прости меня, грешницу. — И уже сквозь слезы: — Пули да пушки делают, а вот школу никто не догадается поставить. Уж сколько штрафов с нас содрали, что в школу вас не посылаем! На одни только штрафы можно было б слепить какую-нибудь хату. Пусть бы беднота училась. Так нет же!

Маричка уже не раз слышала эти слова, но ей от них не легче. Наоборот, ей хотелось в тот вечер забиться куда-нибудь в угол и реветь так, чтоб стекла в окнах дребезжали!

И в эту осень разбилась Маричкина мечта. Неужели она так никогда и не пойдет в школу?

— Иди, иди, Ласка, — подгоняла Маричка корову.

И опять вспомнилась ей Елонка. И платье у нее новое, не из простого ситца, а, кто его знает, из чего? И туфли новые, блестящие, как и у пани превелебной…

За селом ее поджидали Юрко и Мишка. А почему Петрика не видно? Не заболел ли? Оказывается, Петрика еще на рассвете увезли в Скалистое. Он будет жить у мельника. И в школу пойдет. А еще Петрик будет пасти Мельниковых гусей и нянчить маленького хлопчика.

— Один день пойдет в школу, а два — батрачить. Это я добре знаю… — задумчиво произнес Юрко.

Всем стало грустно. Скучно будет без веселого, говорливого Петрика. Тут уже все забыли, что он трусишка, что иногда путает правду с неправдой. Теперь вспоминали о нем только хорошее. Теперь он казался пастушкам лучше всех мальчишек, каких они знали.

Юрко протянул Мишке и Маричке по яблоку. Яблоки крупные, желто-красные. Казалось, лишь дотронься зубами — сак так и брызнет. Друзья знали: такие растут только в саду нотариуса. Но расспрашивать, как яблоки попали в карман Юрка, почему-то не хотелось. Разговор не клеился.

— Бричка, глядите! — вскочил Юрко. — Не Ягнус ли едет?

Мишка не на шутку встревожился: солнце поднялось уже высоко, а коровы еще на пустом выгоне. Ох и попадет сейчас от пана!

Но опасения его напрасны: в бричке сидели дети пана превелебного — Елонка и Иштван.

— В школу едут, — вздохнула Маричка. — Елонка мне книжку вчера показывала, с картинками…

А бричка приближалась все ближе. Следом за ней катилось громадное, серое облако пыли.

Иштван и Елонка сидели развалившись, как взрослые паны. Иштван одет в новый костюм такого же цвета и фасона, как у жандармов.

— Ишь в жандара нарядился, хортик пузатый! — сплюнул Мишка.

— И платье у Елонки новое… — сказала Маричка. — Я тоже хочу в школу, — призналась она.

А Мишка не хочет? Ему бы только читать научиться! Может, есть книжки про счастливую страну? Дедо Микула рассказывал ему о ней много, а Мишке хочется знать еще больше… Нет, и думать о школе не приходится. Кто коров будет пасти? Кто поможет маме убрать картофель с огорода? Кто заготовит на зиму хворост? Да мало ли дел у пастушков?

Вон от села оторвалась группа детей, похожая на стайку белых голубей в своей домотканой одежде. Они тоже идут в школу. И, конечно, эта группа растает с первым снегом. Каждый год так.

— Была бы у нас в Дубчанах школа, я бы не побоялась морозов, босиком туда бегала б… — грустно проговорила Маричка.

— Ну что вы раскисли: «Школа, школа»! А знали бы как теперь там, то и не кисли б! — Юрко со злостью ударил кнутом по жухлой траве.

— А ты знаешь? — иронически, с недоверием перебила его Маричка.

— А вот и знаю! Я, может, две зимы там учился. А потом взял да и сбежал…

— Вот дурной! А я бы ни за что… — возмутился Мишка.

— Умный очень! — рассердился Юрко. — Ты вот послушай, как было… — Он уселся на траве поудобнее и, вытерев с шумом нос, продолжал: — Позапрошлую осень купили мне нянё деревянки, кептарь справили и: «Ходи, Юрко, в школу! Тебе уже десять стукнуло, пора и за ум взяться». А может, я давно за ум взялся, если б раньше кептарь справили…

Ну вот, приехала тетя София из Скалистого и взяла меня с собою.

В первый же день мне пан учитель тетрадку подарил, карандаш. Не верите? Он всегда так делал: накупит со своей получки тетрадок, книжек, потом раздает таким, как мы с вами. Говорили, он бедняцкий сын, со Скалистого. Учил нас пан учитель по-нашему. И песни с нами пел наши — верховинские…

Юрко тепло улыбался своим воспоминаниям, глядя куда-то на вершину горы. Но вершину в эту минуту он не замечал. Он видел перед собой своего пана учителя… Сколько раз они вместе собирались за селом, и учитель читал такие вирши — заслушаешься! Про новые Карпаты, без богачей и жандармов! И кто те вирши сочинял? Может быть, сам пан учитель? Он и Юрка научил любить стихи…

Вдруг улыбка исчезла с лица мальчика, словно озорной ветерок смахнул ее с губ. Голова его опустилась, и на лоб упали густые светлые, как выгоревшая трава на солнце, волосы. Голос у Юрка задрожал:

— Но, видно, беда следила за нашим паном учителем. Сидим мы как-то, пишем, читаем. Вдруг открывается дверь, и всовывается кудлатая голова пана превелебного, за ней — голова в очках. Вместе с ними, как бочка с огурцами, вкатился и староста. Тот, что в очках, говорит нашему пану учителю: «Вы что ж, забыли про наказ учить детей только по-мадьярски? Вы им все про Шевченка читаете?» Шевченко вирши, как наши песни, складывал. Тоже из наших, из бедных был… — объяснил Юрко.

— А пан учитель что? — с нетерпением спросил Мишка.

— О! Он им такое сказал! Я навсегда запомнил каждое слово! «И кто только, говорит, не приходил на нашу землю: и австрияки, и венгры, и чехи. А люди все ж не забыли свою мову и не забудут, пане, как бы вы ни старались!» — «Вот «вы как!» — аж подскочил тот, что в очках. А мой учитель даже не посмотрел на него. «Может, говорит, и придет скоро то счастливое время, когда эти хлопчики и девчатки все науки будут учить, как и ваши дети. Я бы хотел, чтоб они знали и аглицкий, и немецкий, и мадьярский. Только най они сначала свой родной язык выучат, украинский!» Пан в очках аж посинел. Потом как закричит! — Юрко вскочил, выпятил живот, перекосил рот, голос изменил.

Друзья улыбнулись: наверное, Юрко в эту минуту был очень похож на того пана в очках.

— «Украинский»! А где они, украинцы? Там, в Советах? Может быть, и вы, пане учителю, туда хотите?» — «Да разве я один хочу! — отвечает наш пан учитель. — Нас таких немало, которые хотят быть вместе со своими братьями. Это даже дети знают!» Так и сказал! — горячо и с гордостью за своего учителя произнес Юрко. — Я все добре запомнил. Да разве только я? А пан превелебный лишь одно слово выпустил: «Красный!» — и попятился к двери, да так быстро, будто мой пан учитель есть его собирался.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись дети.

— И ты от такого учителя сбежал? — удивилась Маричка.

— Не спеши, как заяц на огород, — оборвал ее Юрко. — Я, может, этого учителя, как нянька, люблю… Может быть, я его никогда… никогда не забуду…

— А где же он, Юрку? — почему-то шепотом спросил Мишка.

— Через недельку или даже меньше нагрянули в школу жандары, скрутили руки нашему учителю и посадили в зеленую машину…

— Йой, божечки! — всплеснула руками Маричка.

— Все село тогда на улицу вышло. Все провожали учителя… — Юрко отвернулся и долго молчал, наматывая на палец желтую травинку.

— Тогда ты и сбежал? — осторожно дотронулся до его руки Мишка.

— Потом сбежал… Приходим назавтра в школу, а там — другой учитель. Прилизанный какой-то, будто его кошка языком почистила. И все по-мадьярски старается говорить. И учить нас стал не по-нашему. Заставил он нас раз что-то переписывать. А я возьми да и напиши в тетрадке вирши Шевченка. Мне слова те очень полюбились:

Поховайте та вставайте, Кайданы порвите! И вражою злою кровью Волю окропите!

— Это про что? — широко открыв синие глаза, спросила Маричка.

— А где вам понять, малята! — безнадежно махнул рукой Юрко.

На лицах детей — острая зависть. Вот он какой, их Юрко! Как много он знает! Они сегодня будто впервые его увидели. Впервые почувствовали и поняли, что он старше их, умнее.

— Взял тот учитель мою тетрадку, прочитал, — продолжал Юрко. — Ох, и бил же он меня! Стянул штаны и бил… — И, чтоб не уронить перед друзьями свое мальчишеское достоинство, он плюнул сквозь зубы. — А на второй день я уже был дома. Сбежал. И не хочу я хам учиться. Пусть учатся Елонка и Иштван.

— И пусть тот пан учитель Елонку выпорет, чтоб не зазнавалась, правда? — сказала Маричка.

— И ты больше никогда не видел того, первого пана учителя? — с какой-то надеждой в голосе спросил Мишка.

— Нет, не видел… В лагерь его отправили, далеко… — вздохнул Юрко. — А знаешь, что он мне говорил? «Умная у тебя голова, хлопчисько, ох и умная… Летом я с тобой позанимаюсь, и ты сразу в четвертую группу пойдешь. Догонишь своих одногодок». И догнал бы, не верите? А захотел бы — перегнал… Да не пришлось…

— Вот бы и нам такого учителя, айно? — мечтательно произнес Мишка.

Не хотелось друзьям расставаться опять до вечера. Но что поделаешь: Мишке надо гнать стадо на наново пастбище.

«Он сбежал!»

Все новости, приказы сельского старосты всегда объявлял глашатай Илько, низкорослый пожилой мужчина. Он ходил по селу с барабаном в руках и дробно стучал палочками, будто дятел в лесу.

Вот и сегодня только проснулось село — Илько уже стоял на площади посреди Дубчан и часто бил по натянутой коже. Глашатай сгорбился, точно давили его тяжелым грузом новые указы.

Люди с тревогой спешили ему навстречу. Что еще скажет Илько? Неужели про новые налоги сообщит?

— Слухайте! Слухайте все! — начал он хриплым грустным голосом. — Окружная комендатура наказ прислала: кто знает, где находится учитель Палий со Скалистого — коммунист и разбойник, тот должен донести жандарам! За выдачу Палия они дадут десять тысяч пенге!.. — Он закашлялся, беспомощно оглянулся вокруг и опять продолжал: — Слухайте! Слухайте! Глаза Палий имеет голубые. Волосы светлые! Рост высокий! Кто укроет Палия-разбойника или утаит, где он прячется, того жандары смертью покарают!

Дубчане слушали молча, не поднимая головы, словно хотели скрыть все, что творилось у них на душе.

Неожиданно, когда глашатай произнес последние слова, раздался детский возглас, полный радости и ликования:

— Сбежал! Он сбежал!!!

Все оглянулись. Светловолосый подросток пытался протиснуться вперед, чтоб повторить свои слова еще раз. Но высокий лесоруб крепко схватил его за локоть, прикрыл ему рот широкой ладонью.

— Помовчи, человече! — прошептал. — Чей такой?

— Так это ж Юрко Негнибеда, — заметил пожилой мужчина в кептаре. — Ты что, Юре? Хочешь, чтоб и тебя жандары схватили? Они везде свои уши имеют…

— Они ж его, моего учителя, прямо в школе схватили! Кучей на одного накинулись! А теперь ищут! А раз ищут, то он сбежал! Сбежал!

— Он давно сбежал, человече! — улыбаясь, тихо произнес лесоруб. — Говорят, это он с партизанами раздавал муку в Соколином… Не перевелись еще в Карпатах настоящие легини! — добавил он с гордостью.

Люди стояли плотной стеной. Илько стучал в барабан уже где-то на другой улице, а толпа все не расходилась.

— Недавно в Мукачеве склад с оружием сгорел. Говорят, это тоже дело рук учителя, — заметил пожилой мужчина в кептаре. — Видно, добре он насолил фашисту, раз столько пенге за него обещают.

— А его никто и не выдаст! — горячо и уверенно произнес Юрко. — А если кто донесет, узнаю — сам в глотку вцеплюсь!

— То добре, человече, что ты такой смелый, — сказал лесоруб. — Все мы должны беречь нашего Палия. Зря нас жандары смертью страшат. Нас не запугаешь!

Толпа расходилась медленно. Юрко же так мчался, будто им кто-то выстрелил из рогатки. Он догнал Мишку за селом, крепко обхватил его руками, повалил на землю. Тот испуганно запротестовал:

— Вперед разберись, а тогда уж вали! И чего привязался?!

— Он сбежал! Сбежал! — задыхался от радости Юрко.