Смерть на перекрестке

— Ну… ясное дело, отдавай все деньги, сколько есть.

За спиной Кадзэ снова дождем посыпались камушки. Еще один бандит, тяжело дыша, уже вскарабкался по холму и теперь пробирался сквозь деревья к дороге.

— Деньги — и все?

— Да что с тебя еще взять-то?

— Странно. Мне отчего-то кажется, что вы пришли отнять у меня не только деньги, но и жизнь. Тот, кто пытается сейчас зайти мне за спину, трясется так, что я и отсюда слышу, как он зубами стучит. Конечно, из-за простого грабежа столь отважный бандит дрожать бы не стал. Быть может, он так испуган от мысли, что ему предстоит меня убить?

Позади Кадзэ кто-то испуганно ойкнул. Потом невидимый разбойник попятился назад. Отлично.

— Если и придется тебя убить, мы не сробеем! — гордо заявил желтозубый.

— Точно! Не сробеем! Нам и раньше убивать доводилось!

— Вот как? И часто?

Желтозубый колесом выкатил грудь.

— Я вот этими руками троих убил! Тоже были умники поганые вроде тебя. Денег пожалели — жизнь потеряли!

— А я четверых убил! — встрял второй бандит.

— Трое да четверо. Семеро, значит. Ну что ж, семь убитых путников на двоих — несомненно, значительное число. Есть чем гордиться. Матушки ваши оказали этому миру большую услугу, произведя вас на свет. А скольких же убил тот, позади меня?

— Множество людей! Не счесть! — пискнул за спиной у Кадзэ заметно дрожавший, совершенно мальчишеский голос.

— А не молод ли ты, сынок, чтоб успеть убить столь великое множество людей? — полюбопытствовал Кадзэ, не оборачиваясь.

Двое налетчиков впереди откровенно заржали.

— Крепко сказано, самурай! — одобрил желтозубый. — Слышь, щеночек? Вон парень первый раз в жизни тебя увидел — и то понял, что людей убивать тебе еще не доводилось. Опытный убийца — тот давным-давно б уже этого развеселого господина воина насквозь проткнул. Вот так!

Желтозубый стремительно атаковал копьем. Отскочив влево, Кадзэ левой рукой успел перехватить древко направленного вправо копья. Прямо в прыжке развернулся на триста шестьдесят градусов, одновременно правой рукой выхватывая меч из-за пояса. Он еще только завершал разворот, а смертоносное лезвие катаны уже описывало в воздухе идеальный полукруг. Опускаясь, клинок обрушился на бандита с мечом, ринувшегося на помощь приятелю. Вонзился ему в горло и пронзил насквозь. Силой инерции умирающего отнесло вперед.

Кадзэ меж тем отпустил копье и резким ударом снизу вверх вонзил меч в бок первого разбойника. Острый как бритва клинок глубоко вошел в человеческую плоть — точно между ребер. Бандит попятился. Пошатнулся. Изумленно, непонимающе воззрился на рану в боку. Попытался зажать ее рукой. Снова пошатнулся и упал навзничь в дорожную пыль.

Кадзэ молниеносно обернулся и оказался лицом к лицу с совсем молоденьким парнишкой, сжимавшим слишком тяжелое копье в тощих дрожащих руках. Позади Кадзэ слышал шипение воздуха, вырывавшегося из страшной раны в горле первого разбойника, мучительные стоны второго… Оба, считай, уже покойники. Несколько минут жизни им осталось, не больше. Однако все-таки Кадзэ следовало соблюдать известную осторожность — тому, которого он ранил в бок, вполне могло еще хватить сил на последнюю, отчаянную попытку забрать врага с собой в могилу.

Воин невозмутимо посмотрел в глаза дрожащего паренька:

— Ну и?..

Мальчишка выронил оружие и стрелой помчался вниз по склону. Во-первых, вниз — оно всегда бежать сподручней, чем вверх, а во-вторых — и представить себе невозможно, до чего же страх скорости ногам прибавляет. Кадзэ покачал головой, с усмешкой провожая юного разбойника глазами, и снова обернулся к умирающим на дороге. Всего-то несколько секунд и ушло у него на эту схватку…

Сначала самурай склонился над бандитом, раненным в бок. Тот все еще отчаянно пытался прижать пальцами края ужасной раны, остановить кровь, потоком льющуюся на землю. Кадзэ двумя руками поднял меч над головой, дабы оказать поверженному противнику услугу чести — помочь ему умереть быстро.

— Желаешь, чтоб я сделал это? — спросил он.

Разбойник с ужасом уставился на меч. Яростно затряс головой — не надо, пожалуйста! Ну, нет так нет. Кадзэ вытер окровавленный меч об одежду умирающего и вновь вложил его в ножны. А потом — сколь мог осторожнее — оттащил бандита на обочину и прислонил спиной к дереву, в тени ветвей, защищавших его от палящего солнца.

Подошел было затем ко второму, с раной в горле, — но тут помощь оказывать не понадобилось, разбойник уже был мертв. Да и тот, кого он в бок ранил, уже не дышал, когда Кадзэ к нему воротился. Глядя на убитого бандита, самурай размышлял — интересно, отчего это большинство людей так держатся за свою жизнь, что готовы претерпевать муки и страдания, лишь бы еще хоть на несколько мгновений продлить свое пребывание в нашей печальной земной юдоли? Никогда он этого понять не мог. А уж если принять во внимание, что всякий из людей после смерти вскоре возрождается и живет в следующей реинкарнации, то и вовсе нелепо получается! Кадзэ тяжело вздохнул. Боги великие, как же он мечтал освободиться наконец от висевшего над ним тяжкого долга, жить спокойно, умереть спокойно… но, верно, не судьба. По рукам и ногам связал его закон самурайской чести.

Перед самой смертью госпожа отдала ему последний приказ — найти ее дочь. И посейчас больно вспоминать о ночи, когда она скончалась, и втрое больнее — о том, что случилось с ней незадолго до этого. Ничего не осталось в госпоже от спокойной красавицы, какой он знавал ее все былые годы. Некогда прекрасное тело жестоко искалечили и изуродовали пытки, коим подвергли ее враги, позабывшие в злобе и жестокости о чести и благородстве. Измученное лицо осунулось и потемнело от боли. Что бы ни отдал в тот миг Кадзэ, чтобы отыскать для нее хоть жалкое подобие теплого сухого укрытия! Но где его было взять? И лежала госпожа его под дождем, едва прикрытая кое-как сплетенным им навесом из веток. Он спас ее от людей Токугава, а после едва сумел уйти от погони воинов клана, герб коего всегда напоминал ему паука: на черном фоне — восемь склоненных белых стеблей бамбука, окружающих белый же бриллиант в центре.

Память услужливо подсказывала — в ту страшную грозовую ночь он нес свою госпожу на руках — все дальше и дальше в горы. Сердце не на месте было — понимал он: нельзя останавливаться, надо уходить, погоня на пятки наступает. Но госпожа его так нуждалась в отдыхе! Пришлось рискнуть — остановиться, потратить время, чтоб сплести для нее этот навес — слабую, да хоть какую защиту от хлещущего ливня. Костер разжигать Кадзэ не решился и обдумывал уже, не послать ли куда подальше вежливость и учтивость и не попросить ли у госпожи милостивого разрешения лечь с нею рядом и согреть ее теплом собственного тела, но вдруг она заговорила:

— Я не знаю как, но если она все-таки жива, найдите ее. Любой ценой найдите. Таково мое последнее желание и последний приказ, который я отдаю вам…

Голос ее срывался, расширенные, блестящие от жара глаза были черны от страдания и напряжения, а лицо — прозрачно-бледное, но не от изысканно тонко нанесенной, как когда-то, рисовой пудры, а от холода и слабости. Она походила на призрак — и все равно была прекрасна.

Говорить Кадзэ не мог — горло свело. Только отдал, в знак того, что слышал приказ госпожи и готов повиноваться, низкий, почтительный поклон. По щекам катились горячие слезы, смешивались с холодными каплями дождя, — все лицо мокро было. Госпожа его протянула слабую руку. Рука дрожала, — нелегко, верно, было умирающей удерживать ее в воздухе.

— Дайте мне ваш вакидзаси.

Изумленный до крайности, Кадзэ вынул короткий меч из-за пояса и вложил госпоже в руку. Конечно, удержать тяжелый клинок она уже не могла, рука бессильно упала на землю. Но рукоять она сжимала по-прежнему твердо. Сначала Кадзэ решил: у госпожи нет более сил переносить боль и душевные муки, она вознамерилась покончить с собой — как и надлежит женщине благородного рода, при помощи короткого меча. Но — нет. Она снова заговорила:

— Меч этот — символ вашей самурайской чести, ибо лишь он дает вам возможность достойно совершить самоубийство. Отныне и до тех пор, пока вы не найдете мое дитя, жизнь и честь ваша принадлежат мне.

Ныне меч этот лежит в храме, где нашла его госпожа последний приют. Ждет, когда Кадзэ вернется и снова заткнет его за пояс. Как давно это было? Сколько городов и деревень прошел он с тех пор? Во сколько детских лиц вглядывался жадно, всякий раз надеясь — вот сейчас заметит в девочке сходство с покойными господином и госпожой? Ведь малышке, когда он начал свои бесконечные поиски, было всего семь, — теперь же приходится расспрашивать уже о девятилетней. Может, потом придется искать уже десяти- и одиннадцатилетнюю? А после? Девушку двенадцатилетнюю? Да не выйдет ли она к тому времени уже замуж? Но к чему терзать себя? Впереди — новое селение, и, может, именно там повстречает он наконец предмет своих поисков. И тогда и жизнь, и честь его будут вновь принадлежать ему, и только ему!

Он огляделся в поисках меча, который выронил разбойник. Нашел. Поднял. Чтоб не марать свой собственный меч, взял разбойничий и принялся рыть им две неглубокие могилы. Как умел, схоронил убитых бандитов. Оглядел деревья по обочинам дороги. Заметил одно, вполне подходящее. Тем же бандитским мечом аккуратно срубил с этого дерева ветку. Еще раз рубанул, дабы отсечь от этой ветки прямую деревяшку примерно в локоть длиной. Потом вынул из собственных ножен кинжал — когатану и принялся резать по дереву. Руки двигались плавно, привычно, — ох, не раз уже приходилось Кадзэ проделывать эту работу. Постепенно бессмысленная деревяшка обратилась в статуэтку Каннон Милосердной. Еще несколько движений ножом — и вот уже завершены даже складки одежд Всемилостивой. Кадзэ печально всмотрелся в прекрасный лик богини. То было лицо его госпожи. Не такое, каким оно было в час ее ужасной гибели, но такое, каким он видел его когда-то — и запомнил навеки.

Он поставил статуэтку на обочине дороги, лицом к двум свежим могилам — пусть Милосердная сжалится над душами бандитов, — и снова отправился в путь.

Глава 6

Луна во мраке бледна. Листья кружат над землей. Демон летит сквозь мглу!

К ближайшему селению подошел Кадзэ уж после полудня. Бедная была деревушка! Дырявые крыши, пыльные улочки, которые — случись дождю — порадовали бы путника грязью непролазной. А уж сколь знакомы ему потемнелые от времени стены домов — и слов недостанет. Или, может, глаз его уж до того замылен, что все селения Ямато для него — на одно уж лицо? Нет, вряд ли. Судзака — деревня гостеприимного угольщика Дзиро — много позажиточнее казалась даже на первый взгляд. А эта — именем Хигаши — уж такой нищей да полуразрушенной смотрелась, что даже он удивился.

Правда в отличие от селения Дзиро деревенька Хигаши могла похвастать постоялым двором с чайным домиком. Было где путнику и бодрящего напитка испить, и голод утолить, и на ночь голову преклонить. Стоял постоялый двор прямо на перекрестье трех дорог. Крыша — высокая, над дверью — полуспущенная бамбуковая штора сапфирово-синего цвета. А на шторе той — большие белые иероглифы: «Чайный домик Хигаши». Н-да. Воистину деревенское название — ни поэтичности в нем, ни изящества. Но Кадзэ оно отчего-то понравилось. Простота и искренность есть непременные составляющие благородства, — неясно, правда, относится ли это самурайское изречение и к качеству заштатных гостиниц…

Мысленно забавляясь, Кадзэ зашел за синюю штору.

Порог обрывался прямо в круглую общую залу с утоптанным земляным полом. Поверх комнату огибала невысокая деревянная веранда — не иначе вышеупомянутый чайный домик. Кадзэ присел на пороге. Принялся расшнуровывать запыленные сандалии. Молоденькая служаночка в пестром бумажном кимоно завидела нового клиента. Ласочкой подскочила к порогу, стрельнула глазками, склонилась в низком поклоне. Пропищала, старательно подражая высоким голосам городских гейш и гетер:

— Да благословен будет ваш приход под нашу кровлю, господин!

Кадзэ кивком ответил на приветствие. Склонился, чтоб стянуть сандалии. Распрямился — а служаночка уже семенила к нему, держа на подносе пару свежих носков-таби. Вот уж воистину, — и откуда в этакой глуши подобное изящество?! Он с наслаждением снял грязные таби и переобулся в чистые.

Кадзэ последовал за девицей внутрь дома.

— Высокородный господин в отдельном кабинете откушать изволит или соблаговолит почтить своим присутствием общую залу? — прощебетала служанка.

Денег в кошельке — негусто. Но с другой стороны, как же хочется спокойно посидеть в одиночестве, не видя вокруг глупых крестьянских физиономий! Призадумаешься тут. Кадзэ и впрямь призадумался. Пару мгновений спустя победила любовь к уединению.

— Проводи в отдельный кабинет.

Мелко семеня, девица торопливо провела его в крошечную — татами на четыре, не больше — комнатенку. Кадзэ опустился на циновку. Вынимать меч из-за пояса, впрочем, не стал, просто передвинул его так, чтоб сидеть не мешал.

— Может, высокородный господин пожелает для начала испить саке? — прозвенела служаночка.

От внимания Кадзэ не укрылось — девушка ухватила пальчиками край широкого, еще не подшитого рукава[6] своего яркого кимоно и нервно его теребит. Интересно, это просто привычка у нее такая — или девчонка правда чего-то боится?

— Нет. Саке не хочу. Только чаю… Постой-ка, красавица. Не скажешь ли мне, не привозили ли в последние несколько лет в ваше селение маленьких девочек? Я разыскиваю одну. Ныне ей, должно быть, лет девять. Пришло в голову — может, кто-то у вас купил недавно прислужницу примерно такого возраста?

Служанка уставилась на него с изумлением. На всякий случай кокетливо хихикнула. А после пискнула:

— Нет, благородный господин воин! Не было у нас никаких девочек!

— Не было так не было. Ну, где мой чай?

Девушка выбежала из комнаты, мелькнув цветастым подолом. Кадзэ расположился поудобнее. Конечно, тонкие бумажные стены не спасли бы его от шума гостей в общей зале, но, по счастью, нынче на постоялом дворе стояла тишина удивительная. Мысленно Кадзэ выругал себя болваном и идиотом: ну что ему стоило не задирать нос и сэкономить пару-другую монет? Какая разница, в общей зале сидеть или в отдельном кабинете, коли ни там, ни там — ни души? Задумался — и тотчас передернулся. Немыслимо, непристойно для самурая думать о таком грязном предмете, как деньги! О том, что и сколько стоит, надлежит беспокоиться госпоже его супруге, если и она снизойдет до столь низменных забот. Госпожа супруга… произнеси слова эти, хоть вслух, хоть про себя, — и сердце тотчас сжимают стальные клещи тоски. Госпожа супруга Кадзэ. Женщина, по собственной воле ушедшая в лучший из миров. Мертва она. Мертва и госпожа. Нет. Лучше не думать. Кадзэ сделал глубокий вдох и постарался вновь обрести душевный мир.

Меж тем воротилась служаночка. На подносе она несла чайник и чашечку, без особого успеха имитирующие дорогой фарфор. Довольно грациозно опустившись на колени перед Кадзэ, налила ему чаю. Поставила чайник на низкий столик и снова принялась теребить пальцами рукав.

— Может, не побрезгуете и нашим скромным угощением? — сказала она наконец. — Рис еще не готов, но зато одэн[7] наш на всю округу славится.

— Да. Одэн, пожалуй, будет в самый раз. Неси быстрее, есть очень хочется.

Девушка стрелой вылетела в коридор, торопясь принести заказ. Кадзэ тем временем взял чашечку, отхлебнул горячего, приятно горького чая. Одно из немногих достоинств в нынешней его невеселой жизни — научился наконец ценить маленькие, повседневные радости бытия. Вот как, к примеру, приятственно испить чашку хорошего чаю, не высиживая при этом зубодробительно тягостной процедуры чайной церемонии! Или как славно в одиночестве, не на пиру или торжественном обеде, насладиться миской обычного деревенского одэна!..

Он услышал: прошлепали по коридору босые ножки служанки, торопящейся поднести важному клиенту заказ. И внезапно — тончайшие бумажные стены не скрывали даже самых тихих звуков — девушка оступилась. Грохнулась о доски, разбилась миска.

— Ой, нет! — в голос всхлипнула девчонка.

Через пару секунд по полу зашаркала — тяжело, уверенно — другая пара ног. Человек остановился рядом со служанкой. Заверещал визгливым тенорком:

— Дура безрукая! Последнего ума лишилась!

— Да торопилась я, хозяин! Господин самурай изволили сказать — дескать, кушать хотят, ну, я и…

— Неумеха! Ты гляди — опять миску расколотила!

— Не хотела я, хозяин…

— Чтоб тебе сдохнуть, мерзавка! Глядеть тошно на тебя, безрукая! Будь проклят день, когда мы тебя купили, сиротство твое пожалели. В веселый дом ступай, там твое место!

— Простите, хозяин, не виновата я…

— Еще огрызаешься, стерва?!

Кадзэ услышал звук оглушительной пощечины и сразу за ним — тихий изумленный вскрик девушки. Наверное, хозяин прав, наказывая нерадивую служанку. Кадзэ снова отхлебнул чаю. Постарался отстраниться от окружающего мира, не обращать внимания на скандал в коридоре. В конце концов, какой же он японец, если не может даже заставить себя не слышать всего, что поневоле слышно сквозь бумажные стены и тонкие ширмы?

Из коридора донесся звон второй, еще более крепкой оплеухи. На этот раз девчонка громко заплакала от боли. Новая пощечина — и она заскулила, как насмерть перепуганный зверек. Кадзэ сжал зубы. Плавным, текучим движением встал из-за столика и неслышно раздвинул скользящие створки седзи. Ну, так и есть… В нескольких шагах от него ползала по полу, пытаясь собрать осколки миски, служанка, а над ней возвышался крепкий кривоногий старик в опрятном синем кимоно. Старик рывком поднял девушку с пола и уже занес было руку для очередного удара, но Кадзэ молнией бросился к нему и успел перехватить его запястье.

Почти машинально хозяин гостиницы попытался вырвать руку из пальцев незнакомца. Кадзэ, мысленно усмехаясь, усилил хватку, словно зажимая руку старика в пыточные тиски. Ошалевший старик изумленно поднял глаза и встретил ледяной взгляд самурая.

— Я изрядно голоден, — холодно и спокойно произнес Кадзэ. — Потрудитесь, почтенный, принести мне другую порцию одэна. Стоимость разбитой миски можете, если угодно, включить в счет.

Хозяин открыл было рот, хотел что-то сказать… но, поразмыслив, предпочел не высовываться. Смотрел он Кадзэ в глаза, и выражение праведного гнева стиралось с морщинистой физиономии, ровно пятно с ткани под руками опытной прачки. Рукой вертеть он тоже перестал. Зачастил угодливо:

— Как изволите, благородный господин самурай! Я позволил себе оскорбить слух вашей милости только потому, что неумеха эта просто до белого каления довела. Никакого терпения на нее не хватает! Вчера тоже миску разбила. Раньше поднос уронила. А дела у нас и так, позвольте заметить, не гладко идут, — ну, сколько ж спускать лентяйке этой? Ест сладко, спит мягко, а работать не умеет!

Кадзэ отпустил запястье трактирщика. Развернулся. Неторопливо прошествовал назад в кабинет, задвинул за собой створки седзи. С интересом прислушался.

На несколько мгновений в коридоре зависло молчание. Потом хозяин сдавленно прошипел:

— Чего расселась, дура? Ревет еще, принцесса! Быстро — убрать тут все! И бегом — за новой миской для господина самурая!

Кадзэ поднял чашечку. С наслаждением отхлебнул еще чаю. Он почти уже допил первую порцию, как седзи раздвинулись и в комнату старательно, считая шаги, вошла служанка. К груди она судорожно прижимала поднос с новой миской одэна. Одна щека еще краснела от недавних оплеух, но слезы уже высохли, глазки заблестели. Кадзэ взял с подноса палочки для еды. Потом — миску. Поднес поближе ко рту. Подцепил палочками еще дымящийся кусок редьки и с чувством отправил в рот.

Девушка уходить почему-то не торопилась. Уселась напротив и с улыбкой наблюдала, как ест самурай. Отправив в рот одновременно куриную тефтельку и несколько кусочков овощей, Кадзэ полюбопытствовал:

— Чего тебе, красавица?

Служаночка так и ударилась лбом об пол:

— Благодарствую, высокородный господин! Век не забуду!

Кадзэ лишь рукой небрежно махнул:

— Наказание твое далеко превзошло преступление. Однако ловкой прислужницей тебя и впрямь не назвать.

— Знаю, высокородный господин! Виновата. Только мы ж тут с недавних пор все как по лезвию ножа ходим. Хозяин сам до полусмерти напуган, оттого нынче меня и поколотил. Он ведь вообще-то добрый, в жизни руки на меня не поднял. Просто боится он. Мы все боимся.

— И что ж вас всех так напугало?

Девушка огляделась, словно прикидывая, не подслушивает ли ее кто. Придвинулась. Зашептала горячо:

— Хозяин нам о таком говорить не велит. Боится, мы сплетнями всех посетителей распугаем.

— Не вижу что-то иных посетителей, кроме меня. Рассказывай спокойно, милая.

Служаночка снова торопливо осмотрелась. Потом зашептала еще тише:

— Две ночи назад, господин, мы такое видели, такое! Ужас просто! Через деревню нашу демон проскакал…

В демонов Кадзэ верил. Он верил и в богов, и в духов, и в призраков. В это верили все вокруг, и он не был исключением. Но лично ему видеть демонов собственными глазами еще не случалось. А хозяину захудалой гостиницы и служанкам, значит, повезло. Странно как-то…

— И что за демон то был?

— Ужасный демон, господин! Алый лик и еще рога, вот такие… — Пальчиками она изобразила у себя на голове некое подобие небольших рожек. — А волосы — длинные, белые. А плечи — широкие. Он на черной лошади скакал и тащил в ад чью-то проклятую душу.

— В каком смысле — тащил в ад?

— Через седло его человек был перекинут, господин!