Хадасса

Повязка со скромным рисунком скрывается на глазах у Яна, плечико темно-синего костюма задевает его белый фартук, ботиночки стучат по деревянному настилу и ковровому покрытию, и женщина выходит, не обернувшись.

16

Когда время, предназначенное для свободного чтения, закончилось, одна из двенадцатилетних девочек собрала книги и самодельные закладки, чтобы сложить их в наш сейф. После этого мы с Нехамой развернули новую карту мира с клеенчатым покрытием, как я заказывала, и прикрепили ее к доске.

— Это новая карта, мадам? — спросила Гитл, всегда радовавшаяся покупке новых школьных принадлежностей.

— О-о… как много воды! — воскликнула Ити, изогнув брови.

Я рассказала о реке Святого Лаврентия, Атлантическом, Тихом, Индийском океанах, о континентах и их дрейфе, показала Монреаль, провинции, страну, Берингов пролив, пути переселения азиатских народов, ставших американскими индейцами, Соединенные Штаты, особо отметила несколько хорошо известных стран и столиц, обратила внимание на экватор и объяснила, что такое земная ось, нарисовав схему на доске. Однако пришлось прерваться, так как меня отвлекли десять учениц, сидевших, выпятив грудь, с поднятыми руками: «А где Израиль, мадам?» Я предложила им подойти, что они и сделали, толкаясь и ругаясь между собой. Когда споры утихли, мы встали полукругом у карты. В тишине я медленно протянула палец, заслонивший государство ярко-желтого цвета между Красным и Средиземным морями. Двенадцатилетние установили затем порядок, позволявший каждой ученице подойти и притронуться к Земле обетованной, где есть пустыня, огромные зоопарки, мадам, и иерусалимская Стена, которая никогда не сгорает, даже в огне.

— Израиль — родина всех евреев, даже тех, кто живет здесь, — начала Ити. — Знаешь, если кто-то делает такое, чего нельзя делать, то, будучи евреем, он всегда может уехать в Израиль. Даже тот, кто не ест кошерную пищу, остается евреем внутри.

— Когда придет Мессия, — продолжила Нехама, — все евреи переселятся в Израиль, и храм будет восстановлен в одну минуту. Спасутся только евреи. Другие — нет. Тебе это известно?

Как обычно, я смолчала. И внимательно смотрела, с каким воодушевлением они пальчиками оставляли пятнышки на государстве, сопровождая свои движения пением, отражающим принадлежность к великому сообществу — клаль Исроэль, народу Израиля. Затем, пока одни с интересом изучали карту, другие вернулись на свои места, чтобы взять маленькие сине-белые флажки, снова подошли ко мне и стали размахивать ими у самого моего лица. Обнаружив, что существует страна Ливия, Ити воскликнула: «Либи, есть страна, носящая твое имя! Африканская страна!!» Огненно-рыжая копна волос упала на глаза и через секунду, казалось, вздыбилась от страха. Около шкафа маленькие знаменосицы, ассоциирующие африканцев с рабами, хихикали вполголоса.

— А здесь — Америка, — продолжила я. — Северная, Южная, а между ними вы видите Мексику…

— Мехико? — выкрикнула удивленная Перл. — Это же родина нашей уборщицы!

Я свернула теоретическую часть. Либи раздала карты мира, которые надо было раскрасить, разметить, наклеить на картон и вырезать, чтобы использовать для головоломок. За исключением Хадассы и Ити, которые не шелохнулись, все девочки бросились к картам, чтобы отыскать страны, где жили предки евреев, а затем — страну Арабов. Я направилась к своему столу, собираясь присесть, и увидела, что Хадасса своим маркером отмечает все океаны голубыми полосками.

— Знаешь что, мадам? — произнесла она, прекратив раскрашивать.

Я подошла к ней, предчувствуя «секрет евреев».

— Помнишь мое голубое пальто, которое я всегда ношу? Оно куплено в Европе. Моя тетя купила его мне на день рождения. И очень много заплатила за почтовую пересылку. Это очень, очень штатци. Там есть очень большие магазины, и одежда намного красивее здешней.

Хрупкое дитя, девочка-принцесса с копной всклокоченных волос притворилась, будто дрожит от холода, как знаменитая дива, сняла свое пальтишко со спинки стула и набросила его на плечи, не отрывая взгляда от меня. Голубизна воротничка напомнила оттенок звездочки у нее на лбу.

В четыре сгустились сумерки, подгоняемые зимним солнцестоянием. Карты, разрезанные на кусочки, были разложены по партам, и ученицы достали ручки, альбомы для раскрашивания и волчки. Оставалось тридцать минут до начала рождественских каникул, совпадавших с Ханукой, праздником освящения Храма. В кирпичных домах во время Хануки зажигали бронзовые или серебряные светильники в восемь свечей с промасленными фитилями — в память о восьми днях, когда в Храме горел огонь, ничем не поддерживаемый. Победа света над тьмою. Проходя между группами, я наклонилась к Ити и Малке:

— Сегодня вечером вы зажжете первую свечу?

— Откуда ты знаешь, мадам? — поразившись, спросила Ити.

— Я узнаю это из книг в библиотеке.

— Ты и об этом читаешь? О нас пишут в книгах, которые ты берешь? — удивилась она.

Одна из двенадцатилеток прошла позади нас, закрыла дверь и вернулась.

— Видишь ли, мадам, — сказала Перл, положив руку на бедро, — отец Нехамы знает намного больше тебя… Есть масса вещей, о которых ты и понятия не имеешь… потому что ты не еврейка.

— Мадам! — перебила ее Цирл, девочка в очках величиной больше лица. — Что это такое? — крикнула она, размахивая игрушкой перед окнами. (Я подошла к ней, и Цирл показала мне четырехгранный деревянный волчок.) — Настоящее его название — дрейдл. Это для Хануки. А ты празднуешь Хануку?

— Нет, у нас другой праздник, — ответила я.

— Хрисссст… — начала она.

— Молчи! — остановила ее Нехама.

Я пошла дальше. Убрала в шкаф словари. Раздала подписанные карандаши.

— Мадам! — позвала меня Ити. — Подойди сюда: вот здесь у меня четыре волчка. — Она достала их из матерчатой сумки, разложила передо мной, я присела на корточки. Блими, Гитл, Хадасса, Малка присоединились к нам, и разноцветные конусы умножились в кругу. Поджав ноги, положив руки на колени, я смотрела, как они бросают, подхватывают, роняют четырехгранные игрушки, на которых были начертаны начальные буквы фразы «Великое чудо случилось там». Не дав мне волчка в руки, они объяснили, как крутить его, как удерживать, чтобы достичь максимального равновесия, и я должна была считать секунды. Затем произошло событие, вызвавшее потрясение в последние пятнадцать минут и отзывавшееся в предстоящие шесть месяцев. Я почувствовала у низа спины руку, которая приласкала, сжала, погладила мою пшеничную косу сверху донизу, медленно, а потом отпустила. И тут я увидела Хадассу, совсем рядом, она встала и засеменила к своей парте.

— Почему ты не празднуешь Хануку у себя дома? — произнес тихий голос.

Я была потрясена. Малышка осмелилась. Дотронуться до нечистой. До меня, гойки. Ити настаивала, уставившись на меня своими желтыми глазами. Я ответила.

— Потому что так уж оно и есть, Ити. Ты знаешь, что не должна об этом спрашивать.

— А есть у тебя хотя бы менора? — не унималась она.

Я могла бы рассказать о красоте елок, которые ставят в наших гостиных. О мерцании света на подарочных упаковках. О санях Деда Мороза и пирожных у камина. Но взгляд Нехамы был угрожающим. Тринадцать минут. Я встала, смешавшись, не сводя глаз, с хрупкого затылка ее кузины, которой хотела что-то сказать, не важно что:

— Что ты рисуешь, Хадасса?

— А ты не видишь?

Ее ответ был поспешным. Я сделала новую попытку:

— Я вижу… семь человек.

— Это МОЯ семья, — заявила она ледяным тоном.

Я уже собиралась отойти, но ее голос остановил меня:

— Мадам, знаешь что?

— Нет, Хадасса.

— Я очень волнуюсь.

— Из-за каникул, наверно.

— Да, у нас большие, очень большие каникулы. А также из-за того, что завтра мне отрежут волосы и я получу подвязки…

— Повязки, — поправила я, поразившись.

— Какая разница… Хочешь, я покажу тебе на доске?

Непредсказуемая Хадасса положила свою фетровую шляпку и бросилась к зеленой доске. Схватила мел, прежде всего нарисовала кружочек, обозначающий головку, затем прямые линии, изображающие волосы.

— Видишь, какие короткие. Очень, очень короткие. Мне остригут волосы.

Слева от головы она нарисовала три повязки. И уточнила:

— Посмотри, мадам. Моя мама купит мне голубую повязку к школьной форме, розовую, чтобы подходила к костюмчику в шабат, и белую — для Хануки.

Девочка одарила меня нежной и застенчивой улыбкой, вернулась за парту, опустила голову и снова стала рисовать. Я напряглась. Отошла и направилась к Гитл и Блими, которые заканчивали свои поделки для Хануки, составленные из древнееврейских букв, и менору из серебряной бумаги.

— Красиво? — спросили они.

— Да, великолепно. И то и другое великолепно.

— А ты знаешь, что такое праздник Ханука? — поинтересовалась Гитл.

— Нет, а ты хочешь объяснить мне?

— Я скажу тебе только то, что можно, но… — Она приблизилась к моему уху и прошептала: — Если я скажу тебе, что такое Ханука, то смогу взять книгу из ящика домой?

— Нет, Гитл. Ты прекрасно знаешь, что твоя мама не хочет, чтобы ты читала дома на французском. Я буду держать эти книги здесь, но к твоему возвращению выберу несколько из них, согласна?

— Много, много книг? Ладно… Очень, очень давно, ОЧЧЧЕНЬ давно времени (мы вместе засмеялись) искали масло в погребе, но не нашли сколько нужно на много дней. Было очень темно для евреев. Но в конце концов нашли маленькую бутылочку масла, и этой бутылочки хватило, чтобы свет горел восемь дней. Поэтому Ханука длится восемь дней. Это было чудом. Знаешь, что такое чудо?

— Да, знаю.

— В Хануку мы ходим по домам, и собираем деньги, и на эти деньги покупаем конфеты для детей, волчки и много масла. Все девочки и мамы делают латкес и пышки с маслом. Знаешь, что такое латкес? Что-то вроде пирожков с картошкой, мне они очень нравятся. Когда латкес и пышки готовы, то моют менору, чтобы она блестела, а потом внутрь льют масло. А когда папы возвращаются из синагоги, они зажигают меноры и поют с мальчиками целых полчаса. Затем едят большое блюдо и все заправляют маслом. Играют на столе в волчки, и можно выиграть конфеты.

— Мадам! — крикнула Лея. — Иди сюда!

— Нельзя никому говорить! — предупредила меня обеспокоенная Гитл.

— Нет, нет, не волнуйся, — пообещала я ей.

— Мада-а-а-а-м! — завопила Юдис.

— Что случилось, девочки? — спросила я.

— Хая разбила мой дрейдл!

— Нет, — запротестовала Хая, — это неправда, мадам.

Зазвонил звонок, конфликты улеглись, девочки заторопились, всё и что попало — в школьные ранцы, далее бегом по лестницам и к автобусам. Класс опустел, он был замусорен, без волчков, без детей. На парте Хадассы валялся ее забытый рисунок, и повсюду — деревянные карандаши. Я подошла, чтобы взять листок. Вдруг захотелось украсть его. Я долго рассматривала рисунок. Мужчина с длинной бородой, закрученные пряди, свисающие вдоль висков, котелок, черная куртка до колен и белые чулки. Два других персонажа похожи на него, но без бороды и значительно ниже ростом. Затем женщина такого же роста, как мужчина, прямые волосы пострижены в каре и перетянуты широкой повязкой. Простая юбка и просторная одноцветная блузка, украшенная жемчужным ожерельем. Две маленькие девочки рядом с нею, в форменной одежде и колготках. В центре — Дасси. Я узнала ее по лаковым ботиночкам на толще сиреневого снега, ее волосы были коротко пострижены и украшены повязкой под цвет ее голубого пальто. Огромные хлопья снега и конфеты падали с неба.

Часть II

1

Рано утром по радио объявили об отмене занятий в школе из-за обильного снегопада. Многие дороги закрыли, и рабочие засыпали их грудами черного щебня. В домах, где радио было под запретом, зазвонил телефон. К восьми часам остров заполнили дети, они карабкались по крутым склонам, строили ледяные дорожки, снежные хижины, кухни, потайные комнаты. Неподалеку от сквера маленькая девочка с темными глазами переминалась с ноги на ногу, съехать, не съехать — у меня ноги совсем заледенели, — и вдруг приняла решение, забравшись повыше, села на свое голубое пальтишко и взвизгнула.

Когда рабочий день закончился и Лавка была закрыта, Ян и Шарль, укутавшись потеплее, направились к Плато-Мон-Руаяль. Скользя в январской темноте под обледеневшими проводами по узким тротуарам, Шарль рассказывал о рождественских праздниках и своих прогулках с Рафаэллой, а Ян о недавней поездке в Краков. Он был счастлив, что вернулся: соскучился. По Шарлю, по спорам в Лавке, по Майл-Энду, Утремону, зиме, своей квартире и здешней жизни.

— Ну вот, наконец-то пришли, — вздохнул Шарль, у которого ноги окоченели от холода.

Стоя на половичке, Шарль оторвал огромную сосульку, свисавшую с почтового ящика, и, позвонив на седьмой этаж, стал обсасывать ее. Открыв им, Рафаэлла прыснула со смеху, вырвала у Шарля ледышку, поцеловала его и предложила войти. Алиса, вышедшая из кухни в красном платье и розовом фартуке, подошла и подставила щечки. Положив пальто пришедших на свою кровать за неимением шкафа, она показала им каждую комнату, смеясь над собственным беспорядком, что выглядело странно. На кухне Алиса долго расхваливала балкон, хотя и узкий, но такой длинный, с видом на жестяной навес. Объяснила, что летом здесь получалась дополнительная комната, где умещались гамак, стол, все ее растения, проигрыватель, циновка.

— Это удобно, — весело сообщила им она, — я нахожусь на солнце до восьми часов, а смотреть, что делается на этих улочках, значительно интереснее телевизора!

В гостиной Шарль прижался к Рафаэлле, чтобы шепнуть ей в ушко несколько слов. Ян с интересом разглядывал хаос при свете свечей, искал ладан и обнаружил, что он горит в терракотовой ладанке. Гости, которым предложили сесть на подушечки, рассматривали комнату, углубившись в изучение двух книжных шкафов, набитых романами, журналами, школьными учебниками, разнообразными статуэтками.

— Настоящая коллекционерша, да? — отчеканила Рафаэлла. — Когда была маленькой, она собирала и сортировала по разновидностям пчел. Сегодня у Алисы есть коллекции старинной верхней одежды, летних платьев, декоративных лошадок, книг и растений. Вам известно, что она не пропускает ни одной городской распродажи? — усмехнулась она, подмигнув своей бывшей соседке по квартире.

Алиса, а следом за ней и Рафаэлла направились в кухню, чтобы попробовать соус, а скорее, чтобы поворковать. Девушки вернулись с двумя бутылками алжирского вина, цыпленком под арахисовым соусом и зеленью. Они сели рядышком, поджав ноги, одна сняла свои туфли на каблуках, другая прикрыла колени длинным платьем из красного трикотажа.

— Ян Сульский? Верно? — спросила Алиса. — А ты откуда?

Он ответил, протянув свой бокал Шарлю:

— Моя мать француженка, а отец поляк. Моя крестная жила в Па-де-Кале, и я проводил там каждое лето. Но я из Кракова.

Рафаэлла опрокинула свой бокал на скатерть, побежала в кухню, вернулась с солью, сто раз попросила прощения у Алисы, которая не придала случившемуся никакого значения.

— Ты приехал нынешним летом, так ведь? — продолжила хозяйка, протягивая сервировочную ложку Шарлю.

Поговорили о музыке, о кино, винах, увлечениях, новогодних праздниках, зимней рыбалке, ракетках, референдуме, столице, иммиграции и о коте Шарля, у которого недавно обнаружили СПИД. Вот почему у него лезет шерсть. И круглые кожные вздутия на шее. Поэтому его и рвет. Ничего не поделаешь. Мужчины спокойно доели приготовленные блюда, а женщины раскупорили вторую бутылку вина. В слабо освещенной сдвоенной гостиной Шарль и Рафаэлла придвинулись друг к другу и долго целовались. Ян поинтересовался детством Алисы, годами ее жизни в Африке, поездками в Испанию, Бразилию, изучением литературы. Он также доверился ей, рассказав о своей недолгой карьере пианиста, об увлечении Шопеном и своем отъезде.

— …После их развода моя мать уехала к своим сестрам во Францию, отец снова женился, а я продолжил занятия в академии, оставшись у папы. После того как начались мои сольные концерты, а два года учебы были уже позади, я решил бросить все. Безрассудство… а Монреаль — это хорошо звучит, не так ли? (Он засмеялся.) Мне было страшно, но хотелось перемен, и я купил билет в один конец. Лавка меня пока вполне устраивает.

Рафаэлла и Шарль прервали дискуссию, объявив, что идут купить еще вина.

— Вы оставите нам лимонного пирога? — уточнила Рафаэлла, запихивая свои рыжие кудри под капюшон.

Ян прошел в кухню вслед за Алисой. Сначала он смотрел, как она вынимает из формы пирог, украшает его английским кремом, затем наливает кипящую воду в чайник. Направившись к двери, он заинтересовался фотографиями, приклеенными как попало к холодильнику.

— Хочешь чаю? — предложила ему Алиса, протянув японскую чашку. И подошла ближе, улыбнулась, объяснила: — Это мои ученицы.

— Ты преподаешь? А я думал, еще учишься.

— Нет, я закончила курс в прошлом году. В августе того же года читала как-то газету и увидела объявление о вакансии преподавателя французского в частной школе. Конечно, у меня не было педагогического диплома, но я рискнула. Хотя и понятия не имела, что речь идет о еврейской школе для девочек. Это была случайность, у меня такое ощущение, что я каждый день работаю на другой планете.

— В Утремоне? — Ян был ошеломлен.

— Рафаэлла не говорила тебе об этом?

Алиса погладила золотой кулон на шее. Ян выпил глоток вина, поставил бокал.

— Ты работаешь у евреев? Но ты же не еврейка…

— Нет, конечно, нет. Из-за этого моя задача особенно трудна, можешь быть уверен!

Она подошла к фотографиям, указала на несколько учениц, назвала их, с удовольствием воспроизводя произношение на идише.

— Работаешь с евреями из квартала? Неужели? — настаивал он.

— Да, с евреями-хасидами. У меня шестой класс. Вот видишь, это Хадасса. Девочки зовут ее Дасси. А я не имею права так ее называть, потому что я гойка… а гои должны соблюдать кучу правил.