— Моя мама посылала меня в город, — закудахтал Вирджил с просветлевшим от восторга лицом. — Как поживаешь, Эрл? У меня есть отличные китайские марки, мой папа подарил их мне, у него в конторе их много. Смотри, тут есть одинаковые, я могу по-меняться с тобой, — он полез в карман, стоя на пороге.:

— Эй, а знаешь, что у меня есть, — пронзительно закричал второй мальчишка-робот. — Кусочек сухого льда! Я разрешил Бобу Роджи поиграть моим мячом за этот кусок. Можешь потрогать, если хочешь.

— Меняю на книжку, — сказал Вирджил, вынимая из кармана ключ, — Как насчет “Бака Роджера и кометы смерти”? Страшно интересная вещь.

Когда вся компания наконец спустилась на землю, Филис сказала Эрику:

— Попробуй предложить детям свежий календарь 1952 года с обнаженной Мерилин Монро на обложке. Посмотрим, что они за него дадут.

Дверь в здание не успела распахнуться, а навстречу гостям уже спешил один из охранников из штата ТМК.

— О, мистер Акерман, мы не ожидали вас так рано. — Охранник проводил их в холл.

— Он уже здесь? — с заметной озабоченностью спросил Вирджил.

— Да, сэр. Отдыхает в своей комнате. Он просил не беспокоить его несколько часов, — Охранник тоже нервничал.

— Сколько с ним человек?

— Он, помощник и два человека из Службы безопасности.

— Ну кому стаканчик холоднющего охладителя? — Обернувшись через плечо и как бы очнувшись, спросил Вирджил.

— Мне, мне, — откликнулась Филис, передразнивая воодушевленный тон Вирджила. — Мне хочется искусственного малинового лимона, А тебе, Эрик? Как насчет лимона с джином и виски или шотландской вишневой водки? Или в 1935 они не знали таких букетов?

Харви сказал Эрику:

— Найти бы тихое место, где можно лечь и отдохнуть. Этот марсианский воздух делает меня слабым котенком. Почему он не построит колпак, чтобы иметь здесь нормальный воздух?

— Возможно, он делает это сознательно, — ответил Эрик. Это не дает ему остаться здесь навсегда, заставляет возвращаться на Землю.

Подойдя к ним, Джонас заявил:

— Лично мне нравится весь этот анахронизм. Это настоящий музей, Ваша жена выполнила громадную работу по восстановлению этого периода. Прислушайтесь к этому — как это называется? — радио, играющему в этом помещении. Все покорно прислушались. Это была опера “Бетти и Боб” — старинна; опера, пробившаяся сквозь давно ушедшее время. Да же Эрик почувствовал себя тронутым; голоса касались живыми и абсолютно реальными. Здесь были именно они, а не их далекое отражение. Как Кот; удалось этого добиться, было непонятно.

Стив — громадный, мужественный негр, или, скорее, его копия-робот, подошел к гостям, куря трубку и сердечно кивая каждому из них.

— Доброе утро, доктор. У нас на днях здорово похолодало. Скоро деткам можно будет кататься на санках. Мой сынок Джордж ведь тоже копит на санки, так он сказал мне недавно.

— Я добавлю один доллар тридцать четвертого года, — сказал Ральф Акерман, доставая бумажник Вполголоса он спросил Эрика: — Или может пап; Вирджил считает, что цветным детям не положены санки?

— Не беспокойтесь, мистер Акерман, — уверил его дворецкий. — Джордж, он заработает свои санки. он не хочет чаевых, он хочет честно заработать.

Медленно и с чувством собственного достоинств; чернокожий робот-дворецкий удалился.

— Чертовски правдоподобно, — сказал Харви по еле короткого молчания.

— На самом деле, — согласился Джонас. Его передернуло: — Боже, подумать только, что оригинал уж добрую сотню лет как мертв. Трудно себе представить что мы на Марсе, даже не на Земле, в нашем собственном времени. Мне это не нравится — я люблю вещи, которые кажутся тем, что они есть на самом деле.

— Но ты же не против стереозаписи симфонии, которую слушаешь вечером у себя дома, — высказал Эрик неожиданно пришедшую ему в голову мысль.

— Нет, — ответил Джонас, — но это совершенно разные вещи.

— Да нет, — не согласился Эрик. — Нет больше оркестра, звук давно рассеялся и утих, концертный зал погружен в молчание; все что у тебя сеть — это двенадцать сот футов ленты, намагниченной определенным образом…, та же иллюзия, что и здесь. Только эта более закончена.

Поднимаясь по лестнице, он продолжал размышлять. Иллюзии постоянно живут рядом с нами. “Иллюзии вторглись в нашу жизнь уже тогда, когда первый бард пропел свою сагу о прошедших битвах. “Илиада” настолько же фальшива, как эти дети-роботы, меняющиеся марками на пороге. Люди всегда стремились удержать прошлое, сохранить его как можно отчетливее, и в этом чет ничего порочного. Без этого нет преемственности, есть только мгновение, А лишенное связи с прошлым мгновение, — настоящее — не имеет никакого смысла.

Может быть в этом причина моей неудачи в семейной жизни. Я не могу вспомнить наше совместное с Кэти прошлое; не могу восстановить в памяти дни, когда мы добровольно жили вместе… теперь мы вынуждены это делать.

И никто из нас не понимает этого. Никто не задастся вопросом о значении или причинах прошлых поступков, Будь у нас память получше, мы могли бы повернуть события в нечто новое, более соответствующее нашим желаниям. Возможно, все это просто первый звонок приближающейся во всем ее безобразии старости. И это в мои-то тридцать четыре!” Филис немного задержалась на лестнице, поджидая его. — Вы не хотите переспать со мной, доктор?

Вздрогнув от неожиданности, Эрик сжался. Вихрь самых разнообразных чувств захлестнул его. Тут было; и возбуждение, и надежда, и страх, почти ужас, и чувство вины, смешанное с симпатией, и он сказал:

— Ни у одного человека я не видел таких замечательных зубов, как у вас.

— Отвечайте прямо.

— Я… — он лихорадочно подыскивал ответ. Разве можно словами ответить на такое? Но разве вопрос не был выражен словами? И быть испепеленным Кэти, от которой ничего не утаишь? Он физически ощущал на себе пристальный взгляд огромных распахнутых глаз Филис. — Хм… — произнес он, чувствуя себя ничтожеством.

— Вам же хочется этого, — сказала Филис.

— Умм… — выдавил он, поникнув под этим непрошеным женским вторжением в самые потаенные уголки его души. Она докопалась до нее, до его души, и теперь пробует ее на вкус. Черт бы се побрал Она видит его как на ладони; она права — он хочет ее и вместе с тем он ненавидит ее. И это она знает — читает на его лице своими ненавистными невообразимо большими глазами, глазами, которые не могут принадлежать смертной женщине.

— Без этого вы погибнете, — сказала Филис. — Без настоящей, стихийной и глубокой…

— Один шанс, — хрипло проговорил он, — из миллиона, что это сойдет мне с рук. — Ему удалось усмехнуться. По правде говоря, то что мы торчим здесь на этой проклятой лестнице вдвоем, просто глупо, — Да вам-то что до этого? — Он направился вверх мимо нее, не глядя по сторонам и не останавливаясь. “Что мне терять, — спрашивал он себя. А ведь пожалуй она справилась бы с Кэти так же легко, дергая и ослабляя те же нити, которыми она управляет мной”.

Дверь личного кабинета Вирджила была открыта настежь. Вирджил двинулся внутрь. Все гости строго по порядку последовали за ним: впереди представители родового клана, за ними высокопоставленные служащие компании.

Эрик вошел и сразу увидел гостя.

Гость, человек, ради которого они прилетели сюда. Он сидел откинувшись; одутловатое лицо, лишенное всякого выражения, отвислые фиолетовые губы, глаза, устремленные в никуда — Джино Молинари, — законно избранный верховный правитель объединенной цивилизации Земли и верховный главнокомандующий се вооруженных сил в войне против ригов.

Его ширинка была расстегнута.

Глава 3

Когда подошло время обеда, Брюс Химмсль, начальник отдела контроля качества головного отделения тиуанской корпорации “Меха и красители”, прервал работу и зашаркал по улицам Тиуаны по направлению к своему излюбленному кафе, Это кафе привлекало его дешевизной и непритязательностью. Маленькое деревянное здание, зажатое со всех сторон большими магазинами и кирпичными строениями, собирало в своих стенах в основном рабочих и особый тип мужчин, которые к своим тридцати годам не выбрали еще способа зарабатывать на жизнь. Они не трогали Химмеля, и это было все, что ему требовалось, В действительности это было то единственное, чего он хотел от жизни — чтобы его оставили в покое. И жизнь вполне предоставляла ему эту возможность. Сидя в своем углу и ковыряясь в порции красного перца с ломтем бледного клейкого хлеба, Химмель заметил направляющегося к нему субъекта англо-саксонского типа с всклокоченными волосами, одетого в кожаный пиджак, джинсы, высокие ботинки и в перчатках, вынырнувшего, казалось, со всем своим одеянием из прошлого века. Это был Кристиан Плаут, водитель древнего турботакси; вот уже почти десять лет он скрывался здесь, в Нижней Калифорнии, от полиции, с которой у него были неприятности, связанные с распространением наркотиков. Он был слегка знаком Химмелю, потому что, как и тот, увлекался таоисткой философией.

— Salve, amicus, — произнес Плаут, протиснувшись к Химмелю.

— Привет, — обжигаясь горячим перцем, ответил Химмель. — Какие новости?

Колеся в своем такси по Тиуане круглые сутки, Плаут всегда был в курсе самых последних событий.! Если что-нибудь происходило, он оказывался тут как тут и никогда не упускал случая извлечь для себя какую-нибудь пользу.

— Послушай, — сказал Плаут, наклонившись поближе и сморщив свое сухое песочного цвета лицо. — Видишь это? Разжав кулак, он выкатил на стол капсулу; почти мгновенно его ладонь накрыла ее, и капсула скрылась так же внезапно, как и появилась.

— Вижу, — спокойно ответил Химмель, продолжая жевать.

Дернувшись, Плаут прошептал:

— Хе-хей, это Джи-Джи-180.

— Что это за штука? — Химмеля охватило мрачное предчувствие. Ему захотелось, чтобы Плаут отстал от него и поискал других клиентов.

— Джи-Джи 180, — Плаут наклонился вперед и, едва не касаясь лица Химмеля, зашептал: — Это немецкое название наркотика, который только начинает продаваться в Южной Америке как фродадрин. Его невозможно достать в Америке, да его и здесь, в Мексике, не достанешь. — Он усмехнулся, обнажив свои неровные гнилые зубы.

Химмель с гадливостью заметил, что даже его язык имел какой-то неестественный оттенок. Чтобы по-давить отвращение, он отвернулся.

— Мне всегда казалось, что здесь в Тиуане нет проблем с наркотиками, — сказал Химмель.

— Я тоже так думал. Именно поэтому меня и заинтересовал этот Джи-Джи I80, Я достал немного.

— Еще не пробовал?

— Попробую вечером. — сказал Плаут. — У себя дома. У меня есть пять капсул, одну могу, если хочешь, уступить тебе.

— Во сколько это обойдется? — В некотором смысле это было для нега очень кстати.

Плавно раскачиваясь, Плаут заговорил:

— Вызывает галлюцинации. И кое-что еще, Бии, Буу, пик-пик. — Его глаза затуманились и он по-грузился в себя, бессмысленно улыбаясь. Химмель терпеливо ждал. Наконец Плаут очнулся; — В за-висимости от человека. Нечто, связанное с тем, что Кэти называет “разновидности восприятия”. Уло-вил?.

— Здесь должно проявляться восприятие времени и пространства, — сказал Химмель. В свое время ему очень понравилась книга “Критика чистого разума”. Он был покорен методом изложения и самим образом мыслей автора. В его жилище до сих пор хранилась бумажная копия этой книги, вся испещренная заметками на полях.

— Точно! Он меняет твое восприятие времени, поэтому его следовало бы назвать “темподок”, верно? Плаут казался очень воодушевленным своей мыслью-

— Мне пора в ТМК, — сказал Химммель и начал подниматься.

Усаживая его обратно, Плаут сказал:

— Пятьдесят долларов. Американских.

— С-сколько?

— За каждую. Сквалыга, это же редкость, — Плаут еще раз прокатил капсулу по столу. — Жаль отдавать ее тебе, но только представь, что мы испытаем, все пятеро: мы найдем Тао. Разве обретение Тао в разгар этой дурацкой войны не стоит пятиде-сяти долларов США? Может быть тебе никогда больше не представится такой случай — мексиканская полиция готовится покончить с поставками наркотиков из Аргентины. А они свое дело знают.

— Это штука на самом деле так отличается от…

— Да, конечно! Слушай, Химмель, ты знаешь, на что я почти напоролся буквально пять минут назад? На одну из твоих тележек, Я чуть не раздавил ее. Они все время попадаются мне на дороге. Я мог бы раздавить не одну сотню. Скажу тебе еще кое-что; городские власти интересовались, не знаю ли я, кто наводнил Тиуану этими проклятыми тележками. Я, конечно, сказал им, что не знаю… но мало ли что может случиться, если мы не погрузимся сегодня все вместе в Тао.

— Хорошо, — со стоном согласился Химмель, — я куплю у тебя капсулу. — Он вытащил бумажник, ничуть не сомневаясь, что напрасно теряет деньги. Все это просто мошенничество.

Если бы он только знал, как он ошибается!

Джино Молинари, верховный правитель Земли в ее войне против ригов, был одет как обычно, в хаки, единственным украшением служил Золотой Крест первой степени, врученный ему пятнадцать лет назад Гене-ральной Ассамблеей ООН, Доктор Эрик Свитсент обратил внимание, что Молинари плохо выбрит; вся нижняя часть его лица заросла щетиной какого-то грязного оттенка, пробивавшегося, казалось, из глубины тела. Его шнурки, как и ширинка, были распущены.

Вид этого человека был просто пугающий.

Молинари даже не поднял головы, когда гости один за другим заполнили комнату и замерли в оцепенении. Его лицо оставалось безразличным и отрешенным. Он был, без сомнения, тяжело болен и изможден; широко распространенное мнение на этот счет казалось совершенно верным.

Эрик к своему удивлению обнаружил” что в жизни Молинари нисколько не отличался от того образа, к которому все привыкли, наблюдая за ним с экранов телевизоров последнее время. Он не был ни выше, ни здоровее, ни более уверенным в себе. Каким бы странным это не казалось, но этот человек при всем этом сохранял в своих руках реальную власть, не уступая ее никому — по крайней мере на Земле. Внезапно и совершенно отчетливо Эрик понял, что Молинари никогда не откажется от этой власти, несмотря на свое состояние. Это было отчетливо видно по его расслабленной позе, по желанию показаться в своем естественном, неприкрашенном виде перед людьми. Мол оставался самим собой, без всякой позы, без придания себе вида народного героя, “Есть две возможности, — размышлял Эрик, — или ему уже на все наплевать, или на карту поставлено что-то такой важности, что он просто не может позволить себе растрачивать последние силы на представление перед людьми, особенно перед людьми своей собственной планеты. Мол был выше этого. Хорошо это или плохо. Вирджил Акерман вполголоса обратился к Эрику:

— Вы доктор. Вам необходимо выяснить у него, не нуждается ли он в медицинской помощи. — Он тоже казался озабоченным.

Эрик взглянул на Вирджила и подумал: “Меня привезли сюда для этого. Все было устроено для тот, чтобы я встретился с Молинари. Все остальное, все эти люди здесь просто служат прикрытием, чтобы одурачить Лилистар. Теперь я все понял. Я понял, что они от меня хотят. Я понял, кого я должен вылечить. Вот человек, для которого предназначены мое искусство и талант. Вот мой долг, вот то, что мне необходимо сделать”.

Наклонившись, он неуверенно произнес:

— Мистер Генеральный секретарь… — его голос оборвался. Его остановило не чувство благоговения — откинувшийся назад больной человек не вызывал этого чувства, — а простое незнание, он просто не мог себе представить, что можно сказать человеку, занимающему столь высокий пост. — Я врач, — сознавая свою неловкость, наконец сказал он. — Я занимаюсь пересадкой искусственных органов. — Он сделал паузу, но ответа не последовало. — Поскольку вы находитесь здесь, в Вашингтоне.

Молинари сразу же поднял голову, глаза его прояснились. Он взглянул на Эрика Свитсента и неожиданно пророкотал своим знакомым басом:

— К черту, доктор. Со мной все в порядке. Он улыбнулся. То была короткая, но глубоко человеческая улыбка. Улыбка понимания и сочувствия Эрику и его неловкой и вымученной попытке завязать разговор, — Развлекайтесь. Живите, как все.

— Я собираюсь попробовать малинового охладителя, — сказал Эрик, овладев наконец собой; его сердце снова билось нормально.

Молинари добродушно сказал:

— Старина Вирджил здесь неплохо устроился. У меня была возможность все осмотреть. Надо бы национализировать все это; сюда вложено слишком много частного капитала, а ведь он так нужен в нашей войне, — его полушутливый тон был достаточно серьезен. Очевидно размах воссоздания этого артефакта вывел его из равновесия. Молинари, как было хорошо известно всем жителям Земли, придерживался аскетического образа жизни, однако время от времени позволял себе отступления к сибаритству. В последнее время, однако, излишества постепенно сошли на нет.

— Это доктор Эрик Свитсент, — сказал подошедший Вирджил. — Черт меня побери, если это не лучший хирург-трансплантатор на Земле. В этом вы можете легко убедиться, заглянув в его досье. Он заменил у меня двадцать пять или двадцать шесть различных органов за последние десять лет. Впрочем, я неплохо плачу за это. Он загребает каждый месяц по довольно жирному куску. Хотя и не по такому жирному, как его любящая жена. — Он ухмыльнулся Эрику; его длинное худое лицо приобрело добродушное отцовское выражение.

После паузы Эрик обратился к Молинари:

— Чего я жду, так это дня, когда я смогу заменить Вирджилу его мозги, — Раздраженный тон этого высказывания удивил его самого; видимо, упоминание о Кэти вывело его из себя. — У меня есть несколько под рукой. Один из них гусиный.

— Гусиный, — медленно повторил Молинари, — я совсем забыл в суете этих последних месяцев… просто слишком занят. Слишком много документов надо подготовить, слишком многое устроить. Это глупая война, верно, доктор? — Его большие темные глаза, где-то в глубине которых затаилась боль, уставились на Эрика, и Эрик заметил то, что никогда не замечал раньше. Он заметил силу, которая не свойственна нормальному человеку. Взгляд Мола проявлял проницательность и волю, не сравнимые ни с чьими на Земле. Главный канал, связывающий мозг с внешним миром, — зрение, был настолько развит в этом человеке, что позволял ему хранить в памяти мельчайшие события, происходящие у него на глазах. И поверх всего этого в его глазах всегда присутствовала настороженность, ожидание нависшей над всеми беды. Благодаря своему зрению он продолжал жить, Эрик осознал нечто, что никогда не приходило ему в голову за все годы этой ужасной войны: Мол должен быть их лидером всегда, на любой стадии и везде. _ Любая война, — ответил Эрик со всей осторожностью и тактом” на которые был способен, — тяжёлая вещь для всех, кто в ней участвует, господин! Секретарь, — он подумал и добавил: — Мы все поняли это, когда оказались втянутыми в нее. Это опасность, перед которой оказались народ и вся планета, которые вторглись в застарелый конфликт между двумя другими народами.

Наступило молчание. Молинари разглядывал Эрика, не произнося ни слова.

И ведь лилистарцы и мы связаны генетически, мы родственники, разве нет?

Ответом было молчание, заполнившее, казалось, всю комнату. Наконец Молинари медленно выпустил газы.

— Расскажите Эрику о ваших желудочных болях, — сказал Вирджил.

— Мой желудок… — сказал Молинари с гримасой,

— Единственное, что нужно, чтобы поднять вас на ноги… — начал Вирджил.

— Да, — прорычал Молинари, кивнув своей массивной головой, — я знаю. И вы все знаете. Именно это.

— Я уверен, что доктор Свитсент сможет помочь вам, Секретарь, я уверен в этом так же, как в налоговой системе и в профсоюзах, — продолжал Вирджил. — Мы все перейдем в соседние комнаты, так что вы сможете поговорить наедине. — С несвойственной ему осторожностью он двинулся прочь, и один за другим представители родового клана и чиновники потянулись за ним, оставив Эрика Свитсента одного с Генеральным секретарем.

После паузы Эрик сказал:

— Ну хорошо, сэр, На что вы жалуетесь, Секре-тарь? — в любом случае больной есть больной; он уселся в кресло перед Генеральным секретарем ООН и, бессознательно приняв профессиональную позу, стал ждать.