Операция «Фауст»

— Нет. Но, по-моему, там стоял номер почтового ящика и роспись. Неясная.

— Разве можно это помнить при таком ежедневном обилии корреспонденции?

— Можно, — не смущаясь, ответила Афанасьева, — Ким просила письмо от ее парня, Дубова, из Афганистана, отдавать ей лично, а не бросать в почтовый ящик. Но от него уже долго не было писем.

— Вы знаете, что кто-то поджег почтовый ящик? — Знаю. Это у нас случается часто. Это хулиганы.

— Вы уверены, что это просто хулиганы?

— Да, я их знаю, шестиклассники из моей бывшей школы, охотятся за марками, а если не удается открыть замок, то поджигают почту. У нас есть копия акта, милиция задержала их в соседнем подъезде утром в воскресенье; теперь приходится менять замки. Слесари должны были еще вчера это сделать, но наша начальница не могла до них дозвониться.

— Она мне об этом не сказала.

— Наша начальница немножко… невнимательная.

Вот сопляки паршивые, подумал я, испортить такое доказательство!

— Вам известно, что случилось с Лагиной?

— Конечно. Об этом знает весь район.

— У вас есть какие-то подозрения… Кто бы мог это сделать?

— Нет… Подозревать не моя профессия…

Беседы с Меркуловым всегда доставляют мне эстетическое удовольствие. Я не боюсь этого слова — именно эстетическое. Лениво льется наша речь, как за кружкой пива в пивном баре. Но леность эта кажущаяся: мы взвешиваем слова, ищем точные определения. И постепенно вырисовывается картина…

Беседа, которую мы с Меркуловым вели в это утро, никакого удовольствия мне, однако, не доставляла. Тем более, не вырисовывалась картина.

Меркулов стоял у окна, плюща нос о стекло, — наблюдая, как ветер сбивает капли дождя в маленькие ручейки и прижимает их к раме. Приближалась гроза.

Время от времени Меркулов оборачивался ко мне, и тогда я видел темное пятнышко на кончике его носа — пыль с оконного стекла. Князь немного сдал за последний год, заботы начальника следственной части Мосгорпрокуратуры прибавили седины к его русым волосам и проложили две глубокие борозды от крыльев носа к подбородку. Но серо-голубые глаза моего начальника по-прежнему пытливо и всепонимающе смотрят на беспокойный мир. Он прерывает меня очень редко, в основном для замечаний вроде: «Повтори еще раз, но оставь теорию, только факты», или: «Теперь скажи, что ты сделал потом, но предположения отложи на неопределенное время». Но я все-таки и теоретизирую, и предполагаю, потому что иначе вообще ничего не получается и факты опровергают друг друга. Наедине с Костей меня еще больше давит сознание своей вины: если бы я тогда выслушал, что мне хотела сказать Ким…

— А ты сегодня ел? — неожиданно прервал меня Меркулов и, не дожидаясь ответа, открыл дверь в приемную. — Клава, пожалуйста, принеси нам из буфета кофе и каких-нибудь бутербродов… штук шесть.

— Ой, Константин Дмитриевич, что это у вас с носом? — испугалась секретарша и вытащила из своей сумочки надушенный платочек и пудреницу с зеркалом.

Маленькое происшествие с меркуловским носом некоторым образом нас развлекло, и я действительно ощутил ужасный голод. Меркулов порылся в тумбочке стола, вытащил оттуда газету, отчертил ногтем какую-то статью на последней полосе.

— На-ка, почитай…

Секретарша притащила поднос с кофе и бутербродами с ветчиной. Меркулов отхлебнул горячего кофе, по-детски выпятив губу, и пошел к двери.

— Як шефу, ненадолго. А ты пока съешь бутербродик и почитай.

За окном уже хлестал ливень, сверкало и громыхало. В комнате стало темно. Я включил настольную лампу и уселся в меркуловское кресло. Газета московского военного округа «На страже Родины» была двухмесячной давности. Статья называлась «Десантники». Жуя хлеб с ветчиной и запивая их невкусным кофе, я начал читать.

«…Взвод отрабатывает приемы рукопашного боя. Не на ковре в спортзале — на шершавом, как наждак, асфальте, под моросящим дождем парни «колют» друг друга штыками, «бьют» прикладами автоматов, саперными лопатами, сверкает сталь ножей. Пока бойцы увлечены уроком, поднимаю нож. Заточен, как бритва…

— А вы думали — бутафория? — усмехается комбат. — Условности не для нас. Что прежде всего должен подавить парень в берете десантника? Страх!»

Меркулов не просто так подсунул мне эту газету. И я внимательно вчитываюсь в каждое слово, написанное корреспондентом — как его? — Савкиным.

«…Нынешние части спецназначения с входящими в них танковыми, артиллерийскими, саперными и другими подразделениями находятся в составе воздушно-десантных войск Министерства обороны СССР. Высаживаясь в качестве тактических десантов, они способны самостоятельно захватывать острова, военные базы, порты и аэродромы.

Служба в батальоне спецназа требует особой подготовки. Среди тех, кто воспитывает и командует молодыми десантниками, случайных людей, отбывающих службу, а не отдающих ей все сердце, все силы, нет. Вот только один из батальонов спецназа. Сержанту Алексею Дубову…»

Я машинально запихнул в рот целый бутерброд. Допил остатки меркуловского кофе.

«…Сержанту Алексею Дубову 23 года. Судьба не раз испытывала его на излом. Он вырос в трудовой семье железнодорожников, в Бирюлеве, под Москвой. Попал в военно-воздушные войска спецназначения. Его подразделение было переброшено в ДРА. Однажды… Впрочем, пусть сам расскажет.

— Мы помогали воинам афганской армии эвакуировать раненых из селения, подвергшегося нападению душманов. Я вошел в один из домов и почувствовал на себе взгляд. Резко обернулся: на меня летел с кинжалом здоровенный детина. Успел подставить приклад автомата. Удар отбил, но клинок вспорол кисть руки. Подсечкой опрокинул душмана. Тот в падении пытался заколоть меня кинжалом. Но не успел. Мой нож был быстрее…

— Не считали, сколько у вас было таких стычек — один на один?

— Почему же, считал. Их не забудешь. Двадцать две…» Я отложил газету. Которая же из них — двадцать третья, двадцать седьмая, — оказалась для тебя роковой?

Гроза стихла. И как в хорошем спектакле, на пороге возник Меркулов. Он удовлетворительно осмотрел опустевшие чашки и блюдца. Достал из папки еще одну газету.

— У нас что — политзанятия?

— Занятия по криминалистике, — ответил Меркулов тоном, каким учитель объясняет урок отстающему ученику.

На этот раз статья называлась «Шаг в бессмертие», опубликована в «Красной звезде».

«Взвод под командованием Владимира Ивонина получил задачу закрепиться на выгодном рубеже у ущелья в провинции Кунар. Сюда, по имеющимся данным, направлялась крупная банда душманов. В дозор командир взвода назначил сержанта А. Дубова и А. Морозова, а также рядовых Халилова и Смирнова с задачей не допустить внезапного нападения противника с тыла.

И тут же в упор по командиру взвода лейтенанту Ивонину ударил пулемет притаившегося в кустах душмана. Но на мгновенье раньше на пути свинцовой струи встал сержант Дубов, грудью защитив командира…»

Я бросил на стол газету.

Первый раз за три дня после смерти Ким нечто большее, чем бесконечные, многозначительные домыслы, выстраивалось у меня в голове… Это еще не было знанием. Меркулов называл это «предметно думать о будущем».

Если автор письма — сержант из взвода Ивонина по фамилии Морозов, то мы можем найти одного свидетеля гибели Алексея Дубова. Если мы с Моисеевым правильно прочитали письмо к Ким, то ее убийство имеет непосредственное отношение к контакту с Дубовым. Ведь она хранила какие-то документы, присланные ей Дубовым. И судя по всему, этот Морозов знает их содержание. Убийцы, вероятно, искали у Ким эти бумаги и нашли… Надо искать воинскую часть, а точнее, взвод, которым несколько месяцев назад командовал лейтенант Ивонин. Надо разыскать также рядовых Халилова и Смирнова. Надо узнать, что в действительности произошло у них там, в Афганистане, потому что все это один узел, завязанный непостижимым образом. Но прежде всего нам нужен сержант А. Морозов…

— Мы же договорились, Саша, берем только отдельные факты и вертим их со всех сторон, не связывая воедино. Пока…

Веселое дело! Я даже не заметил, что говорю вслух, а Меркулов при этом послушно стоит около меня, восседающего в начальственном кресле.

— Но мне кажется, что наличие «Фауста» в моем деле и в деле Гречанника не случайно, — все-таки говорю я, — нам надо попросить Жозефа и этого комитетчика, Балакирева, помочь нам в оперативной разработке военнослужащих. У лубянцев больше возможностей для того, чтобы пощупать подходы к военным, выяснить их причастность к этим двум убийствам. Согласитесь, что я прав.

— Если ты хочешь, чтобы комитетчики у тебя отобрали дело, тогда ты прав… И не смотри на меня так остервенело, надо же предметно думать о будущем. Да, да, именно предметно, и нечего иронически вздыхать. Мы не поедем к товарищам лубянцам. Мы поедем к «боярам».

«Боярами» у нас величали Главную военную прокуратуру: во-первых, она размещалась в старинном боярском особняке на улице Кирова, бывшей Мясницкой, во-вторых, военные прокуроры и следователи фактически подчинены другому ведомству — военному — и в сравнении в нами, штатскими, явно выигрывают в зарплате и всяческих льготах. Военная прокуратура сильна еще тем, что имеет определенную власть над КГБ: в случае провинности сотрудника госбезопасности его дело попадает на стол военного прокурора…

— И будем считать это, — продолжал Меркулов, — началом операции под кодовым названием… — «Фауст».

— Ты что, Костя, издеваешься?

— А чем плохое название? Название миленькое, как в детективном романе. Тем более что, кроме нас с тобой, кроме Турецкого и Меркулова, оно, как и сама операция, никому не должно быть известно.

Он подошел к зеркалу, прихорошился, подмигнул самому себе и, обернувшись, пропел:

   Брось сердиться, Саша,    Ласково взгляни!    Жизнь прекрасна наша    В солнечные дни!

Я засмеялся:

— Ну, ты пока пой, а я состряпаю Грязнову задание.

— Только быстро, Саша, нам надо успеть до обеда. Ты дай Клаве напечатать, она попросит подписать, скажем, Гречанника и отправить в МУР.

Я уже строчил Грязнову ориентировку — определить местонахождения Морозова, рядовых Халилова и Смирнова и через пятнадцать минут доложил Меркулову о готовности.

— Заводить мотор, Константин Дмитриевич?

— Заводить, Александр Борисович! — И когда я был уже в дверях, он окликнул меня: — Саша. Нам нужна особая осторожность. И конспирация.

Честно говоря, я так и не понял, шутил он или говорил серьезно.

Мы с Меркуловым сидели одни в громадной приемной военного прокурора. Вообще — то мне эта аудиенция нужна, как рыбке зонтик. Сиди и жди милостыни от главного боярина — все военнослужащие и работники оборонных предприятий охвачены юриспруденцией военной прокуратуры. По моим подсчетам, это около пятнадцати миллионов человек. Моя бы воля — я бы сейчас махнул в Шереметьево, на самолет — и в Афганистан. А там бы разобрался что к чему. Но без высочайшего повеления нельзя, заграница все-таки.

— Костя, как ты думаешь, сколько сейчас наших в Афганистане? Я имею в виду этот… «ограниченный контингент».

Меркулов посмотрел на меня и рассмеялся:

— Я тебе не рекомендую употреблять это словосочетание вслух с таким явным отвращением.

— Так ведь это бред какой-то! Чем он ограничен, этот контингент? Я каждый раз, когда вижу эту муру в газете, то чувствую, как меня хотят убедить: вообще-то афганцы это заслуживают, чтобы мы на них пять миллионов напустили, а мы — нет, мы очень ограниченно отправляем на тот свет ваших и наших…

— Именно так и обстоит дело, Саша. Именно так… да, так вот я думаю, что наших в Афганистане постоянно воюет что-то порядка двухсот тысяч. А поскольку части меняются, то сквозь мясорубку уже прошло более миллиона. И погибло не менее двадцати тысяч наших солдат. Но поскольку это, так сказать, непроверенные данные, прошу их не разглашать…

При этих словах Меркулов задумчиво рассматривает хрустальную люстру под лепным потолком…

Генерал — полковник Артем Григорьевич Горный выглядел не лучшим образом, желтое отечное лицо, чернота вокруг глаз. Рядом на маленьком столике — бутылки с водой, коробки и пузырьки с лекарствами.

— Какими судьбами, дорогой? — Горный тяжело поднялся из-за стола и пошел нам навстречу.

Это был меркуловский сюрприз номер один, он был хорошо знаком с главным военным прокурором.

— Прошу садиться, молодые люди, но только не курите, не переношу табачного дыма… Что-то с легкими.

Меркулов представил меня и приступил к существу дела. Горный слушал его внимательно, хотя то и дело прыскал себе в горло пульверизатором и глотал минеральную воду.

— Ну, что ж, Константин Дмитриевич, — тяжело задышал Горный, — как говорится, услуга за услугу.

Он нажал кнопку вызова. На пороге вырос адъютант.

— Бунина ко мне.

Через минуту в кабинет вошел белобрысый амбал метров двух ростом, улыбка до ушей.

— Майор юстиции Иван Алексеевич Бунин, полный тезка знаменитого русского писателя. С сегодняшнего дня поступаешь в распоряжение прокурора Москвы. Ты у нас только из отпуска, так что делами еще не зарос. Отдаю тебя пока на две недели, а там видно будет. Все ясно, Иван Алексеевич?

Полный тезка знаменитости неожиданно просипел то ли простуженным, то ли сорванным голосом (а может, он у него был такой с рождения):

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— Так что желаю удачи. Все свободны, — заключил аудиенцию главный военный прокурор, и мы вышли в коридор.

— Товарищ Бунин, я оставляю вам своего следователя, а мне разрешите откланяться, — сказал Меркулов и вправду поклонился. Но у меня было подозрение, что полный тезка ему не очень понравился.

Я подождал, пока Меркулов отдалился на приличное расстояние, и тогда крикнул вдогонку:

— Константин Дмитриевич, одну минуту! Я догнал его почти у выхода.

— Зачем он нам этого майора подсунул? В надзиратели, что ли?

— Не беспокойся. Иначе мы не сможем проникнуть ни в одну военную организацию. Горный мне гадости не сделает.

— Ты так уверен? Потому что ты ему оказал какую-то услугу?

— Это не имеет значения…

Бунин мне делал нетерпеливые призывные знаки. Тоже мне энтузиаст нашелся на мою голову…

— А все-таки?

— Я прекратил дело в отношении его брата. Тот напился и буянил на стадионе, а потом в отделении милиции. Они его там сапогами по голове били, а он их фашистами обозвал… Порядочный человек, между прочим…

— Слушай, Саша, а квартира у тебя есть? — задушевно просипел Бунин, как только мы остались одни в его кабинете.

— Есть… А что?

— Отдельная?

— Отдельная, однокомнатная…

— Дай, пожалуйста, ключ. Мне одну чувиху трахнуть надо.

Я опешил, но вслух вежливо сказал: — Какой разговор, Иван Алексеевич! Как-нибудь выручу!

— Да что «как-нибудь»! Сейчас! Она меня уже ждет у «Детского мира». Через два часа верну. А ты пока посиди у меня. — Он открыл шкаф и достал оттуда несколько номеров каких-то порножурналов. — Вот, развлекись… Завтра, понимаешь, будет поздно, она с мужем в часть возвращается. — Пока ее мужик по делам бегает, мы и управимся… Он очень суетился вокруг меня, видя, что я не испытываю большой радости от его просьбы. Я же думал, как лучше использовать ситуацию. Бунин расстегнул китель, задрал рубашку и стал яростно скрести загорелое пузо.

— Знаешь, в последний день отпуска сжег себе на пляже живот, чешется теперь — жуть.

— А с голосом что?

— А от холодного пива. Понимаешь, здоровый мужик, а вот горло того, слабоватое. Чуть что — и ангина. Или вот голос пропадает. Связки слабые. А я холодное пиво ужас как люблю… Ты дашь ключи или будешь мне мозги пудрить?