Операция «Фауст»

— Слушай, Ваня, сидеть мне у тебя нет никакого смысла. Понял? Мне дело надо делать. Так вот, Ваня. Я тебе ключи, а ты давай звони куда надо и организуй мне запрос. Я поеду в спецназ за допуском, а ты к «Детскому миру».

Бунин остолбенело смотрел на меня секунд десять, потом снял телефонную трубку.

— Давай свои данные…

— Мне нужен допуск в части спецназначения на территории Советского Союза и… Афганистана.

Он бросил трубку на рычаг и пропищал:

— Слушай, я даже дела твоего толком не знаю… твою мать! Афганистан!

— А ты пойди к Горному, он тебе объяснит, что у меня за дело. И не забудь упомянуть, что тебе к «Детскому миру».

Но это было еще не все. Я знал, что мне одному будет трудно. И я шел напролом.

— Второй допуск пусть выпишут на инспектора МУРа капитана Грязнова Вячеслава Ивановича…

По-моему, он готов был заплакать.

Прихватив в спецчасти военной прокуратуры запрос о выдаче допуска в части спецназа, я помчался на Большую Пироговку, чтобы успеть до конца рабочего дня в Главное управление военно-воздушных сил. Но меня там ждало первое разочарование. Седая голова в окошечке сообщила, что спецназ не имеет никакого отношения к ВВС. Спрашиваю, к кому относится этот проклятый спецназ. Седая голова заговорщически сощурила глазки:

— Не могу знать, молодой человек, это государственная тайна. Справки наведите в Министерстве обороны, я же не хочу из-за вас иметь неприятности.

Несолоно хлебавши, еду на Фрунзенскую набережную в наш советский Пентагон. Но и там прокол. Барышня — сержант дает справку, спецназ относится, во-первых, к ВМС, то есть Военно-Морским Силам, а во-вторых, к сухопутным войскам. И дает адрес: штаб-квартира сухопутных войск расположена на той же Пироговке, рядом с ВВС, откуда я только что прикатил, а ВМС дислоцируется у Красных Ворот.

Я запускаю движок и держу курс обратно на Пироговку. Тачка моя работает худо: что-то с системой зажигания или стартером… Уже 5.15. Военные ведомства работают до шести.

В штабе сухопутных войск слышу наконец членораздельную речь. Молодцеватый генерал, с которым я столкнулся в вестибюле, спокойно объясняет то, что сотрудник из ВВС назвал «государственной тайной». Оказывается, с недавних пор части спецназа подчиняются напрямую ГРУ Генштаба СССР, то есть военной разведке и ее голове — маршалу Николаю Архиповичу Агаркину. Сломя голову мчусь на Хорощевку. Дежурный лейтенант ровным голосом сообщает, что прием окончен и вообще маршал Агаркин посетителей не принимает. К его заму — генералу Рогову записываются заранее. Он предлагает мне свои услуги:

— Могу вас записать. Недели через три попадете…

На этот раз мотор не заводится вовсе… Я колдую над дроссельной заслонкой, выкручиваю свечи зажигания. Глухо, как в танке. Звоню знакомому автомеханику, как можно более профессионально объясняю, что произошло с автомобилем. Механик матерится, по — страшному, чему, мол, вас учат в университете, не можете отличить дроссель от акселератора. Но это еще не все: я сообщаю ему, что прошу сделать ремонт в кредит. Механик долго молчит. Потом мирно говорил.

— Ладно, щас приеду, туды твою растуды.

Он два часа возился в моторе, а я умирал от голода и усталости.

После второй чашки кофе с коньяком я готов был уснуть прямо здесь, в кафе, сидя за столиком. Я расплатился, с трудом добрел до машины, вытащил из кармана ключи и обнаружил непривычную легкость связки… чтоб ты провалился, майор юстиции Бунин! Я совсем забыл, что отдал ему ключ от своей квартиры, который он должен «закинуть» в прокуратуру. Запасной ключ я хранил в ящике рабочего стола. Я сел за руль, включил зажигание. Я не знал, куда мне ехать. Я положил голову на руль и увидел Лану. Она шла по длинному коридору, такому длинному, что не видно было конца, и золото волос упруго покачивалось в такт походке. Она шла медленно, а я бежал за ней и никак не мог ее догнать. Вот она остановилась. И я почти налетел на нее. Она наклонила голову, закрыла лицо руками и начала смеяться громко и неестественно, и я понял, что она не смеется, а плачет, и зеленый бантик в волосах развязался, а я все хотел отнять ее руки от лица, но зеленая лента липла к ладоням… Наконец она открыла лицо и крепко обняла меня за шею. А мне стало так легко и весело жить, потому что это была не Лана, а Ким. «Я люблю тебя, Ким! Я люблю тебя!» — кричал я очень громко, но гудок паровозов на станции Бирюлево-Товарная перекрывал мой крик…

— Проснитесь, гражданин, и попрошу документики… разгуделись на всю Москву… Да это вы, товарищ следователь! Извините, конечно, но непорядок…

Я отупело смотрел на своего бывшего участкового.

— У вас, может, со здоровьем чего? Или, извиняюсь, выпили?

— Со мной все в порядке, Василий Иванович, и здоров, и не выпил. Устал просто. Спасибо, что разбудили.

— Как вам на новом месте живется, товарищ следователь?

— На новом месте?.. Да все нормально вроде.

— А старую-то свою квартиру позабыли? Половина старушек поумирала, а в вашей комнатенке пианистка проживает. Помните, субтильная такая, племянница покойной Клавдии Петровны? Ну, бывайте здоровы.

Старый участковый затопал сапогами по Гоголевскому бульвару. А я чуть не ревел от горя, что живая Ким была всего лишь сном. Я готов был ее любить всю жизнь, глубоко и верно, лишь бы она была жива. Господи, опять у меня в голове каша. Спасибо Василию Ивановичу, что разбудил. Но это я уже, кажется, говорил. А, вот что: спасибо, что напомнил про мою старую квартиру…

Дверь мне открыла Ирка, племянница недавно ушедшей на покой моей бывшей соседки. И сразу с ходу затрещала:

— Шурик! Как хорошо, что ты зашел. Только не Шурик, ладно? Я тебя буду Сашей называть. Я в твоей комнате на полатях — ты там много всякого барахла оставил — нашла книги, по — моему хорошие.

— Хорошо, Ириш, потом разберемся. У меня с ключами недоработка вышла. У вас здесь можно переночевать?

— Ну, конечно! Вот тети Клавы комната все еще пустая. Я тебе на ее кровати постелю. Нет, лучше ложись на моем диване, а я к ней пойду.

— Да я без предрассудков, Ирка. Могу и на тети Клавиной кровати поспать. А ты что это такая красивая стала? И куришь?

— Да вот… все в консерватории курят, привыкла.

Мы вошли в мою бывшую комнату — узкую, как пенал. У Ирки было тесно — полкомнаты занимало пианино. — Я тебе сейчас постелю. Давай попьем чаю, у меня есть калорийная булка, мы ее пополам.

— Булку ешь сама, а чаю давай.

Ирка зашлепала стоптанными каблуками в кухню. И юбка на ней была еще со старых времен.

— А на что живешь, Ириш? — спросил я ее, когда она появилась в дверях с чайником в руках.

— Мне хватает, — бодро ответила Ирка, — стипендия и вот… подрабатываю уроками. К Лидочке два раза в неделю езжу, тебе спасибо за протекцию.

«Что еще за Лидочка? — подумал я. — Твой Константин Дмитриевич ее очень любит, как родную дочку. И жена у него милая.

Я смотрел на Иркины кошачьи глаза и думал, какая же я свинья. За год не снять трубку и не спросить просто, как жизнь. Я, правда, всегда подозревал, что Ирка была тайно в меня влюблена. Думаю, что сейчас это прошло.

— А как у тебя на личном фронте? — Я не был уверен, что сформулировал свой вопрос надлежащим образом.

— Тоже все хорошо, — так же бодро ответствовала Ирка, и было совершенно ясно, что ничего хорошего в ее жизни не было. За исключением, может быть, музыки.

7

«Старшему следователю

Мосгорпрокуратуры юристу 2-го класса тов. А. Турецкому

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Я, старший инспектор МУРа капитан В. Грязнов, в соответствии с Вашими письменными указаниями, произвел ряд следственных действий, направленных на установление местопребывания свидетеля Морозова Альберта Ивановича…»

Законом, в частности статьей 127 Уголовно-процессуального кодекса, следователю предоставлены широкие полномочия в отношении органов дознания, то есть милиции, которая проводит оперативно-розыскную работу по обнаружению преступников и важных свидетелей. И этот факт требует согласованных действий следователя прокуратуры и сотрудников милиции. На практике это требование закона часто оборачивается грызней между нашими службами. Я, быть может, самонадеян, но считаю, что добился этой согласованности в работе со Вторым отделом МУРА, возглавляемым Шурой Романовой. И мне просто повезло, что я веду следствие с помощью капитана Вячеслава Грязнова: за три года работы мы научились понимать друг друга с полуслова. Наша профессия относится к так называемым «критическим»: и следователи и оперативники работают в условиях «критической ситуации». Диплом юриста и долголетняя служба — это еще не все. Надо иметь что-то от Бога. И это «что-то» было у капитана Грязнова в избытке.

«Обстоятельства дела: согласно данным, полученным в 5-м управлении ГРУ, сержант Морозов А. И. был откомандирован из 40-й армии, дислоцирующейся в Афганистане, на учебу в Рязанское высшее воздушно-десантное училище, готовящее офицеров для секретной службы ГРУ Генштаба СССР — спецназа. Морозов прибыл в Рязань, был оформлен на курсы подготовки, проживая в общежитии училища. Однако вчера он исчез: получил 12-часовое увольнение в город, но по месту расположения воинской части не вернулся. Начальник Рязанского училища генерал-майор Слюсарь А. Е. принял меры к розыску курсанта Морозова, но до сих пор положительного результата нет, о чем сообщаю.

Капитан Грязнов».

— Подпись у тебя знатная, — говорю я Грязнову.

— Чтоб не подделали, — поясняет он, — сколько раз жулье пробовало за меня расписаться, чтоб своих выручить из камеры, — каждый раз попадались, суслики…

— Ты понимаешь, Слава, что нам этот Морозов нужен вот так.

— Понимаю, Саша. И учитываю обстоятельство этого дела — пропал он не просто так.

Я лихорадочно старался сообразить, кому было известно о том, что мы «вышли» на этого Морозова: Меркулову — раз, мне — два. Горному — три… Бунину? Нет, ему вчера было не до того. Но что-то тут не так. А может, совпадение?

— Отгадай загадку, Сашок, какая у нас в стране служба самая мощная? Скажешь, КГБ? Фига два. ГРУ. Мне этот Слюсарь порассказал кое-что. Он за Афганистан звездочку Героя отхватил…

Я не узнавал Грязнова: то ли он еще больше побледнел, то ли похудел. Во всяком случае, стал моложе. И глядя на его острый подбородок, я понял, в чем дело: Грязнов сбрил бороду.

Я машинально провел рукой по своему собственному подбородку.

Грязнов засмеялся:

— Намек понял, гражданин начальник. Бороденку пришлось вчера ликвидировать. Между прочим, по твоей вине: борода сильно идентифицирующий признак, да еще рыжая! Хотя в моральном плане нанесен ущерб». Я своей Люське, видишь ли, при бороде напоминал Высоцкого, а теперь хрена собачьего моя Марина Влади под меня уляжется. Эх, жизнь наша… Саш, давай по граммульке, у тебя что-то есть…

Я наливаю в стаканы разбавленный спирт из изъятого «вещдока» — десятилитрового бидона. Бидон был приобщен к делу при обыске по делу о притоне и быстро сделался предметом внимания следственной части. Но на мне лежит обязанность со временем отправить эти десять литров в суд. И я ставлю непременное условие каждому желающему попользоваться этим животворным источником: отлил сто граммов, налил сто граммов воды. В данный исторический период концентрация жидкости подошла к привычным сорока градусам. Мы выпили по сто грамм без закуски, и Грязнов продолжал:

— Так вот. Из слов Слюсаря я понял, что спецназ не уступает по силе Госбезопасности. В его составе только танков больше, чем во французской и германской армиях вместе взятых.

— А сколько подразделений спецназа находится в Москве, знаешь?

— Точно не знаю, но думаю — батальонов шесть, не меньше.

Грязнов неожиданно подмигнул мне и, не спросив разрешения, отлил из бидона еще одну стограммовую норму.

— А теперь, Сашок, слушай внимательно. Есть факты, достойные осмысливания…

И Грязнов вытащил из своего «дипломата»… книгу, я вскочил со стула и выдернул ее из рук капитана.

— Ну, говори же, Слава! — заорал я.

Я уже знал, что это была та книга, довольно потрепанная, странного фиолетового цвета, толстая. И каким-то внутренним зрением я увидел, как убийца Ким поднимается по лестнице с этим томом под мышкой.

Повертев пустой стакан, старший инспектор уголовного розыска наконец вымолвил:

— Я подключил к розыску преступников по фотороботу своих ребятишек, агентов то есть. До сих пор все было фуфло и безнадега. У меня есть один парень — Стасик, человек культурный, кончил Строгановское. Он не желает иметь дело со шпаной и выговорил себе культурный фронт. В воскресенье Стасик гулял по столичным кабакам, завтракал в «Национале», обедал в «Актере», был в «Жигулях».

Времени он зря не терял, а между делом расспрашивал официантов, метрдотелей и швейцаров про посетителей, наших фигурантов примерял. Вот в «Жигулях» один официант признал, что видел «мордашку» одного из парней, который поздоровее. «Мордашка» сидела с поэтом-песенником Дербеневым и художником из «Смены» Карасевым. Сидели они там чистенькие, вроде бы после баньки, и водку с пивом хлестали. Стасик, как человек профессиональный, смекнул, в чем дело, и поехал к Карасеву на Таганку. У него там полуразваленный дом имеется…

Я не перебиваю Грязнова вопросами, верчу в руках и листаю роман Александра Дюма «Виконт де Бражелон». Несколько раз механически перечитываю подзаголовок первой главы: «Тут становится очевидным, что нельзя сторговаться с одним, но ничто не мешает сторговаться с другим». На внутренней стороне обложки — кармашек с написанным от руки чернильным номером «12773/81». Библиотечная книга. Титульный лист вырван. Открываю семнадцатую страницу, где обычно ставится библиотечный штамп. Ни штампов, ни печатей нет…

— …Карасев, хоть и алкаш знатный, кое-что припомнил: да, действительно, познакомились в Сандунах с одним атлетом, представился «Дима» и руку как клещами пожал. Слово за слово, поехали всем гамузом в «Жигули», их там знают, очередь не помеха. Посидели часика три, умяли по дюжине чешского пива. Договорились на следующий день снова в Сандунах встретиться. Я весь понедельник этого Диму в бане караулил, поэта с художником запарил до невозможности, но он так и не появился. Я потрошил Дербенева и художника как мог. И кое-что выпотрошил. Поэт вспомнил, что Дима забыл в бане книгу и очень по этому поводу сокрушался. Дербеневу он показался немного того, тронутым. Все пугал, что приходит новая эра и что на земле должны жить одни супермены. Или что-то вроде этого. Потом, порядком набравшись, сказал, что через два дня двигает в Афганистан.

— В Афганистан?

— В Афганистан. Так что, видно, это одна шайка. В общем, этого «Виконта» я обнаружил у банщика в тумбочке с мочалками. Вот ты ее листаешь, я тоже нюхал со всех сторон…

— Подожди, Слава, — озаряюсь я идеей, — надо попросить этого Карасева, художника, набросать портрет Димы по памяти.

— Если ты будешь меня перебивать советами, мы никогда не доберемся до конца. Зачем по памяти? У Карасева привычка: как встретит нового знакомого, так лепит с него портретик.

Грязнов снова лезет в своей «дипломат» и извлекает четвертной лист ватмана: круглая голова, волосы чуть отросшие ежиком, шрам на подбородке, глаза широко расставлены…

— Надо эту рожу срочно показать Корабельниковой.

— Уже. Опознала положительно.

У меня, по-моему, дрожат руки. Я сцепляю пальцы, чтобы унять трясучку.

— Так вот, листаю я, значит, книжечку… Да ты, Сашок, глотни еще, а то совсем раскис, я смотрю… и между страничками обнаруживаю кусок копирки. Копирка старая, пальцев не пачкает. На свет можно кое-что различить — цифры, несколько букв. Я бегом в научно-технический отдел, стоял у них над душой, пока они колдовали над своей аппаратурой. Между прочим, недавно из ФРГ получили, последний крик науки…

— Слава, к чертовой матери достижения науки, давай дальше.

— Заключение: копирка использовалась при заполнении счетов за электричество и газ. Текст на копирке: улица Дыбенко, дом 27, квартира 3. Не вытаращивайся, в Москве на улице Дыбенко в доме 27 располагается научно-исследовательский институт, жильцов и квартир не имеется. Шура наша нашла консультанта со списками всех улиц страны, названных в честь героев гражданской войны. Мы послали около трех десятков запросов в отделы внутренних дел тех городов, где есть улица в честь Дыбенко. Теперь сижу и жду у моря погоды.

— Где этот список?

Грязнов в третий раз лезет в чемодан. Двадцать восемь городов: Ленинград, Краснодар, Орел, Караганда…

— Ты понимаешь, что это невозможно? Невозможно сидеть у моря.

— Ты про убийства в лифтах слыхал?

— В каких лифтах?

— В обыкновенных. Караулит какой-то тип одиноких баб поздним вечером у лифта, насилует. Десятерых убил. Старая площадь распорядилась найти и никаких гвоздей. Весь наш отдел уже к этому делу подключился. А ты — невозможно!

Мне нечего возразить. Для муровцев свет клином не сошелся на моем деле, хорошо еще Грязнова не отобрали.

— Последняя справочка, Сашок: из московских библиотек книга «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» под инвентарным номером 12773/81 не пропадала…

Из московских… А всего у нас в стране около четырехсот тысяч библиотек…

— Так вот что, на этой мертвой точке мы и остановимся, гражданин начальник. Учти, кстати, что «Дима» — не обязательно Дмитрий. Еще есть такие имена, как Демьян, Дементий, Вадим, Никодим… Никодим навряд ли, конечно, — грустно говорит Грязнов и начинает складывать свои трофеи в «дипломат».

— Подожди, Слава. Дай-ка мне этот список обратно. Лететь в эти двадцать восемь городов, действительно, нецелесообразно, но ведь туда можно позвонить. У тебя, конечно, есть лишняя копия?

Грязной с удивлением наблюдает, как я разрываю лист на четыре равные части, на каждой по семь городов.