Встречи со Сталиным

А он ласково посмотрел на меня, улыбнулся и говорит:

— Ну, станцуй, а потом поедешь.

Через несколько минут, горячо поцеловавшись, я простился с товарищем Сталиным и вышел из Кремля, радостный и счастливый на нею жизнь.

Значительно позднее я зашел как-то в секретариат товарища Микояна. Здесь во время нашего дрейфа были сосредоточены работы штаба по снятию со льдины нашей четверки. Работники секретариата рассказали мне, какое большое участие в нашей судьбе принимал товарищ Сталин, как волновался он за нас, расспрашивал о ходе работ, о полученных от нас телеграммах. Он входил в комнату, снимал шинель, садился в уголок и тихо спрашивал:

«Есть что-нибудь новое?»

Много он пережил за нас в этой комнате.

И мы знаем, мы вечно будем помнить, что Сталину мы обязаны великим счастьем снова, после дрейфа, видеть людей, слышать их приветствия, пожимать их теплые, дружеские руки.

В 1938 году я снова встретился с товарищем Сталиным. Решался вопрос о посылке ледокола «Иосиф Сталин» за седовцами. Была поздняя осень. Седовцы находились на большой широте. И мы еще раз увидели мудрость и предусмотрительность вождя. Давая указание об отправке ледокола, Иосиф Виссарионович добавил, что капитан при первой же угрозе со стороны льдов должен немедленно вернуться обратно. Так оно и было: ледокол дошел до тяжелых льдов и вернулся обратно. Не будь сталинского указания, корабль пошел бы дальше и наверняка зазимовал бы во льдах.

Третья встреча с товарищем Сталиным произошла на приеме работников высшей школы. Она произвела на меня особенное, потрясающее впечатление. Выступало много ораторов — профессора, люди науки. Вдруг товарищ Сталин потихоньку встал (он был очень утомлен), подошел к микрофону и начал рассказывать. Он не произносил речь, а именно рассказывал — спокойно, просто… Я стоял почти рядом с ним и внимательно смотрел на него, слушая его, боясь пропустить хоть одно слово. Из самого, казалось, обыкновенного приветствия возникла речь, полная глубочайшего смысла, возникла одна из самых замечательных его речей — речь о новаторстве. А когда он сказал: «Выпьем за здоровье Стаханова и стахановцев! За здоровье Папанина и папанинцев!» — я чуть было не уронил бокал… Товарищ Сталин подошел ко мне и поцеловал…

После этой встречи я был так взволнован, что, выйдя из Кремля, бродил до утра но московским улицам…

Четвертая встреча с товарищем Сталиным произошла на приеме Гризодубовой, Осипенко и Расковой. Прием происходил и Грановитой палате. Между узкими столами было тесно. Народу собралось мною, а палата небольшая. Сидим в тесноте, разговариваем. Смотрим, товарищ Сталин поднимается из-за стола и начинает пробираться между столами. К кому он идет?

И вот он подходит ко мне, улыбается и тянет за руку. Вывел он меня через всю эту тесноту на середину зала и спрашивает:

— Какое море первое?

— Баренцево, — отвечаю.

— Правильно, — говорит, — Баренцево. А второе?

— Карское.

— Правильно, Карское. Дальше?

— Лаптевых.

— Правильно. Дальше?

— Чукотское.

— Правильно. За здоровье всех тружеников, советских людей, которые работают в Арктике, — сказал он, поцеловав меня.

Я разволновался, хотел подойти к микрофону, сказать несколько слов и… не мог. Я ответил:

— Дорогой, родной, горячо любимый отец Иосиф Виссарионович! От имени всех полярников заверяю вас, что ваше доверие мы с честью оправдаем.

И пошел на свое место.

Сталинская забота о живом человеке не имеет границ.

Вот и тогда, в этот счастливый день, когда Сталин встречал наших героинь, торжествовал вместе с ними победу, был полон веселья и радости за них, — даже и тогда он не забывал об армии полярников, которые трудятся далеко да Севере, в Арктике, в условиях полярной ночи.

Пожалуй, это самая поражающая и замечательная сталинская черта — помнить обо всем и обо всех. Люди, встречающиеся с этим великим человеком, хорошо знают, что такое сталинская забота. Я ощущаю ее постоянно.

В прошлом году сердце мое начало пошаливать. Как только правительству сообщили, что у меня в рабочем кабинете был сердечный припадок, товарищ Микоян приказал немедленно увезти меня в больницу. Врачи настаивали на немедленном отпуске и лечении, но я их не послушался, так как было много работы. И только поздней осенью я уехал в Кисловодск подлечиться. Но там мне пришлось выступать на митингах и делать доклады. Сердце не выдержало нагрузки, и я слег в постель. Дело было плохо, поддерживали меня только камфорой, и врачи уж потеряли надежду поднять меня. Из Москвы на самолетах прилетели профессора.

И вдруг ночью от товарища Сталина приходит телеграмма: «Товарищу Папанину. Сообщается решение ЦК и СНК от 29 декабря:

1) Ввиду состояния здоровья запретить Папанину выступления на всяких собраниях во время лечения.

2) Обязать директора санатория Короткова немедленно ограничить или вовсе прекратить прием нарзанных ванн Папаниным. Председатель СНК СССР Молотов. Секретарь ЦК Сталин».

Я прочел ее, не выдержал и заплакал. Сталинская забота тронула меня до глубины души. Где-то далеко лежит Папанин, а товарищ Сталин помнит обо мне, заботится, советуется с врачами. Какую нужно иметь память и какое нужно иметь сердце, чтобы среди множества важнейших государственных дел заботиться о людях, о человеке!

Нарзанные ванны мне, действительно, не нужно было принимать, и в этом товарищ Сталин оказался прав.

Второй эпизод относится к XVIII съезду нашей партии. Я имел счастье быть делегатом этого исторического съезда. Записался в прениях. Хотелось с трибуны съезда поделиться с делегатами, со всем советским народом своими мыслями об освоении Северного морского пути, передать чаяния всех советских полярников. И тут я еще раз со всей силой почувствовал, что нахожусь при неослабном внимании любимого Сталина. Прежде чем дать мне слово, товарищ Сталин через товарища Поскребышева справился:

— А врачи разрешили выступать?

Недавно на приеме работников армянского искусства я снова встретил товарища Сталина.

Товарищ Сталин увидел меня и спрашивает жестом, показывая на сердце: как здоровье? Это тронуло меня до глубины души, сердце сжалось, радость моя была безгранична.

Очень близко мне пришлось встретиться с товарищем Сталиным совсем недавно, в день празднования годовщины Первой Конной армии. Впервые я видел его не на большом приеме или на празднике, а в обычной домашней обстановке, на скромной маленькой дачке одного из руководящих работников Первой Конной армии, в день его рождения. Из-за сильной гололедицы я приехал поздно. «Ну, думаю, — позор. Опоздал!» Долго колебался, но все же решился зайти, поздравить хозяина. Разделся, вхожу. Товарищ Сталин увидел меня:

— А, наш браток! Скорей, скорей. Насколько опоздал?

Одет он был, как всегда, очень просто — защитные брюки, гимнастерка, мягкие сапоги.

Медленно и спокойно, с непередаваемой теплотой и любовью он говорил о жизни Советской страны, рассказывал о тринадцатимиллионном народе Западной Белоруссии и Западной Украины, навсегда освобожденном от панского ига и кабалы.

К каждому товарищ Сталин подходил с ласковым вниманием. Он пришел сюда не как вождь, а как товарищ и друг. Его старались окружить особенным вниманием. Товарищ Сталин не любит, когда за ним ухаживают, выделяют из общей массы. Сам же он заботится обо всех, со всеми говорит, к каждому проявляет исключительное внимание. Так было и на этот раз. Подошел к радиоле, разобрал пластинки и начал заводить. Никому не давал сидеть. Хотел, чтобы все танцевали. Подвел ко мне даму — танцуй. Поднял палец и говорит, улыбаясь:

— Не подкачай, браток!

Долго продолжалась задушевная беседа соратников Первой Конной армии. Товарищ Сталин вспомнил первые дни ее организации, боевые эпизоды и имена легендарных буденновцев. Память у него изумительная.

В конце беседы он неожиданно спросил меня:

— Ну, как, звезда красива?

— Замечательная.

— Мы поэтому и сделали звезду, — говорит Иосиф Виссарионович, — чтобы отличить Героев Советского Союза.

Заговорили о седовцах.

— Надо не прозевать, сделать все вовремя, — сказал Иосиф Виссарионович.

Я заверил, что все будет выполнено. Много часов провел я в этот вечер в обществе Иосифа Виссарионовича.

— Скоро день вашего шестидесятилетия, — сказал я товарищу Сталину. — Со всем многонациональным и многомиллионным народом пожелаем вам от всей души, от всего сердца прожить трижды столько же, на благо и радость народов всего мира!

— Зачем же так много? — засмеялся товарищ Сталин.

— Вы бессмертны, наш дорогой учитель и вождь!

M. Громов

Герой Советского Союза

ЛЕТЧИКИ НОВОГО ТИПА

Много было у меня, как и у других летчиков, встреч с Иосифом Виссарионовичем, но расскажу только о некоторых ив них. Никогда ив забуду, что Иосиф Виссарионович спас меня от смерти.

Это было 1 мая 1934 года. В воздушном параде над Красной площадью должен: был участвовать гигант-самолет «Максим Горький». Я был болен, но решил, несмотря на это, сам вести самолет. Над площадью пролетел благополучно, но когда совершил посадку, то уже с трудом вышел из машины. Вечером в Кремле состоялся прием участников парада. Я же так разболелся, что на прием не смог явиться. Товарищу Сталину сказали, что я отсутствую потому, что серьезно заболел. Товарищ Сталин тут же распорядился, велел сделать все, чтобы меня спасти. Немедленно были вызваны лучшие врачи, был обеспечен самый тщательный уход, и меня вырвали буквально из объятий смерти.

Прошло пять лет. Я уже сам стал забывать об этой своей болезни. Мы готовились к празднику авиации 18 августа 1939 года.

И вот дней за шесть-семь до праздника раздается звонок из Кремля:

— Говорит Сталин. Как ваше здоровье?

Я поблагодарил и ответил, что в полном порядке.

Тогда товарищ Сталин сказал, что надо лететь на новом самолете типа «Максим Горький», что дело это очень важное и желательно было бы, чтобы летел я.

— Прикажите, товарищ Сталин! Я готов.

— Нет, я не хочу приказывать. Можете ли вы лететь и хотите ли?

Я, разумеется:, принял поручение товарища Сталина, как величайшую честь, и был счастлив оправдать оказанное мне доверие.

Больше всего меня поразила забота товарища Сталина о человеке. Он помнил, что я однажды вел самолет «Максим Горький», будучи больным, и теперь, когда снова поручали мне лететь на таком же самолете, товарищ Сталин первым делом осведомился о моем здоровье и именно с этого вопроса начал разговор.

* * *

На приеме Гризодубовой и ее подруг в Кремле после известного их перелета на самолете «Родина» я предложил тост за то, чтобы все мировые рекорды в области авиации принадлежали советским летчикам.

Товарищ Сталин взял ответное слово и указал, что разрешать большие и сложные перелеты правительство будет с большой осторожностью и редко. Затем товарищ Сталин дал в этом своем выступлении чрезвычайно важное теоретическое определение летчика нового типа, как такого летчика, в котором сочетается и храбрость, и в достаточной мере осторожность, и техническая культура.

Легко понять мое состояние, когда товарищ Сталин указал на меня, как на летчика нового типа.

Это высокое мнение оправдать трудно; хорошо, если каждый из нас обладает хотя бы одной десятой долей этих качеств. И мне кажется, что каждый летчик должен всегда помнить, что он сам не должен себя переоценивать. Я лично всегда относился очень осторожно ко всем похвалам, какие выпадали на мою долю, и думаю, что главной причиной известных моих успехов было то, что я всегда осторожно относился к похвалам и никогда не переоценивал сам себя, никогда не брался за то, в чем еще не имел полной уверенности.

Но сила впечатления сталинских слов такова, что каждый летчик старается быть именно таким, как хочет товарищ Сталин; летчики прилагают все усилия, чтобы приблизиться к этому идеалу.

Смысл слов товарища Сталина был всем нам ясен: партия и правительство доверят завоевание того или иного мирового рекорда не всякому летчику, а только тому, кто зарекомендует себя всеми качествами, перечисленными в сталинской характеристике летчика нового типа. Это требование мобилизовало всех нас на еще большую работу над собой, заставило быть еще требовательнее к себе.

Мне приходилось неоднократно самому убеждаться в том, как настойчиво товарищ Сталин осуществляет высказанную им мысль, что новые сложные полеты будут разрешаться лишь после самой тщательной проверки.

Однажды мне предстояло совершить первый пробный полет. Все было: тщательно подготовлено; во всех соответствующих инстанциях было получено необходимое разрешение, и я выехал в пункт назначения. Приезжаю, а мне говорят, что из Кремля был телефонный звонок: товарищ Сталин хочет сам ознакомиться с подробностями полета. Пришлось возвращаться обратно в Москву. Здесь я был вызван к товарищу Сталину и лично доложил ему о подготовке полета. Товарищ Сталин и присутствовавшие при этом товарищи Молотов и Ворошилов задали ряд технических вопросов, спрашивали мое мнение по отдельным частным моментам, связанным с подготовкой самолета к полету. Я ответил, что, по моему мнению, машина вполне пригодна для полета. Характерно, что товарищ Сталин, деталью выясняя степень подготовки перелета, вместе с тем проявил огромное доверие к летчику: он вполне удовлетворился моими объяснениями и, кроме меня, никого из технических организаторов этого полета не вызывал.

Этот эпизод еще раз показал мне, с какой тщательностью нужно готовиться к решению любой задачи, с какой строгостью нужно относиться к себе, чтобы оправдать доверие партии и правительства, как внимательно и глубоко надо проверять дело, которое поручено, с какой ответственностью надо относиться к каждому своему слову. Это лучшая школа, это дороже всякой награды.

После этого полет состоялся.

Исключительно много дают деловые встречи с товарищем Сталиным. На таких встречах товарищ Сталин немногословен, он любит выслушать всех и лишь в конце коротко, ясно, просто формулирует предложение, решение, которое становится всем очевидным, сразу и легко запоминается.

И. Бардин

Академик

ИСПОЛИН — МУДРЕЦ

Я работал техническим директором только что построенного Кузнецкого металлургического завода имени Сталина. Ночью 18 декабря 1934 года меня разбудил телефонный звонок.

— Не случилось ли что-нибудь серьезное на заводе? — встревожился я.

Работа у домен, у мартенов, у расплавленного металла всегда сопряжена со всякими неожиданностями.

На заводе все оказалось в порядке. Мне сообщили, что я приглашен на встречу металлургов, с товарищем Сталиным.

В то же утро я выехал в Москву.

В пути вспомнилось, как пять-шесть лет назад я отправлялся с поручением Валериана Владимировича Куйбышева из Москвы в Сибирь строить Кузнецкий завод.

…Это было в январе 1929 года. Эта дата открыла в моей биографии новую страницу, которой я горжусь. Был я тогда в Харькове. Утром ко мне в номер гостиницы пришел незнакомый человек.

— Насилу нашел вас. Если не ошибаюсь, вы товарищ Бардин?

— Да. Чем могу служить?

— Приступлю прямо к делу. Мне поручено переговорить с вами: поедете вы в Кузнецк?

Предложение поехать на строительство Кузнецкого завода было заманчиво. Не помня себя, я помчался в Москву и через день был уже в ВСНХ, а еще через несколько дней все было готово. Я был назначен главным инженером Кузнецкстроя.

Я был горд неожиданно выпавшей мне честью. Постройка целого завода американского типа у себя на родине! Не об этом ли я, мечтал всю жизнь, не к этому ли стремилась моя душа инженера, не это ли является счастьем и идеалом для всякого инженера, имеющего мало-мальское уважение к своим знаниям и труду?!

Никогда в старое время я не смел даже думать, что буду когда-нибудь главным инженером на таком большом заводе и тем более буду строить что-нибудь подобное кузнецкому гиганту.

Я был горд доверием, которое оказала мне советская власть. Мое назначение в Кузнецк произошло через несколько месяцев после шахтинского процесса. Слишком свежа была еще горечь обмана и предательства интересов, пролетарского государства значительней группой старых инженеров. Имена многих старых инженеров произносились в стране с упреком и ненавистью.

…Память прекрасно сохранила незабываемый вечер, когда перед отъездом в Кузнецк меня пригласил к себе Валериан Владимирович Куйбышев. Мм были в его кабинете одни. Валериан Владимирович говорил мне о значении новой стройки, о том, что Кузнецкий завод явится одним из главных камней фундамента социализма. Он говорил мне о Сталине, вдохновителе этой стройки.

— Имейте в виду, — говорил он мне, — за стройкой будет следить Сталин. Стране нужен новейший и совершеннейший завод.

Затем товарищ Куйбышев сказал:

— Товарищ Сталин интересуется, нельзя ли увеличить размер доменных печей?

Я затруднялся ответить на этот вопрос, но уже тогда я понял, что мы должны построить не просто завод, а, завод, который со всех точек зрения должен быть на высоте современной техники.

Так оно и вышло!. Рассмотрение проектов двух новых металлургических заводов — Магнитогорского и Кузнецкого — происходило при непосредственном участии товарища Сталина.

Первоначально в Магнитогорске предполагалось построить домны объемом в 600 кубометров. Товарищ Сталин, детально ознакомился с делом и, узнав, что в США имеются домны в тысячу кубометров, настоял на том, чтобы удвоить мощность домен. То же случилось с мартенами и блюмингами. Не скрою, что тогда такой прыжок в технике металлургического производства многим нам, инженерам-металлургам, казался рискованным. Но, как и всегда, прав оказался Сталин, а не мы, техники.