повесть о победах московского государства

Те же бояре лести всегубителя врага поддались и злой зависти преисполнились, не желая большой почет его видеть и о славе его слышать, начали устами своими лицемерно почет ему воздавать, в сердце же своем великое зло на него держать, выжидая удобного случая, чтобы его погубить и злой смерти предать. Многие же из зависти лютой ненависти исполнились и злой враждой разъярились, словно дикие звери скрежеща зубами на него, желая погубить неповинного этого воина Христова, и незлобивого благотворителя, ко всем милостивого и справедливого, и своего благодетеля. О, злоумышленное безумие! О, завистливая безрассудность! О, жестокое немилосердие и бесчеловечность! Как забыли вы божью помощь и злому врагу порадели, отказавшись от света и тьмою помрачившись, в светлом городе и в златоукрашенных палатах жить не захотели, глубокие рвы и темные пропасти предпочли, оставив власть и многие почести, и в горькое рабство впали, отказавшись от многих радостей, и в лютую скорбь, и горе, и печаль себя ввергли, на его храбрость и прославленное воеводство зло умыслили и сами себя погубили?

Он же, милосердный и незлобивый, богом посланный воевода, ни высокомерием не возносился, ни гордостью не возгордился, но больше себя уничижал и с большим уважением всех почитал, и ко всем доброжелателен, и приветлив, и сладкоречив бывал, и всех утешал добрым своим разумом, любовью и благочестием, и ни от кого себе вреда и злого умышления не чаял.

Они же, злоумышленники, долго удобного случая искали и, обманув лестью, со многими хитростями принесли и поставили перед ним яд смертельный. [99] Он же, великого их обмана и лукавства не ведая, испробовал питье, со злым намерением приготовленное, и вскоре овладела им злая и смертная лютая мука.

И сошлись к нему его близкие, горько плакали, видя тяжкие страдания его, недоумевая, что сделать, и только от всего сердца рыдая и скорбно плача.

Врачи многие приходили к нему, и видели его смертную муку, и не смогли ему никакой помощи оказать.

Он же в жестоких страданиях лежал, и перед богом исповедовался, и всем грехи прощал, и ни к кому злобы не имел. И причастившись пречистого тела и крови господа нашего Иисуса Христа и недолго проболев, предивную свою душу богу предал, к господу отошел. Была же кончина его 23 апреля, в день памяти святого великомученика и победоносца Христова Георгия. В тот день умер благородный и мудрый, посланный богом воевода, храбрый, благоразумный и милостивый государев боярин князь Михаил Васильевич Шуйский-Скопин.

Мать же его, благоверная княгиня Елена Петровна, видя злую смерть его от злых ненавистников, горько рыдала, в слезах глядя на единственного и любимого сына своего, словно некая голубица о своем птенце убиваясь, безутешно плакала о сыне своем и, от сердца вздыхая, горестные слова произносила, говоря: “О любезный сын мой, столп и опора старости моей! О свет очей моих! Кто тебя отлучил от очей моих, любезное чадо мое? Какой враг поразил тебя? Многие ведь войска победил ты, сын мой! Или какая змея ужалила, или какой злой человек зло замыслил и злою смертью уморил тебя? Ты ведь ко всем милостив был, о радость и утешение души моей! Какую обиду кому причинил ты? И ведь никого безвинно не оскорбил ты, только любовью своей ко всем милосерден был! За какое зло и кто на тебя восстал? Ты ведь жизнь богоугодно прожил, и государю правдою послужил, и мудростью своей многие полки собрал, и храбростью своей государевых противников многие войска разбил, из государевых городов своим мужеством прогнал, и своим приходом царствующий град обрадовал, и красотою своею всех удивил, и приветливостью своею всех утешил, и великим богатством обогатил, и многими припасами и хлебом насытил, и все государство Московское очистил, и пролитие христианской крови прекратил, государевых неприятелей всех устрашил, и все Московское государство весельем и радостью наполнил! О сладкое и благоразумное чадо мое! Еще сегодня видела тебя во всем величии и славе, мудрого и разумного, и красотою больше всех сияющего, всеми почитаемого и прославляемого! А сейчас вижу тебя, дорогое чадо мое, на смертном одре мертвым и бездыханным! Где премудрый разум твой и красота лица твоего, уже света своего лишенного? Кто тебя разлучил со мной, сладкий сын мой? Какая ли душа, не убоясь бога, создавшего тебя, или какой человек, не устыдясь величия твоего и не устрашась мудрой храбрости твоей, и как не пожалел пресветлой«…» как, презрев добродетель и все благодеяния твои, как, забыв радость и утешение твое, какой злой хитростью обольстил тебя, премудрый и разумный сын мой, и злою смертью уморил тебя, и от меня, от матери твоей, отлучил тебя? Какой враг позавидовал твоему благоразумию и доброй рассудительности, о милый свет мой? Не могу мертвым видеть тебя и живой оставаться! Уже ведь свет мой померк и солнце мое уже зашло!” И другие многие жалобные слова произнесла, слезами обливаясь и в горести сердечной к земле припадая, и словно мертвая лежала.

Жена же его, благочестивая княгиня Александра Васильевна, разрывая дорогие одежды свои, от сердечной горести кричала, словно горлица, о своем супруге, жалостно взывая, говоря: “О лучезарное мое солнце! До вечернего времени за облака темные и мрачные заходишь, и свет свой скрываешь, и меня в великой тьме оставляешь. О вселюбезный господин мой! Как, еще не состарившись, умираешь и меня в великой беде и в печали и скорби оставляешь? Ибо засияло солнце до полудня и вскоре скрыло свет свой. Ты же во всех окрестных государствах прославлен и у государя в большой чести и почете был - и вскоре злодейским заговором погублен был! О лучезарный свет мой! Кто пресек доблестный путь твой? Какой злоненавистник премудрого тебя, господина моего, обольстил и от меня, супруги твоей, отлучил? Еще вчера знатные женщины чтили меня, а теперь я, жена твоя, словно одна из нищих: как птица извелась, как серна осиротела и, от ясного твоего лица отлученная, плачу о редкой твоей красоте и о своем убогом вдовстве. О дражайший мой господин! Не могу ведь я живой быть, видя тебя умерщвленным и отнятым у меня! Веселье и радость мои в великую печаль и в лютую скорбь превратились, ибо пресветлый мой свет померк!” И другие горестные слова с великим рыданием и плачем произнесла и от сердечной горести на землю падала, словно мертвая.

И обе благочестивые княгини, мать его и жена его, над его благочестивым телом вместе безутешно плакали, словно некие птицы убиваясь. Многие их утешали и многими словами увещевали, но не могли успокоить. Они же от горькой своей печали как мертвые на землю падали и безутешно рыдали.

Узнал же благоверный царь государь и великий князь всея России Василий Иванович о смерти боярина и о его отшествии к богу, и охватила его сильная печаль, и он долго рыдал, из глубины сердца со слезами вскричав: “Кто золотой мой сосуд с драгоценными каменьями внезапно в глубины морские ввергнул, великое мое богатство потопил? Кто любимый мой сад в безумии запалил и красоту его огнем кто пожег? Кто смертью верного моего воеводы царство мое разрушить захотел, и храброе войско его сокрушить, и людей моих разогнать, и города мои опустошить, и всему государству вред причинить, и православных христиан в плен предать, и кровь христианскую напрасно пролить, и противников моих обрадовать?”. И другие многие премудрые слова в сердечной горести изрек. Ближние бояре начали всячески утешать его, он же, благочестивый государь, с большим трудом немного утешился и от слез едва удержался. И сам государь пошел со всей своей царской свитой в дом благородного боярина своего посмотреть на досточтимое тело его. И придя, увидел его мертвым на одре лежащего и не смог удержаться от слез. И сам государь рыдал, увидев любимого своего друга мертвым, и о смерти его тайно размышлял и глубоко скорбел.

Потом же пришел великий господин святейший Гермоген, патриарх, со всем своим освященным собором, и пел погребальные молитвы, и повелел благочестивое тело боярина своего князя Михаила Васильевича с почестями нести от дома его в соборную и апостольскую церковь архангела божьего Михаила. Святейший же патриарх и весь собор с погребальным пением шествие сопровождали. Государь царь со всей своей царской свитой с большими почестями провожал и много слез пролил.

Когда принесено было тело его в соборную церковь, то святейший патриарх со всем своим освященным собором отпел над ним погребальные молитвы; похоронили же его с почестями в приделе святой соборной церкви архангела Михаила в царствующем граде Москве.

Люди же все вскричали и возопили со слезами, с сердечным рыданием, и, часто вздыхая, безутешно плакали, и в большой печали горестно и скорбно восклицали, говоря: “Почему свет наш померк, засиявший после кромешной тьмы, рассеянной добрыми избавителями? Это ведь богом хранимый, и премудрый, и рассудительный, и храбрый государев воевода князь Михаил Васильевич от нас к господу ушел. Теперь ведь без милостивого отца остались - ныне во многих своих бедах к кому обратимся, и кто нас освободит от нашествия иноверных, и государство Московское очистит, и пролитие крови христианской прекратит, и государя нашего неприятелей устрашит? Кто нас так утешением и радостью ободрит, как благочестивый этот государев боярин, к нам милосердный и ласковый и ко всем милостивый? Кто не заплачет и не зарыдает о мужественном этом заступнике и храбром боголюбивом воине, и государеве доброжелателе, и многих полков собирателе, и верном руководителе, и государства Московского укрепителе и защитнике, государевых врагов победителе и устрашителе, и доброй славы создателе, и премудрой храбрости и мужества обладателе, и источнике света для всех, и многих радостей дарителе? Уже ведь, братья, веселье наше в горе и скорбь и в великую печаль превратилось!” И многие другие слова со слезами говорили.

И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан - от малого до старого все плакали и рыдали. И не было такого человека, который бы в то время не плакал о смерти князя и о его преставлении.

Все его воины из русских полков и все москвичи рыдали и от всего сердца вздыхали, горюя и недоумевая, что сделать.

Пришедшие же к нему на помощь иноземные полки из многих стран, видя смерть его, горько плакали и горевали, из глубины сердца вздыхая, по своему чужеземному обычаю по голове себя ударяя, и волосы свои вырывая, и лица свои до крови обдирая со многими слезами, и на своих чужеземных языках говоря, и много причитая, и не зная, что сделать, видя, что они лишились такого храброго и милостивого воеводы, и так говорили: “О храбрый наш воевода и премудрый! Во многих мы землях бывали и нигде такого премудрого, и храброго, и разумного, и милостивого не встречали, не слыхали, нигде не видывали такого премудрого руководителя, творившего всем добро. Уподобился ведь ты храбростью, и мужеством, и красотою, и мудростью Александру, царю Македонскому! Милость же твоя «…» и с тобою нас разлучит от твоего храброго воинства, и что можем сделать без твоего храброго руководства?”. И многое еще на чужеземных языках своих говорили.

И был по всей Российской земле плач великий. Все безутешно плакали о разлуке с благоверным, и храбрым, и мудрым, и милостивым, и боголюбивым, от бога посланным воеводой государевым, благоразумным боярином князем Михаилом Васильевичем Шуйским-Скопиным, храброю славой от бога прославленным. Много же все о смерти его плакали и в большой беде, горе и печали безутешны были, все упование на бога возложили.

Так принял свою смерть предивный и храбрый, богом дарованный воевода, государев боярин князь Михаил Васильевич. Отменную храбрость и милость ко всем показав, скончался и похоронен был с почетом великим господином святейшим Гермогеном, патриархом Московским и всея России, и храброй славой, данной ему от бога, прославлен был во многих государствах.

Услышав о смерти храброго государева воеводы князя Михаила Васильевича, многие неприятели государя на Московское государство с великими силами устремились. Тогда в Московском государстве начались за умножение грехов наших многие сражения и раздоры, из-за которых беспрестанно кровь христианская лилась.

Король же польский хотел от города Смоленска отступить, и стало ему известно, что князь Михаил Васильевич в Москве умер, тогда он еще больше разъярился, и с большой твердостью к городу Смоленску приступил, и многие полки на Московское государство войною послал.

Боярин же Михаил Борисович Шеин с защитниками города Смоленска, услышав в осаде о смерти боярина князя Михаила Васильевича, горько плакали и, ниоткуда помощи не ожидая, все упование на бога возложили. Жители же города Смоленска в великой печали были, не зная, что делать. И начались тогда во всей Смоленской земле многие битвы и наступило жестокое разорение.

А бояре в то время стали служить государю с великим нерадением. Государь же царь, видя разорение Московского государства, послал боярина своего, князя Дмитрия Ивановича Шуйского, из Москвы в Можайск и в Клушино и с ним много русских и наемных войск. И пришел он в Можайск, и, не выдав наемникам положенных за службу денег, отправился в Клушино. Наемники же злобу великую в себе затаили.

И когда пришли в Клушино, был у государевых людей с поляками и литовцами бой большой и сеча жестокая. [100] Государевы люди в то время ожидали помощи от иноземцев. Они же обманули и государю изменили, государевым людям неприятность и вред большой причинили, притворно на бой пошли, но биться не стали, а шляпами своими полякам замахали, и многие иноземные полки к полякам перешли. Государевых же людей из-за измены наемников перебито было множество.

Яков же Фунтусов со своими наемниками с поляками не бился, и, государю изменив, пошел к Новгороду, и, придя, захватил Новгород.

Князь же Дмитрий Иванович с полками пришел из Клушина в Москву. И государству Московскому было в то время разорение великое.

Яков же Фунтусов взял Новгород и захватил государевы закладные города, которые за службу наемников дал им в залог князь Михаил Васильевич в то время, когда их на помощь призывал: Ям, Копорье и другие города в тех местах. [101]

Жолкевский тогда пришел в Можайск со многими польскими и литовскими полками. [102] И начали поляки церкви божьи разорять и православных христиан убивать, государевы города опустошать

И были в 1610 году в Московском государстве смятение большое и измена злая, каких с начала света не было в царствующем городе Москве. Видя государя царя Василия Ивановича благочестивым и кротким, и ко всем милостивым, и не терпя многих добродетелей его, злоненавистный враг, дьявол, поощрял противников его разрушать царство его многими военными раздорами и междоусобными войнами. Он же, благочестивый государь, великим свои терпением уподобился праведному Иову, [103] все с благодарностью терпя. Тот же злокозненный враг, искони ненавидящий добрые дела рода человеческого, видя его во всем непоколебимым и праведным, вложил некую злую мысль некоторым государевым боярам и ближним людям. И они, проискам злоненавистного врага поддавшись и окаянному Иуде, предавшему господа нашего, уподобившись, государя царя отдать решили в руки врагов, разоряющих царство его. О, великое безумие! О, злое помрачение! О, льстивая дерзость!

Кто не заплачет и не зарыдает, видя лютое это неразумие и злое безрассудство, когда милость божью забыли и в соблазн дьявольский впали, оставя свет и поддавшись мрачному дьявольскому наущению?! Тот ведь Иуда, презрев Христово чудотворение и великую благодать и милосердие и забыв будущих благ обещание, чин апостольский отверг, и принял сребреники, и пришел ночью, лживым поцелуем обманув, к Христу, а с ним рабы архиереевы с оружием и кольями, и предал своего благодетеля.

Эти же окаянные, презрев царское величие и благочестие и большую его милость к ним и забыв царское расположение и с царем пребывание и близость, честь боярскую отвергли, и пришли тайно ночью к царю Василию Ивановичу с единомышленниками своими, с его изменниками, и передали своего государя в руки врагов его. Они, насмехаясь над ним, облачили его в монашеское одеяние и тайно из Москвы увезли [104] в Можайск к Жолкевскому, гетману королевскому. Он же отослал его в лагерь под Смоленск к польскому королю Сигизмунду.

Нигде никогда такого безумия не было слышно - столько ведь напастей и бед те изменники государю и царству его причинили. Эти окаянные государевы изменники зло замыслили на государя, изменили ему, его, государя, предали и сами вскоре погибли. Государь же царь многие страдания в чужой земле претерпел, [105] государство Московское многие беды и великое разорение испытало без государя царя, многими войсками, войною и междоусобием разорено было. Об этом так говорится.

Утром в царствующем городе Москве собралось множество людей, и пришли они на его царский двор, и не нашли государя в царских палатах, только государыня в царском «…» плачущая и от долгого плача на землю падающая, словно мертвая.

Изменники же все исчезли ночью, словно и не было их. Одни к полякам побежали, другие же неизвестно где скрывались, но все не смогли от гнева божьего за предательство свое укрыться и убежать, все, как дым, исчезли и погибли.

Русские же люди, лишившись государя своего, увезенного изменниками в Литву, от сердечной горести застонав, безутешно рыдали и не знали, что сделать и к кому обратиться, видя такую беду и разорение Московскому государству, оставшемуся без государя царя, только плач к плачу присоединяли и слезы к слезам прилагали, говоря: “Недавно ведь, братья, без государева боярина князя Михаила Васильевича остались и долго плакали, ныне же в еще большую беду попали - государя лишились. Что сделаем, к кому прибегнем, вокруг кого сплотимся и кто нас от стольких бед освободит, кроме единого бога?”. И был в то время плач великий и безутешный в царствующем городе Москве.

Благоверная же царица Марья Петровна долго плакала и, уйдя в Новодевичий монастырь пречистой богородицы Одигитрии смоленской, постриглась в монахини.

Король же польский под городом Смоленском царя Василия Ивановича с великой радостью принял и стал у себя держать под крепкой стражей. Он же, государь, как благочестивый страдалец мужественно терпел и с благодарностью все принимал, и от бога воздаяния будущих благ ожидал, и на все мучения внимания не обращал, только беспрестанно богу молился, и на помощь призывал, и на волю творца надежды возлагал.

Жолкевский же с польскими своими полками пришел из Можайска и стал в Богусине с большим войском. [106] Москвичи же из города выходили, с поляками и литовцами для переговоров о мире съезжались, ибо по всем городам кровь христианская лилась беспрестанно. Ведь русские люди, кроме милости божьей, ниоткуда помощи не получая, много раз поляков побивали и от городов отгоняли, но в частых боях с обеих сторон и русских и поляков множество погибло.

Потом Жолкевский с московскими людьми съехался для переговоров и так им сказал: “Если хотите пролитие крови христианской прекратить, то просите себе у польского короля на Московское государство королевича Владислава Сигизмундовича, чтобы был царем. Тогда будем как одно царство и пролитие крови христианской прекратится”. Отвечали же москвичи: “Мы ведь истинной православной веры христианской, вы же иной веры и отпадшему от истинного христианства папе римскому подчиняетесь - невозможно ведь правоверному с иноверцами согласие иметь и в церковь божью входить и иноверцу над правоверными царствовать. Лучше нам за православную христианскую веру и святые церкви умереть, нежели в Московском государстве иноверного царя видеть”. Жолкевский же и польские полковники сказали: “Если захотите польского нашего королевича в Москве царем принять, то мы напишем польскому своему королю Сигизмунду, чтобы сыну своему велел креститься по вашей вере”. Русские же люди отвечали: “Мы спросим об этом великого господина святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея России, он ведь великой святости и праведности святитель, может ли быть такое”. И тогда договорились о следующем: полякам королю обо всем написать, русским же у святителя патриарха спросить, можно ли так сделать. После этого разошлись каждый к своим.

Люди же города Москвы в город пришли. Узнав об этом, москвичи посовещались и пришли в соборную и апостольскую церковь Успения пречистой богородицы. Великий же господин святейший патриарх в соборной церкви на своем святительском месте стоял. И люди со слезами и плачем к нему пришли, прося благословения, чтобы повелел им на царство в Москве польского королевича Владислава принять и тем прекратить кровопролитие. Он же, великий святитель, предвидя коварное иноверных лукавство, не велел православным польского королевича на царство выбирать и не дал им на то благословения.

Жолкевский же королю написал о переговорах с москвичами и спрашивал, может ли он сына своего крестить и в Москву на царство отпустить. Король польский Жолковскому написал ответ и велел ему договор составить, что он хочет сына своего крестить и на царство в Москву отпустить. Жолкевский же составил с москвичами договор: не биться и тушинского вора от Москвы совместно с ними отогнать, а королю польскому сына своего крестить в православную христианскую веру, на царство его дать. И о том договор составили и поклялись на кресте. Тогда поляков и литовцев в Москву впустили.

Прежденазванный же тушинский вор в то время со своими людьми в Коломенском стоял. Русские и поляки, соединившись, пошли на него ночью. Тогда же литовцы велели русским воинам приметы на себе иметь, чтобы отличить их от русских людей тушинского вора. И тушинский вор побежал тогда в Калугу со своими людьми.

Тогда же в Московском государстве было смятение великое. Святейший патриарх Гермоген перед всеми разоблачал хитрость польского короля [107] и его людей и говорил: “Не быть в Москве царем королевичу”. Призвал он к себе святителя честного и праведного, ростовского митрополита Филарета Никитича, [108] и благословил его после себя на свой святительский престол, и тайно назвал его после своей смерти патриархом, и предсказал ему все его будущее, ибо предвидел заранее этот великий святитель обман и коварство польского короля Сигизмунда и его людей по отношению к православным христианам.

Пошел же великий господин и государь, преосвященный ростовский митрополит Филарет Никитич проповедовать православную христианскую веру к польскому королю Сигизмунду и сыну его Владиславу. Послали с ним, государем, послов: князя Василия Васильевича Голицына, да князя Якова Петровича Борятинского, да дьяка Томилу Луговского - просить королевича на царство. Да с ним же, святителем, пришли из Москвы дворяне города Смоленска.

Пришел великий господин и государь к польскому королю, изъяснил ему православную веру и их латинскую веру изобличил, желая крестить королевича согласно их крестной клятве и убедиться в их верности и правдивости. Послы же просили короля послать Владислава, сына его, в Москву на царство. Он же, польский король Сигизмунд, посрамленный святительской проповедью, не смог на его мудрые слова отвечать, и от большого своего позора ярости и надменности исполнился, и забыл свою крестную клятву, и не дал крестить сына своего, и великий свой обман раскрыл перед всем Московским государством, нарушив крестное целование: королевича не крестил и на царство его не дал, и своего обещания не выполнил, и великую хитрость и злобу показал.

Тогда за умножение грехов наших оказались послы в руках иноверных поляков. Польский же король Сигизмунд велел суда для них приготовить, [109] русским людям велел всем без оружия быть и под многочисленной охраной, с большим опасением велел на Днепр к судам вести благочестивого государя царя и великого князя Василия Ивановича. Смольняне же тогда, видя государя своего, ведомого иноверцами, в великой печали были, горько и безутешно рыдали и не знали, что сделать и как государю своему в такой беде помочь, потому что ведь и сами были в руках иноверцев и без оружия. Если бы было у них оружие, то не могли бы в такой беде видеть государя своего и живыми оставаться.

Он же, государь, словно кроткий агнец, шел, по сторонам поглядывал и, увидев своих людей, заплакал. Войдя же в судно, 46воспел он богу молитву своими царскими устами, ирмос 8 гласа: “И почему меня отвергнул от лица твоего, свет незаходимый, и покрыла меня, окаянного, чужая тьма. Но обрати меня к себе, и к свету заповедей твоих путь мой направить умоляю тебя”. [110] И благочестиво жалостным своим голосом молитву пел. А смольняне, видя это, плакали навзрыд, [111] потому что ведь он, государь, смольнян больше других любил за их верную службу и усердие.

Поляки же пустили суда вниз по Днепру и повезли его, государя, в Литву, в королевские города, с князем Дмитрием Ивановичем Шуйским. Затем великого господина, святителя Филарета Никитича, митрополита ростовского, привели. И он, великий святитель, видя разлучение христиан «…» Смольняне же горько плакали. А он, государь, словно чадолюбивый отец, всех благословил и грехи отпустил, со слезами в вере их укрепляя, чтобы непоколебимы были в вере христианской. Сам же государь в судне сидел. Потом поляки послов в судно посадили и отправили суда из-под Смоленска по Днепру в Польшу, в литовские города.

Смольнян же обманули и велели им по домам своим жить. Они из-под Смоленска разъехались по поместьям своим и стали жить, не зная, что делать. Смоленск же тогда оставался осажденным польским королем.

В 1611 году, в великий пост, в день памяти святых Хрисанфа и Дарьи, во вторник на 5 неделе великого поста, гетманы Жолкевский и Гашевский с литовцами изменили и крестное целование нарушили, Москву разорили и выжгли и людей порубили. [112] Москвичи же укрывались по монастырям и за оградами, и было в то время в Москве разорение великое.

Король же польский на смольнян злое намерение замыслил, говоря своим людям: “Если перебьем смольнян, то никто из русских не будет сопротивляться нам, [113] многие ведь полки мои победили смольняне и всегда сильными противниками для нас были. Ныне же они в моих руках и живут по своим домам, так что, если кого-либо из них убьем, другие не узнают о его гибели”, - и послал своих людей, велев им по селам перебить смольнян. В то же время королевские люди много смольнян «…» узнав об избиении по приказу короля и о злобе его, начали между собой совещаться, и пошли, спасаясь от избиения, в русские города, в Рославль и Брянск, и пришли к воеводе Василию Петровичу Шереметеву.

В то время пришли под Москву освобождать город князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой да Прокопий Ляпунов [114] со многими русскими полками и стали под Москвой.

Смольняне же из Брянска пошли в Рославль. Пришли они в Рославль и хотели в Смоленск пробиться сквозь королевские полки, Смоленску помощь оказать и польского короля отогнать.

В Смоленске тогда боярин Михаил Борисович Шеин с защитниками смоленскими в большой нужде находился и смольнян ожидал, с польским королем стойко сражаясь. Король же польский беспрерывно к городу приступал, много подкопов под стены делая, не давая горожанам передышки. В городе Смоленске из-за осадных бедствий много людей умерло. По стенам города начали люди молиться об избавлении от голодной смерти и от осадной нужды.

Архиепископ же города Смоленска непрерывно со всем своим освященным собором в соборной и апостольской церкви чудотворной иконы богородицы смоленской Одигитрии с народом, женщинами, детьми молился богу и пречистой его матери и ко гробу чудотворца Меркурия припадал, помощи и защиты городу испрашивая, чтобы укротил господь гнев свой и от иноверцев избавил.

Святой же великомученик Меркурий, смоленский чудотворец, в соборной и апостольской церкви покоился. Над гробом, в ногах его, щит и копье лежали. В давние ведь дни он, великий чудотворец, тем копьем многие полки варваров перебил и от города Смоленска отогнал. [115]

Авраамий же и Ефрем, смоленские чудотворцы, в своем монастыре в святой божьей церкви покоились; многие дивные чудеса от их преподобных гробниц и от святых голов исходили. А в головах, у святых гробниц, устроено было место, вроде колодца, и каждый год в их праздник вода оттуда выходила и помост церковный заливала. Люди же для благословения воду черпали; от воды той многие недужные исцелялись и выздоравливали. После же божественной литургии и в церкви, и в том месте, откуда вода вытекала, сухо становилось, только налитая в сосуды вода оставалась и сберегалась весь год для благословения и исцеления недужных.

В ногах же, у святых гробниц, прут железный рос и с каждым годом подрастал, как дерево. Столь дивные чудеса бог показывает через святых своих. Люди же непрерывно молились господу богу и пречистой его матери, святых чудотворцев смоленских, и великомученика Меркурия, и преподобных отцов Авраамия и Ефрема, на помощь призывая.

Но было в городе Смоленске за умножение грехов наших знамение - икона богородичная слезы испустила. Люди увидели и ужаснулись, потому что ведь беззакония наши с головой покрыли нас. Многие из добродетельных ночью видели, как из соборной апостольской церкви словно столб огненный вышел и к небесам поднялся. Люди же испуганы были. А архиепископ беспрестанно с народом молился и всю ночь к богу молитвы возносил.

Король же польский, жестоко штурмуя город, велел подкоп большой вести под сруб кожевенного колодца и под стену и начал еще сильнее нападать. И вот, когда подкоп подвели, велел он туда много бочек с порохом закатить и взорвать. И охватили город тревога и смятение. Архиепископ же смоленский Сергий в соборной и апостольской церкви был. Побежали в церковь все люди: и многие смоленские боярыни, и дворянские жены с детьми, и жители других городов, и простые люди с женами и детьми, - и набралось народу полная церковь.

И был за умножение грехов наших благодаря тому злому подкопу взят город Смоленск. Поляки и литовцы по городу православных христиан преследовали и рубили и много крови пролили. [116] Архиепископ же велел церковные двери затворить и накрепко запереть. Но королевские люди у церкви двери вырубили и начали людей рубить и живых хватать. Архиепископ же взял честной крест и пошел во всем святительском облачении навстречу иноверцам. А они, окаянные, голову ему рассекли и живого схватили, людей же много порубили и в плен забрали.

Один же посадский человек, по имени Андрей Беляницын, видя, что иноверцы избивают народ, взял свечу, и пошел под церковь, и запалил бочки с порохом, весь пушечный запас. [117] И был взрыв сильный, и множество людей, русских и поляков, в городе и за городом побило. И ту большую церковь, верх и стены ее, разнесло от сильного взрыва. Король же польский ужаснулся и в страхе долгое время в город не входил.

И в то время была сеча злая в городе Смоленске, православных христиан поляки избивали. Король же польский, видя большое кровопролитие, велел прекратить избиение. А боярина Михаила Борисовича Шеина схватили и к королю привели. И был взят город Смоленск за умножение грехов наших польским королем Сигизмундом 2 июня. [118]

Король же польский Смоленск взял, и многих людей перебил, и много крови христианской пролил, и церкви божьи разорил. А стоял под Смоленском год, 8 месяцев и две недели.

Смольняне же, не зная о падении Смоленска, хотели идти из Рославля к Смоленску, чтобы освободить его и отогнать польского короля. И пришла им весть из Смоленска, что польский король «…» И тогда смольняне горько плакали, видя гнев божий и разорение города Смоленска, ибо за грехи наши был он отдан в руки иноверных, и близкие их были перебиты и в плен взяты и разбросаны по польским и литовским городам, а сами они остались бездомными.

В прежние времена, в 1612 году, когда взял этот славный город Смоленск благоверный государь и великий князь Василий Иванович Московский [119] и увидел город украшенный, богатый и наполненный всяким изобилием, полюбил он его больше всех городов. Выбрал государь из многих городов лучших и честных людей, дворян, и учинил им свое государево рассмотрение, определив, кто которой чести достоин, и расписал их на три статьи: первую, среднюю и меньшую, - составил дворянский список и велел в смоленском уезде дать им поместья [120] по их достоинству и чести, по своему государеву разбору и рассмотрению и по их дворянскому происхождению. Потом велел земцев города Смоленска собрать, то есть здешних помещиков, которые в своих поместьях остались, признав его государем. И не велел государь у них те поместья отбирать, велел им по-прежнему владеть, кто чем владел, и разделил их на три статьи по их чести, приказав им особый список составить. С того времени установился порядок в городе Смоленске. Когда бывал смотр, прежде всего велел государь своих государевых дворян города Смоленска по их дворянскому списку вызывать: сначала - первую статью, потом же - среднюю и потом - меньшую. А после дворянского списка велел государь земцевский список объявлять: сначала - первую статью, потом - среднюю и меньшую. И был по его государеву разбору и рассмотрению в городе Смоленске порядок такой от взятия Смоленска великим князем Василием Ивановичем до взятия смоленского при царе Василии Ивановиче, когда взял Смоленск польский король Сигизмунд в 1611 году, и до разорения московского. До того ведь времени каждый гордился смоленским происхождением, потому что город Смоленск изначала большей, чем другие города, честью отмечен был. Воины города Смоленска от государя в великом почете и славе находились и храбрее и сильнее всех были. Ныне же за умножение грехов наших этот город взят был польским королем.

Тогда же смольняне, поминая милость божью и православную христианскую веру, и свою высокую честь, и достоинство, и происхождение, и дома, и богатство, много сетовали и плакали горько, и, всю надежду на бога возложив, с божьей помощью храбрости исполнились и силою от бога укрепились, забыв всю печаль свою и разорение, и только заботились о православной вере и об очищении Московского государства, О том великую заботу имели, как бы им государство Московское очистить от иноверцев, чтобы православная христианская вера утвердилась.

И собравшись в Рославле, пошли смольняне из Рославяя в Брянск к воеводе Василию Петровичу Шереметеву.

Прежденазванный же вор тушинский был в городе Калуге и выехал из города, желая охотой по царскому чину и обычаю позабавиться. Некий же князь Петр Урусов, который и раньше бывал в Московском государстве, приехал из Крыма и, увидев в Московском государстве смятение великое, отъехал к этому самозванцу, считая его царевичем. Разгадав же обман его, что самозванец он, а не царевич, и выждав время, когда выехал тот тушинский царевич, самозванец, на охоту, Петр Урусов убил самозванца в поле, [121] а сам убежал в Крым к своим людям. После этого люди самозванца разошлись в разные стороны.

Некий же черкашенин, по имени Ивашка Заруцкий, преступный советник самозванца, остался в Калуге, взяв его, самозванца, жену Маринку, воеводы Сандомирского дочь, с его, самозванца, сыном, [122] и пришел под Москву, и стал под Москвой со своим войском, собираясь вред причинить русским полкам.

Смольняне же пришли из Рославля в Брянск к воеводе Василию Петровичу Шереметеву. Он принял их с радостью и велел дать им продовольствие и припасы. Брянчане продовольствие и припасы смольнянам дали. Василий Петрович начал советоваться с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким об освобождении Московского государства, как бы Московское государство от иноверцев очистить, и сносились они между собой, посылая небольшие воинские отряды.

Посоветовались Московского государства бояре и представители народа из областей, которые не признали поляков, и дали смольнянам грамоты, по которым велели им получить поместья в арзамасских, в курмыкских и в алатырских местах. [123] Смольняне же пошли из Брянска в арзамасские места.

Когда же пришли они в арзамасские места, арзамасцы неразумными оказались, не уразумели помощи божьей, об очищении Московского государства от врагов не думали, совета всего народа не послушались и смольнянам продовольствия и припасов дать не захотели, начали сопротивляться, но не устояли. Тогда арзамасцы безумное решение приняли и на бой со смольнянами пошли, захотели врагами им быть и смольнян озлобить. Смольняне увидели их безумие и непокорство и тотчас напали на них. Они же, как скот от диких зверей, разбежались и многие из них были перебиты, сами ведь себе своим непокорством вред причинили. Смольняне за непокорство их побили, и два укрепления у них захватили, и продовольствием запаслись. [124] Арзамасцы же, поняв свое безумие и непокорство, в великой своей беде покаясь, вскричали, говоря: “О, горе нам” братья! Лучше было бы нам смольнян господами иметь и невредимыми быть, и перед ними покорными быть, и своею волею припасы и оброки им давать, нежели ныне оказаться в великой беде, быть побитыми, и богатства своего втуне лишиться, и внезапно без имущества остаться”. Тогда ведь сами свое безумие поняли и долго горевали.

Был же в 1612 году в Нижнем Новгороде некий муж добродетельный и очень рассудительный, по имени Козьма Минин, посадскими людьми выбранный земским старостой в Нижнем Новгороде. [125] Этот Козьма издавна слышал про храбрость смольнян, и про мужество дворян города Смоленска, и о том, как часто они большую помощь Московскому государству оказывали, государю верно послужили, и многие города захватили, и великую храбрость и усердие показали, за православную веру крепко постояли, и много вражеских полков побили, и во всем непоколебимыми, и помощью бога вооруженными, и храбрыми были. Услышав же, что смольняне в Арзамасе, рядом с Нижним Новгородом, он сильно обрадовался. Созвав всех нижегородцев, обратился к ним с разумными словами, говоря: “О братья и друзья, весь нижегородский народ! Что будем делать ныне, видя Московское государство в великом разорении? Откуда помощи себе будем ждать и защиты городу нашему, кроме милости божьей? Видели, братья, многих городов российского государства разорение, и православных христиан избиение, и жен их и детей пленение, и всего богатства их лишение. И совет даю вам, братья мои, если послушаете меня: призовем в Нижний Новгород храбрых и мужественных воинов Московского государства, подлинных дворян города Смоленска, ныне ведь они рядом с нашим городом, в арзамасских местах. Лучше ведь нам имущество свое им отдать, но поругания от иноверцев избежать, и в вере православной жить, и на единоверцев работать и им оброки давать, нежели нашествия иноверцев и разорения ждать, и себя, и жен, и детей своих в великой беде, и в плену, и в поругании видеть, и имущества своего насилием лишиться. Теперь же, братья, разделим на три части имущество свое: [126] ве части христолюбивому воинству отдадим, для своей же надобности одну оставим”.

Жители Нижнего Новгорода все похвалили добрый его совет, так единогласно говоря: “Да, лучше нам так поступить, единоверцев призвать, нежели от нашествия иноверцев в разорении быть”. И послали к смольнянам в Арзамас людей из Нижнего Новгорода с большим почетом, и стали звать их, чтобы шли в Нижний Новгород, обещая дать им денежные оброки, продовольственные запасы, какие им потребуются.

Смольняне же, послушавшись доброжелательного совета Козьмы, пришли из Арзамаса в Нижний Новгород 6 января, на праздник Богоявления. [127]

Козьма Минин устроил встречу смольнянам с большим почетом - с иконами и со всем собором Нижнего Новгорода, со всеми нижегородцами вышел из города встречать их, радостно и со слезами говоря: “Вот ныне, братья, идет к нам христолюбивое воинство города Смоленска на утешение городу нашему и на освобождение Московского государства”. И встретили их с великой честью и с большой радостью.

Приветливый же Козьма разумными своими словами хвалу богу и пречистой его матери и всем святым воздал, видя великую помощь божью, приходу смоленских воинов очень обрадовавшись, и много добрых слов им сказал, хваля их храбрость и мужество, и воинский порядок, и большую их заботу об освобождении Московского государства, и твердость, непоколебимость их в православной христианской вере. Они же, видя его рассудительность и ревность к православной вере и великую заботу об освобождении Московского государства, почтили его немалой честью и возрадовались такому разумному мужу. Пришли они в город и расположились по его рассудительному указанию.

И была в Нижнем Новгороде по случаю прихода смоленского воинства радость великая. Тот же добродетельный муж Козьма Минин прежде всех разделил богатство свое на три части и, взяв две части богатства своего, с великой радостью принес их в казну, собираемую для воинов, для своей же надобности одну часть оставил. Потом и все горожане так сделали: две части имущества своего в общую казну принесли, третью же часть для своей потребности оставили.

И собрав много денег, тот благоразумный Козьма разделил дворян города Смоленска по их дворянскому достоинству на три статьи, учредив первую статью, и среднюю, и меньшую, и вместо государева жалованья дал им полные оброки согласно их дворянскому достоинству. Сначала дал им всем поровну, по 15 рублей, потом дал им по статьям: первой статье по 30 рублей, средней статье по 20 рублей, меньшей же статье по 15 рублей. [128]

Потом смольняне и нижегородцы, узнав, что князь Дмитрий Михайлович Пожарский в вотчине своей, в Нижегородском уезде, живет, послали к нему из Нижнего выборных людей просить, чтобы он прибыл в Нижний и стал всего войска воеводою. А в то время князь Дмитрий Михайлович Пожарский был ранен [129] и от раны сильно страдал. Пришли к нему выборные люди и молили его, чтобы шел в Нижний Новгород. Он же из-за сильной боли и раны ходить не мог, но, услышав, что смольняне пришли в Нижний Новгород, не отверг просьбы их и пошел, страдая от раны, в Нижний Новгород.

Когда пришел он в Нижний, то обрадовалось все войско приходу его и назвали его воеводой всего войска. И без промедления князь Дмитрий Михайлович Пожарский с Козьмою Мининым и смольнянами и всеми ратными людьми стал заботиться об освобождении Московского государства.

Тогда же из всех городов воины стали к князю съезжаться, видя их с Козьмой большую заботу о войске. И собрались многие полки, желая идти к царствующему городу Москве, и писали грамоты из Нижнего Новгорода от всего народа в города и большие села, чтобы ратникам на стоянках готовили припасы и продовольствие, чтобы ни в чем недостатка не было.

Пошли же из Нижнего Новгорода князь Дмитрий Михайлович Пожарский с Козьмою Мининым со смольнянами и со многими воинами из других городов. [130] На всех стоянках продовольствие им и запасы готовы были, ратники ни в чем недостатка не имели.

И когда пришли они в Балахну, то Козьма Минин, заботясь о войске, велел всех посадских людей собрать и приказал им по нижегородскому уставу две части имущества своего в ратную казну отдать, для себя же третью часть имущества оставить. Они все так по его уставу имущество свое в казну принесли. Некоторые же захотели имущество, утаить, и принесли не соответственно его уставу, и бедными назвались, но он, видя их коварство и жадность, велел им руки отсечь. [131] Они же, не желая великую муку принять, принесли больше, чем следовало по уставу.

Собрав казну в Балахне, пошли дальше. На стоянках же, по указу, который писали от имени всего народа, везде были приготовлены продовольствие и запасы для войска.

Когда пришли они в Кострому, Козьма Минин с посадских людей собрал дань по прежнему своему уставу - две части имущества их взял, для их же потребности третью часть оставил - и служилым людям, костромичам, с воинами идти велел.

Потом пришли в Ярославль. [132] Пришел князь Дмитрий Михайлович с полками и остановился в Ярославле. Козьма же Минин, придя в Ярославль, пошел в земскую избу собирать деньги, продовольствие и запасы ратникам по его нижегородскому уставу. Ярославцы же, посадские люди, Григорий Никитин и другие знатные люди, послушаться его не захотели. [133] Он долго укорял их своими разумными словами и велел, не считаясь с их высоким достоинством, взять их, Григория Никитина со знатными людьми, и отвести к князю Дмитрию Михайловичу, а имущество их все забрать. Они же, видя его великую суровость и свою неправду, ужаснулись, и вскоре все с покорностью пришли и имущество свое принесли, по его уставу две части в казну воинам отдав, 3-ю же себе оставив. Он же, рассудительный, долго их укорял и велел отпустить их. И все в городе Ярославле обрадовались, видя помощь божью и многочисленность российского воинства.

Тогда же князь Дмитрий Михайлович Пожарский велел всем воинам денежную раздачу устроить, дать из казны на их воинскую надобность - первой статье по 25 рублей, средней по 20 рублей, меньшей же по 15 рублей, а ратникам других званий - по их обычаю, кому что положено.

Пришла тогда весть в Ярославль, что собралось множество казаков, которые разоряют русские города и стоят в Угличе. Князь Дмитрий Михайлович, посоветовавшись с Козьмою Мининым, и со смольнянами, и со всем войском, послал многие сотни в Углич, велел казакам говорить, чтобы они православных не разоряли и шли бы в войско князя Дмитрия Михайловича, в Ярославль.

Пришли они в Углич и начали казакам говорить о том, чтобы православных христиан не разоряли и шли бы в войско к князю Дмитрию Михайловичу. Они их не послушали, и между ними ссора произошла.

Казаки на бой устремились, смольняне же с новгородцами напали на них. Казаки увидели их беспощадность и побежали. Смольняне же множество их перебили, и много атаманов в плен взяли, [134] и в Ярославль привели.

Князь же Дмитрий Михайлович Пожарский собрал полки в Ярославле и пошел из Ярославля к царствующему городу Москве. [135] Пришли они из Ярославля в Ростов, от Ростова пошли в Переславль.

Козьма же Минин, о войске постоянно заботясь, по городам казну собирал и ратников обеспечивал.

Тогда божьей помощью и старанием князя Дмитрия Михайловича и Козьмы Минина и собранного для освобождения Московского государства воинства пошли ратные силы из Переславля в Москву, и многие полки боярин вперед себя послал. [136] сам, не мешкая, со всем войском пошел под Москву. Пришел же боярин с полками в монастырь живоначальной Троицы и чудотворца Сергия.

А под Москвой советник тушинского вора Ивашка Заруцкий, узнав о том, что князь Дмитрий Михайлович Пожарский со смольнянами, и со многими русскими людьми из разных городов, и с Козьмой Мининым идут на освобождение Москвы, тотчас со своими преступными сообщниками побежал из-под Москвы в Калугу, и в Калуге, взяв Маринку, жену тушинского самозванца, и сына ее, побежал с сообщниками в Астрахань. Тот ведь преступник Ивашка Заруцкий многие города захватил и многих православных христиан перебил.

После этого пришел из монастыря живоначальной Троицы под Москву боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский со многими полками, желая Московское государство от иноверцев освободить. Сам князь Дмитрий Михайлович пришел и стал со смольнянами у Арбатских ворот, а князь Дмитрий Михайлович Лопата-Пожарский - у Никитсквх ворот, а Михаил Дмитриевич - у Тверских ворот, а князь Василий Туренев да Артемий Измайлов - у Чертольских ворот. [137]

В то время стоял под Москвой боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой у Яузских ворот с большим войском. А в Москве тогда сидел в осаде королевский гетман Струсь [138] многими полковниками и панами. Московские же бояре в то время в Москве сидели с женами и детьми в неволе и большие притеснения от поляков терпели.

В 1612 году по божьей милости полки Московского государства стояли мужественно и твердо, с поляками и литовцами отважно бились, не щадя жизней своих, и множество поляков и литовцев перебили, и 22 октября Китай-город взяли. [139]

Поляки же, видя свою окончательную погибель и беду, теснимые русскими силами, начали русских женщин с малыми детьми из Москвы выпускать. В то время поляки многих боярынь с детьми и бояр, которые с ними сидели, из Москвы выпустили, [140] надеясь через них себе помощь получить, чтобы от себя беду отвести.

Тогда пришел под Москву королевский гетман Ходкевич с большими силами, собираясь полякам помочь и в Москву пройти. И придя, стал под Девичьим монастырем с большими запасами. Князь же Дмитрий Михайлович Пожарский двинулся со смольнянами, и с Козьмой Мининым, и со всеми своими полками на польское и литовское войско Ходкевича. Русские смело и мужественно напали на поляков и литовцев, сражаясь с ними стойко. С утра и до полудня был бой большой и сеча злая. Русские много поляков и литовцев перебили, и в долгой сече полки обеих сторон истомились, и продолжали биться, за руки друг друга хватая.