Смерть на перекрестке

— Значит, демон скакал на оседланном коне?

— Да, господин! Говорю ж вам — ужас. Грохот раздался… А демон проскакал через деревню, а оттуда по дороге помчался. Мы все его видели, правда, правда! С тех пор все как неживые ходим. Так страшно, может, скоро тот демон за кем-нибудь из нас воротится…

Кадзэ отложил миску. Пристально взглянул в испуганное лицо служанки. Да нет, не так уж и молода. Лет восемнадцать точно сровнялось. Смазлива, несомненно, но на грубоватый, крестьянский лад. Смугловата и худа. На лбу повязана застиранная добела косынка. Цветастое кимоно — далеко не новое, но очень чистенькое и аккуратное. А страх от нее исходит столь сильный, что впору его руками пощупать. Нет, точно верит девушка в то, о чем говорит.

— Вот, значит, как, — протянул Кадзэ лениво, всем своим видом выражая, что относится к поведанной ужасной истории с изрядной долей сарказма.

— Клянусь вам, господин, я правду говорю!

— Стало быть, демон проскакал верхом на коне через все селение?

— Да, точно!

— И его многие люди видели?

— Точно так, благородный господин! Многие! Я не выдумываю, правда. Чего там, — да демона этого, верно, вся деревня видела. Гром копыт середь ночи раздался. Мы все из дверей и повысовывались, думали, кого это несет? А там демон… Хозяин с того дня, как минутка свободная выпадет, все сутры священные читает, чтоб, значит, зло от дома нашего отвести. Вся деревня денно и нощно молится да богов призывает.

— Куда же направился от вас демон?

— Да кто ж его знает, господин! А почему вы спрашивать изволите? Иль повстречали его на дороге?

— Нет. Не встречал. Я, красавица, только что явился из провинции Удзен. Иду вообще-то в земли Рокудзен, но вчера поневоле пришлось заночевать в селении Судзака.

— Ой! Простите меня, благородный господин, но вы соблаговолили свернуть на перекрестке совсем в другую сторону…

— О чем ты, девушка?

— Да как же, благородный господин… Помните перекресток четырех дорог?

— Да уж. Преотменно помню.

— Одна из дорог ведет из провинции Удзен, верно?

— Право, так. Я и пришел к вам по этой дороге.

— Вы поглядите сами, господин! Одна дорога в отроги горные уходит, прямо к вершине Фукуто. Другая — с гор, в деревню Судзака тянется. Третья — та в провинцию Рокудзен через деревню нашу ведет, истинно так. А вы, верно, соблаговолили по четвертой дороге пройти. А она от Судзаки прямо к нам, в Хигаши идет…

— Стало быть, чтобы попасть сюда, вовсе не следует проходить через Судзаку?

— Нет, конечно, господин! Правда, про Судзаку — разговор особый, близ этой деревни усадьба самого князя, господина нашего, стоит… Только не любят странники через Судзаку ходить-то! Через нас — напрямую — быстрее. Оттого и двор постоялый в нашем селении, и домик чайный. Кому охота крюк делать, ежели от перекрестка прямо к нам дойти можно?

— Что ж это получается, милая? Дороги образуют треугольник, смыкающий деревни Судзаку и Хигаши с перекрестком?

— Точно, господин!

— И стало быть, если я пойду по этой дороге, то либо попаду в провинцию Рокудзен, либо сверну назад, в сторону перекрестка?

— Истинно так, господин!

— Что ж, красавица. — На сей раз Кадзэ явственно давал понять служанке, что толкует с ней далеко не от скуки, — сделанного не вернуть. Скажи мне, однако, — правда, что нынешний князь ваш и двух лет не правит провинцией?

В голосе самурая звучал неподдельный интерес.

— Истинно, господин! Ныне у нас князь молодой. Красивый. Светлейший Манасэ его зовут, вот как! А провинцию нашу ему в награду даровали, как он изволил убить в великой битве при Секигахаре какого-то важного вражеского полководца. Вроде того полководца Иваки Садатака звали, а может, и нет. Одно известно: господин наш принес голову того полководца прямо в палатку великого Токугавы Иэясу и бросил к его ногам. А сёгун за таковой подвиг ему провинцию нашу подарил!

— Отчего ж тогда, мне мнится, нет в провинции вашей ни мира, ни покоя?

— Какой там мир, господин! Какой покой! С тех пор как провинцией нашей Светлейший Князь Манасэ правит, мы все едва с риса на воду перебиваемся, правда, правда. Двор наш постоялый да домик чайный в последние пару лет уж закрывать впору. Никто к нам не ходит. Боятся люди по дорогам нашим странствовать. Своя шкура дороже. А мы все скоро с голоду помирать станем!

— Вон оно как, красавица! — На сей раз тон захожего самурая выражал и жалость, и симпатию, и устоять перед ним было трудно.

Девушка и не устояла.

Склонилась к Кадзэ, сверкнула глазами, зашептала жарко:

— Благородный господин воин! Окажите честь простой служанке! Этой ночью я позволю себе прийти к вам в комнату. Только по-тихому все надо, чтоб хозяин не узнал. Честное слово, я бесплатно. Не побрезгуйте бедной девушкой, благородный господин[8]…

Кадзэ снова взглянул на служанку. Тощая до неприличия. Угловатая — в ее-то годы! Личико — правда, бывают и хуже, но этот крестьянский медный загар! Жестокая насмешка застряла в горле. Нет. Зачем обижать девушку? Заговорил мягко:

— Спасибо за предложение, прекрасная дева. Только не собираюсь я брать у вас комнату. Нынче же мне необходимо воротиться в селение Судзака…

— Да ведь ночь, почитай, на дворе! — В голосе прислужницы звенело неподдельное возмущение. — О смерти вы, что ли, мечтаете, коли собираетесь бродить в темноте по нашим дорогам?! Бандиты, разбойники за каждым кустом. А демон? Иль я зря вашей милости про демона рассказывала?!

— Нет, прелесть моя. Не зря…

Когда Кадзэ добрел наконец до деревни Судзака, на дворе уж давным-давно стояла непроглядная ночь. Впереди маячил дом угольщика Дзиро, и самурай преотлично видел красные отсветы огня, проглядывавшие сквозь щели деревянных дверей.

Сильному воину распахнуть бы скользящие эти двери одним ударом — вместе с жалким засовом! Но Кадзэ счел за лучшее вежливо постучать в одну из створок.

— Эй, Дзиро! Спишь, старик? Гость твой самурай воротился! Отпирай, пусти переночевать!

Тотчас он услышал — зашлепали по полу босые крестьянские ноги. А там уж и руки хозяйские вынули, почти без колебаний, дубинку, служившую дому угольщика задвижкой.

Приоткрылись деревянные створки — впрочем, не сказать, чтоб намного.

— Дзиро? Эй, Дзиро!

Кадзэ позвал еще несколько раз, но ответа так и не дождался. Подождал малость, но — нет, больше в доме никто и не шелохнулся. Кадзэ напрягся. Бесшумно выхватил меч из ножен, принял боевую позицию… Ничего. Он перехватил катану одной рукой. Другой рывком распахнул дверные створки.

А в доме у Дзиро все шло, как заведено. Пылал весело в очаге уголь, кипела, пускала пузыри в горшке аппетитная каша, благоухали соленья в горшках… Только вот самого хозяина не было. И никого другого, насколь мог узреть изощренный глаз Кадзэ, не наблюдалось тоже.

Тьма. Тишина.

Осторожно, следя за каждой тенью, Кадзэ вошел в дом.

— Дзиро! Эй, старик!

На голову его упала сверху прочная сеть. Захлестнула и меч, и державшую оружие руку. Кадзэ собрался с силами. Протиснул меч сквозь ячейки сети и стал прорывать их — одну за другой. Тогда на голову его и обрушился первый удар. Крепко били — верно, тисовая дубинка была. Тяжелый удар повалил Кадзэ на одно колено. Он попытался встать, неизвестный ударил еще, а потом — еще. Самурай выворачивался, как мог, но сеть сковывала по рукам и ногам, не позволяя избежать града безжалостных ударов. Пока они приходились в основном по затылку и плечам, терпеть еще было можно. Но тут нападавший попал Кадзэ в висок, да так, что искры из глаз посыпались. И в себя еще самурай прийти не успел, а невидимый враг поспешил добавить. И тогда на Кадзэ наконец снизошла бархатная чернота милосердного беспамятства…

Глава 7

Следы моих ног Лижет, стирает прибой. Прошлое — след на песке…

Кадзэ очнулся от шума. Совсем рядом кто-то мучительно стонал от боли. Не враз удалось ему понять, что эти тихие стоны слетали с его собственных губ. Вот позор, только этого и не хватало! Он немедленно взял себя в руки. Замолчал. Глубоко вдохнул и попытался навести порядок в мыслях.

Он сидел, скорчившись, в деревянной клетке, пожалуй, слишком тесной, чтоб человек его телосложения смог устроиться в ней поудобнее. Ну, тут все ясно. Кадзэ ощупал избитое лицо, морщась, когда случалось наткнуться на особенно основательные ссадины. Ничего, жить будем. Избили его, конечно, здорово — не только лицо, но и шея, плечо, рука — сплошь в синяках и царапинах, но ничего не сломано, и то ладно.

Он огляделся. Клетка стояла посреди маленького зала суда. Рядом — другая, точно такая же. В ней Кадзэ без особого удивления обнаружил угольщика Дзиро, сжавшегося в комок и уткнувшего лицо в колени.

— Здравствуй, приятель! — бросил Кадзэ негромко, надеясь привлечь внимание старика.

Дзиро медленно поднял голову. На морщинистом лице — выражение глубокой тоски и мрачной покорности судьбе. Кадзэ бы пожалеть беднягу, а он вместо этого отчего-то разозлился. Дзиро явно сдался на милость обстоятельств и бороться за свою жизнь не собирался.

— Как и почему мы здесь оказались? — спросил Кадзэ, демонстративно не понижая голоса.

Дзиро не ответил. Только головой с отчаянием покачал и снова уткнулся лицом в колени.

Кадзэ фыркнул с насмешливым отвращением и принялся осматривать свое узилище. Старая была клетка, но работы отменной, прочная — на века. Подняв ногу, Кадзэ со всей силы саданул пяткой в дверь клетки. Ничего не произошло. Он еще раз оглядел клетку — ну должно же в ней быть хоть какое-то слабое место! Однако пришлось мрачно признать: сколь ни пытайся вырваться, толку особого не будет. Подождать придется, но ведь выпустят же его, самурая благороднорожденного, рано или поздно из клетки этой. Тогда и подумаем, как дальше быть… А когда выпустят? Может, завтра? Может, через неделю? Покуда ему следует сделать лишь одно — обжиться в четырех решетчатых стенах. Расслабиться. Начать понемногу восстанавливать силы…

Кадзэ смежил воспаленные веки. Поневоле задумался — что бы сказал о ситуации, в которой он оказался, его мудрый сэнсей, суровый и справедливый учитель.

— Дурак! Кретин невозможный! На девчонку деревенскую загляделся! Видел, что в доме — ловушка, и все равно туда сунулся! Как мальчишка, в сеть головой полез! Смотреть противно.

— Вы правы, сэнсей. Но откуда я мог знать про эту сеть?

Ох, как бы на него сейчас сэнсей посмотрел! Убил бы презрительно-спокойным взглядом! Под взглядом таким Кадзэ во дни своего ученичества только и смог бы, что пасть на колени да склониться в глубочайшем земном поклоне.

— Из каждой новой ситуации следует извлечь урок, — сказал бы сэнсей. — Какой урок ты извлек из данной ситуации?

— Всегда ожидай того, чего не следует ждать…

— Само собой. Какое же ты проявил легкомыслие!

Сэнсей умел произносить слово «легкомыслие» так, что оно резало уши сильнее, чем самые отборные ругательства, какие Кадзэ доводилось слышать от развеселых ронинов — наемников, режущихся спьяну в кости в придорожном кабаке. Чем ответить на подобное? Кадзэ и помыслить не смел. Одно оставалось — ждать в покорном молчании и всем сердцем молить о прощении. А прощал беспутного ученика сэнсей всегда. Рано или поздно, но прощал.

— Ответь, мальчик, почему мне должно тратить немногие оставшиеся годы на такого идиота?

Так начинал обычно разнос сэнсей. А потом он просто усаживал Кадзэ рядом и спокойно разъяснял ему, как не совершать столь вопиющих стратегических и тактических ошибок в будущем. Ошибка тактическая: Кадзэ поленился как следует осмотреть дом угольщика, где его вполне могла поджидать засада. Ошибка стратегическая: в селении вообще не надо было задерживаться. Нужны ли странствующему воину лишние проблемы? Есть у него некая цель — ей и надо следовать! А для этого необходимо — что? Сконцентрироваться на чувстве долга и делать лишь то, что долг повелевает! Ибо никакой долг не в силах потребовать от самурая ввязываться в чужие трудности и помогать каким-то нелепым крестьянам…

Кодекс Бусидо гласит: «Соверши то, что обязан, и не думай о прочем».

Ах, сколько бы отдал Кадзэ, чтоб сэнсей его еще жил в этом изменчивом мире! Как нуждался он в мудрости учителя… а ныне и совет-то полезный получить негде! Стыдно, позорно было бы бросаться в ноги сэнсею, умоляя его объяснить, как оказался ученик его в столь печальном положении, но с каким наслаждением принял бы Кадзэ этот позор, чтоб только услышать ядовитые и умные советы престарелого наставника!

Главное сейчас — не открывать глаз… Делал Кадзэ вид, что дремлет, сам же напряженно прислушивался, не появится ли кто в поле его зрения. Никто, впрочем, не появлялся, и душа плененного самурая уносилась все дальше, к дням, когда они с сэнсеем только повстречались…

Было ему тогда восемь. Он и еще несколько мальчишек примерно его же лет с трудом карабкались по узенькой горной тропинке. Уши закладывало от разреженного воздуха, в сердце пел ветер свободы и приключений. Стояло самое начало зимы — не то чтоб холодно, но мерзко до невозможности, да и на земле лежит тонкий и мокрый слой свежевыпавшего снега. А над извилистой тропинкой тянутся, точно тощие руки нищих, голые черные ветви. Страшновато, однако… но плетущимся вверх мальчишкам все нипочем. Знай себе болтают — нервные, возбужденные, полные самых радужных надежд!

— А я слыхал, что он — величайший из мастеров искусства меча, равно владеющих стилями «куми-учи» и «тачи-учи»! — восхищенно кричит один из юных странников.

— Уж не знаю, в каком стиле он сражается, но точно великий мастер! Говорят, он в четырнадцати поединках бился и всех четырнадцать противников в честном бою сразил. А потом уж прискучил поединками и стал отшельничать в этих горах…

— А я сотню противников поражу! Стану учеником, которому удалось превзойти учителя! — Звонкий яростный голосок.

— А мне вот говорили, он уже много лет учеников брать не соглашается, — снизил общие восторги Кадзэ.

Сын и наследник князя Окубо, коему предстояло стать куда более высокопоставленным самураем, покосился на Кадзэ весьма презрительно. Процедил сквозь зубы:

— Тебя, может, мастер учить и не станет. А вот меня — станет как миленький! Ибо великая честь для всякого учителя — быть наставником будущего князя из рода Окубо…

Кадзэ уже и раньше случалось тренироваться вместе с юным Окубо. Так что спорить с ним просто лень было. И зачем? Тот годом его старше, но не было ни единого упражнения, в котором Кадзэ его бы не превзошел. Включая, между прочим, их первые, мальчишечьи еще поединки на храмовом дворе, что разрешали им вести монахи, когда они заканчивали переписывать бесконечные сутры да наставления. Папашу Окубо положение таковое угнетало бесконечно, но чем он мог сынку своему помочь? Разве что снова и снова внушать ему мысль о грядущем высоком, княжеском статусе!

— А далеко ль еще до хижины горной, знает кто? — пропыхтел толстяк Ешие. Тоже мне — сын самурая! Разбаловали его родители до невозможности, раскормили, тренироваться не дозволяли, оттого и трудно ему теперь по тропинке узкой карабкаться.

— Понятия не имею, — отвечал честный Кадзэ. — Полагаю, в конце пути, где ж еще-то?

— Ой, скорей бы добраться, сил нет, — вздохнул Ешие. — Жрать хочется до невозможности. А еще — у очага отогреться… Здорово, да?

— Ты что, вчера из-под камня выполз? — хмыкнул Окубо. — Когда мы доберемся до хижины, придется склониться в земном поклоне и на коленях ждать у двери сэнсея, пока он не позовет. Так будущие ученики дают учителю понять, что более всего на свете жаждут чести признать его своим наставником. Может, нам вообще там до утра на коленях простоять придется — в знак серьезности своих намерений!

— Как — до утра?! — охнул Ешие.

Ответом Окубо не озаботился, лишь сморщил нос в знак презрения и ускорил шаг. Прочие мальчишки (и задыхающийся Ешие — тоже) заторопились следом. Быстрее? Отлично! Кадзэ это даже нравилось, только портила все удовольствие железная уверенность: Окубо не столько торопится, сколько помучить бедного Ешие хочет.

Наконец юная компания вышла на более широкий участок дороги — ровный, покрытый свежим снегом, точно только что вычищенным, мягчайшим футоном. Но идти по этому снегу приходилось трудно, увязая по щиколотку. Бранились. Шипели. А потом Кадзэ вдруг сказал:

— Слушайте, постойте, пожалуйста…

— Ну, что еще?! — резко обернулся Окубо. — Когда этот свин Ешие ноет, я еще понимаю, но ты? Если на каждом шагу останавливаться станем, вообще никогда никуда не дойдем. Чего тебе?

— Гляди!

Кадзэ указал куда-то вперед, на дорогу.

Там, далеко от места, где стояли мальчишки, девственная, мягкая белизна теряла свою нетронутость. На снежном покрове явственно чернела цепочка следов.

— Ничего не вижу, — хмыкнул Ешие.

— На дорогу гляди, — негромко посоветовал Кадзэ.

Ешие посмотрел. Потом посмотрел еще, попристальнее. И наконец уныло признался:

— Да откуда мне знать, на что мне на дороге этой проклятой смотреть надо?!

— А вон — следы там. Прошел кто-то. Видишь?

— Ах, это? Ясное дело, вижу!