Хадасса

Алиса закончила заплетать волосы, обернулась, засуетилась. Собрала тарелки, бокалы, залила мыльной водой котелки, налила себе чаю. Она готова была говорить часами. Об этой непохожей на остальных девочке. Алиса часто вела такие разговоры и с Рафаэллой, приглашала ее на вечер, чтобы поделиться с ней. Никто другой не понимал того напряжения, которое она испытывала на неделе, рассказов о неприятии со стороны бат мицва, секретах одиннадцатилетних девочек, о высказываниях Хадассы, звездочке у нее на лбу, маленьких ручках, спрятанных под голубое пальто, ее лице, умещающемся в ладони. Рафаэлла и Шарль не торопились назад, видно, целовались на снежных горках. Удрученный рассказами о детях, Ян вспомнил о женщине, которая думала о нем на улице Дюроше.

Наконец январские голубки вернулись, отведали пирога, запив его портвейном, разместились на подушечках. И хотя круги под глазами Алисы и молчание Яна вроде бы указывали на усталость, вечеринка, несмотря ни на что, продолжалась. Потому что Рафаэлла Дюмен, как подлинная актриса, зачитывала рекламные объявления, изображала клиентов Лавки, с салфеткой на голове устроила демонстрацию африканского танца, попыталась сделать антраша… За полночь Алиса убрала со стола, ее подруга помогла ей, обняла, — спасибо за все, что ты делаешь в субботу? В гостиной Ян и Шарль оделись, и троица вышла в холодную ночь под круглой, как пляжный мячик, луной.

2

Через узкое окно, выходящее на кирпичную стену, мы не видели ни снега, два дня валившего на остров, ни неба, переходящего от серого к розовому. Комната была непритязательной, всю ее обстановку составляли два прямоугольных стола, скромный радиоприемник, стоящий на холодильнике, и этажерки, заставленные потрепанными учебниками. Учителя идиша и французского преподавали одним и тем же ученицам, делили между собой классы, письменные столы, а также места отдыха. Однако с одиннадцати сорока пяти до двенадцати пятнадцати вместо того, чтобы объединиться, поговорить о некоторых ученицах и педагогических подходах, два клана избегали друг друга. Преподавательницы идиша с детства привыкли избегать гоев, чтобы те не научили их всем этим мерзостям, которые они совершали в честь своих богов, и тем самым не вынудили провиниться перед Всевышним. Другие же учительницы не понимали их холодного отчуждения и считали себя жертвами расизма. Таким образом, даже после зимних каникул, Хануки и Рождества условные «Привет, как дела?» не являлись поводом для ответа.

Разговоры перемежались: содовые бисквиты, призы, шабат, мужья, соседи, новые книги, южное побережье… Делая вид, что правлю письменные работы, я слушала и наблюдала. Стоя около холодильника, купленного для кошерных продуктов, хотя мы безжалостно закладывали туда батоны с ветчиной и сыром, молодые женщины в париках, казалось, не обращали внимания на наше присутствие. Поглаживая свои животы, шпилечки, сережки с подвесками, они громко, очень громко говорили, без конца перебивая друг друга. Сидя за столом, другой клан пытался в этом гомоне обсудить путешествие на Кубу в пасхальные каникулы, предстоящий обеденный прием, готовые блюда, где-то подешевевшие. Микроволновые печи позвякивали каждые пять минут, «подобные мне» подходили к ним по очереди. «Извините, можно пройти? Извините, мой обед готов», носившие парики перекидывали свой вес с одной ноги на другую, но за неимением пространства супы Липтон выплескивались и проливались на пол. Возвращаясь к своему столу, преподавательницы злились по поводу такого неумения вести себя.

Мои ученицы говорили, что у 24-летней миссис Адлер, их учительницы из утренней смены, трое маленьких детей. Часто она первой покидала комнату отдыха и школу, и я видела, как миссис Адлер с неизменной тщательностью готовится к выходу. Прежде всего она надевала свое пальто и застегивала его, затем повязывала шарф. После чего, согнув колени перед крохотным зеркальцем, водружала на голову черную шапочку и разглаживала прядки своего парика. Просунув пальцы в перчатки на подкладке, она складывала их у рта для молитвы, болтала еще немного со своей сестрой миссис Бом, тоже штатной учительницей, затем отправлялась домой к детям на улицу Шампаньер. «Простите, можно мне пройти?» — повторила ей мадам Буланже. Миссис Адлер отстранилась, но ее толкнули на груду темных пальто вперемешку с яркими; однако она без малейшего признака гнева невозмутимо выпрямилась. Казалось, здесь невозможен был никакой диалог по поводу Хануки и новогоднего праздника. Бар мицва и Икеи. В то время как «подобные мне» проводили уик-энд в американском ритме, проверяли письменные работы, выгуливали собак на метровом слое снега, искали, где поставить машину, так как штрафы за парковку добавлялись к выплатам по студенческим ссудам, преподавательницы идиша при свете свечей, под торжественное и повторяющееся пение мужчин отмечали отдохновение шабата. Поскольку субботний отдых соответствовал заповеди, женщины доставали жемчужные ожерелья, надевали платья из черного шелка, накладывали румяна на щеки, не готовили еду, не выполняли никаких хозяйственных работ, предназначенных для других дней недели. Когда раздавался звонок, учительницы начинали суетиться, спорили из-за зеркала, аккуратно убирали на полки либо оставляли вскрытыми на столе коробки из-под обеда. Руками прокладывали себе путь, при этом не касаясь друг друга, sorry, sorry, коридор наполнялся ученицами, и для поддержания дисциплины в рядах преподавательница идиша всегда сопровождала нас.

Стоило нам переступить порог школы, как ученицы, изнуренные четырьмя часами утренних занятий, сразу воодушевлялись, начинали спорить, обмениваться столовыми салфетками — зеленая на розовую, Happy birthday[6] чередовались с Мазлтов, Good luck[7] сопровождались передачей шариков, радугу меняли на мишек, а наборы всякого рода доставали из обувных коробок. Уже на второй ступеньке Нехама задала мне вопрос:

— Мадам Алиса, ты поняла все, что сказала миссис Вебер? Для тебя это звучит как на китайском?

— Нет… как на идише!

И в первый раз она искренне улыбнулась мне.

— Мадам, у тебя новая юбка? — спросила меня Ити несколькими ступеньками выше.

— Да, я купила ткань, скроила и сшила.

— Мне нравится покрой, юбка колышется, когда ты идешь. Где ты купила ткань, мадам?

— На Сен-Лоран, — ответила я ей.

— На главной улице? В магазине моего отца?

— Не знаю, Ити, я никогда не встречала твоего отца!

— Так ты купила у евреев? Тогда ты, может быть, видела моего отца, у него магазин на главной улице, и там очень много тканей. Знаешь, как он смотрится?

— Ити, — заметила я, открывая дверь класса, — надо говорить: как он выглядит…

— Он выглядит, ну, как я… — продолжала она, застыв около меня, пока ее подружки по очереди целовали мезузу. — Он очень высокий, и волосы у него желтые. Если ты придешь в его магазин, то сразу поймешь, что это мой отец. А ты часто ходишь на Сен-Лоран? Когда опять пойдешь?

Забросав меня вопросами, она в последний раз оглядела мою одежду, после чего разочарованно добавила:

— Но твоя юбка делает тебя очень тощей… ты очень худая, мадам!

Последнее ее высказывание заставило подскочить близняшек, и они решили защитить учительницу.

— А ты-то, ты тоже худая! — упрекнула ее Гитл.

Та яростно возразила, упершись ладонями в бока, как бы подчеркивая, что худит ее форменное платье. А моя, мол, семья очень богата, у нас много еды, и я не больна, а это очень хорошо. Сара Васерман тоже худая!

— Нет! — воскликнула Сара, присевшая около шкафа с книгами. — Я такая, потому что я высокая!

Несмотря на возбуждение и январскую усталость, я раздала тексты для чтения, снабженные рисунками. Непослушные в этот день ученицы шумно расселись, отыскали на полу разбросанные карандаши, Нехама совершила последний обмен салфетками с Трейни-молчальницей, Цирл помыла поверхность своей парты дезинфицирующим средством, Хадасса приклеила на тетрадь по математике фотографию своей маленькой сестренки Ханы-Леи, Либи, сидя, продолжала грызть мизинец и наблюдать за соседками, сравнивавшими свои браслеты. Тишина никак не наступала.

— Мадам, ты знаешь, почему Дины сегодня нет? — спросила ее кузина Сими.

— Нет, — призналась я, горя желанием начать урок.

— Она должна присматривать за своей маленькой сестренкой Хаей, потому что ее мама уехала на свадьбу в Нью-Йорк, до завтрашнего дня. А ты знаешь Нью-Йорк?

Перл Монхейт не дала мне времени ответить.

— Знаешь, что в Нью-Йорке очень много евреев? Даже больше, чем здесь. И есть автобусы только для евреев, таких, как мы. Ты хотела бы это повидать?

— Почему ты не еврейка, мадам? — осмелилась спросить Сури, двенадцать лет и три дня.

Время остановилось. Я даже забыла о текстах, которые держала в руках.

— Ты хочешь быть еврейкой? — настаивала она с неизменным и вечным выражением превосходства верующего над атеистом, запечатленным в ее глазах.

Класс примолк. Совершенно простодушным тоном Ити добавила:

— Если ты выйдешь замуж за еврея, ты уже не будешь гойкой и сможешь стать еврейкой.

— Это правда, мадам, — подхватила Блими.

— Но ты не обретешь вечной жизни! — предупредила меня Ити с подавленным выражением лица. — Это печально, мадам, но только праведные будут избраны. Тебе это известно?

Хадасса смотрела на меня, кусая ногти. Я подождала несколько минут, ничего не ответила, затем продолжила раздавать тексты, при этом ни одна девочка не решилась заговорить. Да, так было бы проще для них и для меня. Мы могли бы встречаться между часами занятий, у меня были бы дети, которых я водила бы вместе с вашими сестренками и братишками в скверик, нам не приходилось бы ничего скрывать друг от друга, не надо было бы подвергать цензуре книжки, я научилась бы говорить на идише, да, приходила бы к вам домой побеседовать с вашими мамами, ела бы кошерную пищу и, главное, обрела бы, конечно, право на шабат.

— Сколько страниц, мадам? — забеспокоилась Сури, наверное с трудом читавшая и понимавшая текст.

Не все ли равно? — возразила я ей. — Это отличный пример смелости и выдержки, очень интересная биография еврейской женщины по имени Хелен Келлер.

— Еврейки, как и мы? — поинтересовалась Перл.

— Нет, но все же еврейки.

Я почувствовала или вообразила себе легкое разочарование, которое сильно огорчило меня, и шумно вздохнула.

— Мне надо разделить вас на пары, — заявила я.

— Нет, мадам! — запротестовала Нехама. — Позволь нам самим разделиться на пары. Я обещаю тебе, мы не будем ссориться.

За несколько секунд Гитл присоединилась к Блими, Трейни подошла к Юдис, а Перл к Нехаме, Ити села рядом с Малкой, несколько учениц поспорили из-за Сури, выбрали Сару, другие пары формировались медленнее, как придется, все распределились или почти распределились, поскольку Либи и Хадасса крутились туда-сюда, как волчок во время Хануки. Короче говоря, и без моего вмешательства огненная копна волос и всклокоченная щетина соединились. Коза отпущения, сияя от счастья, быстро взяла свой текст, одной рукой схватила стул и устремилась вперед, к парте Дасси. Каждая пара переворачивала страницы, чтобы рассмотреть изображения еврейской, хотя и не совсем еврейской, женщины.

— Мадам? — позвала Юдис. — Она настоящая еврейка?

— Да, а что? — устало ответила я.

И больше никакого шума. Мой класс решил наконец читать, и девочкам понравилась история о глухонемой Хелен Келлер в изложении для детей. Гитл играла волосами Блими, не отрывая глаз от текста. Пальчики задерживались на картинках, скользили по строчкам с одной страницы на другую, изучая одежды персонажей, костюмы Хелен, но она без парика, нет, точно нет, потому что у нее шиньон. Я ходила туда-сюда у застекленной стены, ощущала усталость этого времени года. И противоречивые чувства, вызванные обстановкой в классе. Не следует вести их на прогулку, потому что без зимней одежды они замерзнут. Я разглядывала тихий двор и сад, по которому не ступали наши ноги. Две обнесенные оградой стены и кирпичный фасад с прилепившимися к нему комьями снега. И совсем рядом — железнодорожный путь. Беззвучный по понедельникам, опустевший. Чтение закончилось, некоторые ученицы дочитали отрывки, страницы, к которым приблизились накануне, другие пошли выбирать книгу в сейфе.

Какая-то птичка села на электропровод. Черный животик и красный клювик.

— Мадам, на что ты смотришь? — спросила милая Хадасса с левой стороны от меня.

— На птичку, вон там. Чудесная.

— Ты любишь птиц? — заинтересовавшись, спросила девочка.

— Да, я люблю их, но не знаю названий.

— Ты можешь называть их, как хочешь, потому что они не говорят и не поймут, что ты сказала.

В тот момент, когда прозвенел звонок, означающий окончание занятий после полудня, Красный клювик исчез, и я осталась одна с Дасси, которая в десятый раз с начала сентября занялась починкой цепочек на деревянной крышке своей парты. Дрожа всем телом, она от нетерпения дважды щелкнула каблуками по плиткам пола:

— Мадам! Моя парта всегда сломана!

— Ничего страшного, Хадасса. Дай я тебе помогу.

Девочка села, сложила руки на груди, стала наблюдать за мной. Я боялась, что она заплачет, попыталась что-то сделать, склонившись над ее партой, но тщетно. Отказавшись от дальнейших попыток, я пообещала ей оставить записку для сторожа.

— Знаешь что, мадам?

Малышка встала и перекинула свой ранец за спину.

— Моя мать говорит, что я очень переменчива…Как моя взрослая кузина. А ты тоже так думаешь?

— Дасси! — выкрикнула ее сестра, стоявшая у двери.

Хадасса вздрогнула, побежала, поцеловала мезузу и покинула помещение, согнувшись под тяжестью своего школьного ранца.

3

На улице Дюроше, притаившейся в чреве февраля, Давид был озабочен беспокойством жены, которая без конца ворочалась в супружеской постели. Его супруга, обычно привязанная к дому, с некоторых пор стала чаще выходить. Но она выглядела такой измученной, такой уязвимой, что он не мог избавиться от опасений за ее здоровье. «Надо снова посоветоваться с рабби Лернером», — пробормотал муж, спрятав голову под подушку. Молодая женщина с голым черепом вышла из спальни, спустилась по деревянной лестнице, согнувшись к перилам, поставила чайник на плиту, уткнулась носом в застекленную дверь, представила, как выйдет в сад, вытянется на снегу и почувствует холод, проникающий сквозь ее ночную сорочку. Съежившись на диване, она ждала, когда засвистит чайник. Затем встала, принесла чашку, погрела руки о фаянс, разглядывая камин. Ей не хотелось снова встречаться с раввином, который угадал, быть может, страх, безумие, желание, скрытое в ней. «Сначала женятся, а любят потом», — наверняка повторил бы он. А затем стал бы снова перечислять мицвот, обязанности молодой жены, — никогда не отказывать мужу после ритуального омовения, хранить чистоту семейных отношений, соблюдать шабат, молиться и ожидать первого ребенка, дарованного Богом.

Появился Давид с нахмуренным видом. Подошел к жене, встал рядом, погладил ее по голове. Приближался Праздник жребиев[8], возможно, из-за этого переживала супруга. Надо было предусмотреть столько блюд для гостей, подобрать подарки, приготовить подарочные корзины, сшить костюмы. Часто, когда предстояло религиозное торжество или семейная встреча, жена волновалась, и случалось даже так, что в последний момент не выходила к гостям, совсем обессиленная, иной раз даже с температурой. Проведя ладонью по ее лбу, Давид подумал, как очаровательна его супруга, но он никогда этого не говорил и желал ее, также никогда не говоря об этом. Затем он поднялся в спальню.

Гостиную окутала ночь. Если ей удастся ухватить подушечку пальцами ног и пододвинуть ее к себе, она пойдет. Пойдет посмотреть, вернулся ли так долго отсутствовавший бакалейщик. Завтра. Прежде чем отправиться к брату Моше, чтобы помочь невестке сшить костюмы для детей. Она поставила чашку на низкий овальный столик, легла на правый бок, вытянула правую ногу, напрягла лодыжку, пошевелила пальцами ног, распрямила колено, щиколотку, кончик стопы, бедро еще немного вытянулось, удлинилось на несколько миллиметров, да, получилось, круглую подушечку удалось подцепить, затолкнуть под ягодицы, женщина ухватила ее рукой и прижала к груди. Уткнулась носом в ее мягкость. Улыбнулась. По зову мужа поднялась по ступенькам, останавливаясь на каждой, проскользнула под простыни и замерла: «Боже мой и Господь предков моих, даруй мне покой при отходе ко сну и покой при пробуждении, не допусти, чтобы меня тревожили мои думы, плохие сны или дурные мысли; пусть мой сон будет объят чистотой…» После этого, повернувшись спиной к мужу, она считала и пересчитывала, сколько раз ходила в Лавку, а мужчины там не было. Ей хотелось увидеть его снова хотя бы раз, последний раз, побыть совсем одной рядом с ним в этом магазине, услышать его голос, хотелось, чтобы он поговорил с ней, сказал ей какие-то незначащие вещи, хотелось еще раз услышать его имя и как он произносит его, стоя рядом с нею. Женщина уткнулась лицом в подушечку, принесенную с первого этажа. Она сжала зубы и чуть не заплакала навзрыд, ощущая свою вину в том, что множит грехи, которые могут отсрочить явление Мессии. И действительно, верующие напрасно молятся, надеясь оправдать смертных, Спаситель вернется лишь тогда, когда появится поколение либо абсолютно невинное, либо абсолютно виновное.

4

Проходя по улице Бернар, Ян заглянул в кошерную булочную под названием «Хески». У прилавка две клиентки выбирали сладости, а рядом в большой коляске тройня малышей пыталась ухватиться за свои ярко-красные ботиночки. Кассирша в белых перчатках взвесила масляные бисквиты, посыпанные сахаром, и отсчитала двенадцать медовых рогаликов. В пятницу, накануне шабата, всегда было много покупателей, и надо было приходить рано, чтобы корзины не оказались опустошенными. Ян приходил сюда каждую неделю. Ради нежных и вкусных шоколадных конфет, а также в надежде, что случай поможет ему однажды встретить ее.

Когда молодая мамаша оплатила покупки, выложив монеты на прилавок, Ян поспешил к выходу, открыл дверь для дам и коляски. Привыкшие управляться с такой тяжелой коляской, они без видимого усилия вышли на заснеженный тротуар, и та, что помоложе, опустив глаза, произнесла thank you[9]. Булочник с накрученными вокруг ушей папильотками вышел из служебного помещения, и Ян сделал заказ ему.

Не доходя нескольких метров до Парковой аллеи, Ян столкнулся с Алисой, которая в этот пасмурный день прогуливалась здесь с группой учениц, шедших следом за ней. Девятнадцать девочек со стрижкой каре, опустив голову, шагали по тротуару парами за своей учительницей, а несколько учениц шагнули на мостовую, чтобы получше разглядеть мужчину — гоя, некошерного, который остановился около мадам. В шеренге зашептались, послышались смешки. Алиса поняла, что не может задерживаться долго, поскольку вопросов, вызванных любопытством, будет очень много.

— Кто это был? Ты его знаешь? А нам с двенадцати лет не положено разговаривать даже с двоюродными братьями.

Группа прошла. Маленькая рыжеволосая девочка, последняя в ряду, долго шагала, обернувшись назад, даже споткнулась о выбоину на дороге.

Они оказались в центральном проходе Лавки, стояли рядом, зажатые прилавками. Он, высокий, как дерево, она, миниатюрная и сияющая. Волнение охватило обоих.

— Где тут… розовые грейпфруты? — отважилась спросить она, и щеки ее окрасились февральским румянцем.

Неподражаемый голос сорвался, женщина хотела добавить имя, произнести его хотя бы раз вслух, услышать, как оно прозвучит мелодией фортепьянного концерта, но она не осмелилась, и имя замерло под несколькими слоями одежды. Удивившись вопросу, он пошел разузнать, где искомый фрукт, и около зелени заметил Шарля, выходившего без пальто из Лавки.

— Здесь… вот они, — сказал он еле слышно.

Женщина подошла к нему, не отрывая взгляда от башмаков. Протянула левую руку в перчатке, взяла грейпфрут из руки мужчины, их пальцы соприкоснулись, она произнесла спасибо, Thank you, затем отвела глаза от пухлых губ малинового цвета, пошла к кассе с одним грейпфрутом в руке. Несколько шагов, и Ян уже стоял за кассой, цитрусовый плод перекочевал из одной руки в другую и медленно, очень медленно лег на весы. Из лавки Нины Шарль созерцал сцену, перечеркнутую ледяным дождем и несколькими машинами. Хески. Женщина узнала логотип на бумажном мешочке.

— Ты… ты знаешь Хески? — Она прикусила губу.

— Да, — ответил ей бакалейщик. — Я покупаю там шоколадки.

Женщина вся дрожала и с трудом достала кошелек. Он задал ей вопрос:

— Вы живете неподалеку отсюда?

Она прижала черный шерстяной кошелек к груди, побледнев до сине-зеленого цвета, не решаясь ответить, да, она живет совсем рядом, да, но нет, разговаривать с ним было непозволительно, приходить снова тоже недопустимо, запрещено испытывать то, что она ощущала, губительно стоять здесь, перед ним, так близко, но она знала, что сделает это снова, вернется. И не ответила, собралась:

— Сколько?

Он был нездешний, наверняка — с севера Европы, безбородый, бесцветные глаза и ресницы. Заметив, как она напряглась, Ян предугадал ее уход. Он ужаснулся при мысли, что она больше никогда не вернется, хотел сказать ей об этом, но не осмелился, смутившись и задрожав, как больной.

Маленькие пальчики в бежевых перчатках пересчитали монеты на прилавке, одну за одной подтолкнули их к Яну, женщина подождала, прежде чем протянуть руку, получила пакет, отвернулась, завязывая шарф. Ян стоял на месте, шатаясь и посасывая сустав пальца, как наказанный ребенок. Он понял, что не сможет говорить с ней дольше, потому что чем дольше, тем хуже. Она медленно направилась к выходу, продвигалась тихим шагом, не привлекающим неподобающего внимания. Ей надо было выйти. Она вышла. Бакалейщик смотрел ей вслед, увидел, как она перешла улицу, не посмотрев по сторонам, посреди улицы встретилась с Шарлем, который засеменил, наклонившись вперед. Звякнули колокольчики, Шарль приблизился к Яну, и они оба через запотевшее окно смотрели, как град засыпает молодую женщину, удалявшуюся по улице Ваверли в южном направлении. Это было удивительное февральское зрелище.

— Иди же, поговори с ней, — сдавшись, приказал ему Шарль, волосы которого промокли на ветру.

Повторять ему не пришлось, колокольчики снова звякнули, Ян побежал за нею. Женщина услышала, что он догоняет ее, ускорила шаг, свернула на улочку Гролл.

— Мадемуазель! — кричит Ян. — Мадемуазель, эй!

Она не спешит остановиться, бросается в переулок, окутанный снегом и дождем. Сердце у нее заходится, чуть не останавливается, она не знает, что сделать, как ускользнуть, спрятаться от людей, которые, быть может, увидят их вместе, мужчина догонит ее, она чувствует, что он уже позади, и все же делает это, замирает на ветру и оборачивается. В лавке, облокотившись на стойку кассы, Шарль доедает второй шоколадный батончик, и шоколад стекает на прилавок. Он не слышит их голосов.

— Ты не должен говорить со мной здесь. — И она снова уходит.

— Постой! Подожди секунду! — настаивает Ян.

Женщина опять останавливается. Оборачивается:

— Don’t talk to me[10].

Она стремится убежать, и вместе с тем ей хочется остаться здесь, в переулке — никого, кроме них двоих, он будет говорить с нею, шевеля своими пухлыми губами так близко. Немного ближе, и она, быть может, ощутит его дыхание на своем лице.

— Не уходи, — говорит он. — Не уходи так скоро.

Дождь усиливается, бушует в порывах ветра. Хлещет по ногам, спинам, лицам, заставляя морщиться. Женщина опускает голову, стоит перед ним, будто ожидает услышать еще что-то.

— Ты скоро снова придешь в Лавку?