Взмах ножа

— Сержант? — переспросил Мудроу. — Вытащи занозу из задницы. Или хотя бы намажь ее вазелином.

— Стенли, прости за то, что произошло. Но что я мог поделать?

— Ерунда. Они все равно чувствуют себя теперь идиотами. Не там ловят. — Он развалился в кресле. — Я тебе говорил, что переехал к Рите? В понедельник. И все нормально. Пока, А какого черта ты…

— Стенли, — сказал Эпштейн тихо, но решительно. — Я рад слышать, что с личной жизнью у тебя все в порядке, но собирался поговорить с тобой о другом.

— Я так и понял, — спокойно ответил Мудроу. — Мне сдается, что ты не будешь просить меня об одолжении, иначе сразу угостил бы меня пивом.

— Ладно, возьми там.

— А ты?

— Опять язва. Не могу.

— Жаль, — сказал Мудроу, открывая банку. — Так в чем дело?

— Я все время думаю об этой «Американской красной армии». То есть понятно, что они хотели взорвать раввина. Это мы с тобой знаем. Мне плевать, что пишут в газетах. Я говорил с капитаном Марино из Вильямсбурга, он сказал, что грузовик был обнаружен там задолго до того, как стало известно о том, что церемония переносится. Это значит, что они, Стенли, собирались угробить человек двести. Включая мэра. Это тебе не шуточки.

Мудроу раздраженно перебил его:

— Что ты хочешь этим сказать? Ты думаешь, я знаю, где эта проклятая «Красная армия»?

— Нет, не думаю. Я только знаю, что ты детектив. И я помню, как ты сказал, что можешь найти того грека, который убил Чедвика.

— Правильно, — сказал Мудроу. — И я тебе еще кое-что скажу. Когда я нашел труп Энтадоса, я вытащил из его кармана два билета в кинотеатр «Риджвуд» на Фреш-Понд-роуд.

— Ты написал об этом в отчете? — спросил Эпштейн, изменяясь в лице.

— Нет, а какая разница?

— Риджвуд — белый район, какого черта там делал Энтадос?

Мудроу доверительно улыбнулся, выбрасывая пустую пивную банку.

— Рад видеть, что ты остаешься детективом. Значит, тебе знакомо это ощущение — тебя снимают с дела, когда ты чувствуешь, что можешь наконец найти этого ублюдка. Я был в ФБР, и мне сказали, что я козел. Я вернулся, и ты отправил меня на поиск четырнадцатилетнего подростка. Дело закрыто. Забыл?

— Ты обязан был приложить эти проклятые билеты к отчету. — Эпштейн уже орал.

— Ну, не приложил я билеты к отчету. Какая разница? Тебе достаточно было сказать слово, и я бы без звука взял идентификат в камеру к Пако, получил бы портрет грека и двух его девок и вышел бы на охоту. Но что, если грек водил Энрике в кино в Риджвуде только потому, что живет неподалеку? А территория огромная: Мэспет, Глендейл, Миддл-Виллидж, Форест-Хиллз. Даже Лонг-Айленд-Сити, а может, и Вудхейвен. Это почти миллион человек. Ты можешь дать мне пару месяцев? Или у тебя в запасе есть еще малолетка для меня?

Эпштейн присел. Сражаться с таким аргументом смысла не имело.

— Беда в том, что мы так и не знаем наверняка, связан ли этот грек с террористами. Ты два месяца потратишь на поиск, а потом окажется, что человек ни в чем не виновен, что мы достучимся до какого-нибудь простого работяги, который исчез в то же самое время, когда убили Чедвика. Доказательств нет. — Он помолчал, потом встал, машинально подошел к холодильнику и вынул две банки пива. — Знаешь что? — продолжал он. — Ты самый ценный работник участка. Ты знаешь всех. Ты можешь сделать то, чего никогда не сможет никакой другой детектив. Смотри, как ловко ты разделался с тем парнишкой. Любой другой на твоем месте попросил бы установить круглосуточное наблюдение в квартале. Они бы арестовали всех подростков-пуэрториканцев в округе. А ты это все так, между прочим. Черт тебя побери, я горжусь тобой. А эти два билета в кино ни о чем не говорят. Может, он просто решил посмотреть фильм.

— У него нет машины, — сказал Мудроу, меняя решение.

— Ну и что?

— Как он попал в Риджвуд? Такие, как он, шляются по площади Таймс, а не ездят в Риджвуд, где ему запросто могут набить морду, появись он там один. Кто-то привел его туда. Возможно, он провел день-два у Джонни. Может быть, его там уговаривали. Может быть, у них это не получилось, и его убили. Обрати внимание — Риджвуд находится слишком далеко, это неспроста. Никто не поедет из Нижнего Ист-Сайда в Риджвуд просто так. Поедут те, кто там живет, или в гости, к знакомым. Дело в том, что они были любовниками. Возможно, грек привел его к себе, чтобы спокойно заняться сексом. Я не знаю, что было на самом деле. Знаю только, что ответ надо искать там, в том районе.

— Слишком много предположений, — сказал Эпштейн, качая головой. — Я не могу отпустить тебя надолго, особенно сейчас, когда у нас так мало фактов. Надо было тебе сказать об этих билетах, но теперь уже поздно, и, если когда-нибудь это всплывет, я поклянусь, что сегодняшнего разговора у нас не было. Мне нужно, чтобы ты поехал в Бреттлборо, Вермонт, на несколько дней.

— Бреттлборо? — У Мудроу вытянулось лицо. — Какого черта, капитан? Я только что переехал к Рите. Я сейчас не могу.

— Ты поедешь, Стенли. Там взяли Френки Бауманна за хранение мелкой дозы наркотиков. Кокаиновая пыль или что-то еще в этом духе. Дело плевое, но они не подчинились нашему требованию о выдаче. У нас здесь десять свидетелей, которые сами видели, как он зарезал свою подружку в баре. Это убийство, и я хочу, чтобы его вернули сюда.

— А почему я, капитан? Пусть поедет кто-нибудь еще.

Эпштейн усмехнулся. Разумеется, это было наказание, к капитан хотел, чтобы Мудроу это понял, несмотря на то что он все равно выбрал бы для такого дела именно Мудроу.

— Потому что Бауманн — это ключ к «Золотым бродягам».

«Бродягами» называла себя группа мотоциклистов, у которых была своя штаб-квартира в заброшенном здании на Седьмой улице. Они торговали крупными партиями героина. За пять лет существования банда укрепила свои позиции среди уличных преступников, и полиция надеялась только на то, что их ликвидируют «Молодые воины» — другая белая банда из Нижнего Ист-Сайда, но после первого же столкновения обе группировки стали сотрудничать. «Бродяги» покупали товар у мафии и продавали ее «Воинам», которые затем перепродавали его на улице. «Воины» были обычной уличной бандой. Они поддерживали свою репутацию безжалостных убийц, а «Бродяги» были хорошо организованы и довольно неохотно принимали новых членов и так же нехотя шли на контакт с поставщиками. Арест «Бродяг» был голубой мечтой Эпштейна и Мудроу, и, собственно говоря, Мудроу с головой ушел в работу над этой проблемой, хотя о Рите не забывал. Не важно, поедет он в Бреттлборо или нет, но дело требовало подробного обсуждения. У истоков «Золотых бродяг» стояли трое: Пит Кросетти, Джилли Бейкер и Френки Бауманн.

— Так в чем там дело? — спросил Мудроу, чувствуя, что попался на крючок.

— Сейчас Бауманну светит минимум тридцать пять лет. Ему сорок, и на нем висят еще два дела. Дела его хуже некуда. Море крови, Стенли. Судьи в таких случаях дают на всю катушку.

Мудроу пожал плечами.

— Если кто того и заслуживает, так это Френки Бауманн. Он все это затеял, все знают.

— Это только доказывает: что он и есть наш ключ к «Бродягам». — Эпштейн говорил спокойно, но вдруг улыбнулся, хотя изо всех сил старался быть серьезным. — Сколько мы этого ждали? Четыре года? — Он наклонился через стол к Мудроу и прошептал: — Я уже говорил с окружным прокурором. Если мы берем «Бродяг», Бауманна обвиняют в непреднамеренном убийстве, и он получает десятку. Подумай об этом, Стенли. Мужику уже сорок. Если он получит по полной, он не увидит света Божьего до семидесяти пяти лет, а это многовато для мошенника.

— Так почему же все-таки я? — поинтересовался Мудроу.

Тут капитан заговорил еще тише, заставляя тем самым Мудроу пододвинуться ближе.

— Сейчас он уверен, что его взяли за наркотики. Как думаешь, что с ним сделается, когда он увидит тебя? Он мужик не из трусливых, но я хочу, чтобы у него сердце выпало в ботинок, когда он услышит, что его ожидает. И тогда он будет готов.

Мудроу молча потягивал пиво.

— А как мы доберемся до банды? Если ты хочешь внедрить кого-то, придется привезти Бауманна к его ребятам, и тогда он смоется.

Разволновавшись, Эпштейн резко откинулся в кресле.

— У нас уже есть парень, который на нас работает. Подросток, черный. Вильямсон. Ты его знаешь?

— Конечно. — Мудроу улыбнулся. — Я однажды избил его по ошибке. Это укрепило его репутацию. Я из него чуть душу тогда не вынул.

— Ладно, — продолжал Эпштейн. — Мы заставим Бауманна познакомить Вильямсона с его компанией. Как покупателя. Вильямсон уже год, как внедрился, он вне подозрений. Выпустим Бауманна под залог, а Вильямсон ему поможет. Или пусть Бауманн приедет в город, а Вильямсон его спрячет.

— Ничего из этого не выйдет, и ты сам знаешь. Если ты хочешь, чтобы Бауманн помог, надо сделать так, чтобы на волю он вышел законно, а когда окажется на свободе — тут уж ищи ветра в поле. Он же не из трусливых, сам говорил. Вот послушай: у меня в предварилке сидит некий Питер Чанг, который стучал мне до тех пор, пока Френки Розен не посадил его за пару унций дури. Он не может внести залог и ждет, чтоб, я ему помог. Давай предложим Бауманну сделку, но обвинение сразу не снимем. Посадим ему Чанга, пусть они покорешатся или даже станут любовниками. Затем оттуда Бауманн представляет Чанга «Бродягам». Чанг выходит под залог, собирает деньги у ростовщиков его родного Чайнатауна и возвращается в дело, покупает товар в шайке своего кореша — тут мы как раз и подоспеем. — Мудроу помолчал. — Ведь если Бауманна выпустить, даже я ничего не смогу сделать.

Эпштейна раздирали сомнения, но совсем другого рода. Он позволил Мудроу увлечься делом и дернул за крючок раньше, чем рыбка попалась.

— Детали потом. Твой план, конечно, лучше, но, когда съездишь к Бауманну, ты его усовершенствуешь. Самое главное сейчас — поехать в Вермонт и заставить Бауманна работать на нас. И ты это сделаешь. Сколько это займет? Два дня? Три? Рите передай привет.

Глава 11

Каждый человек чего-то боится. Даже закаленные в боях военачальники — люди, постоянно посылающие других на смерть, видевшие изувеченные тела от бомб, руки и ноги, которые валяются рядом с туловищем, люди, пережившие все это и привыкшие обедать среди этой бойни, — они тоже боятся и прячут свой страх от боевых товарищей. Тот страх, который не может отвлечь их от мыслей о собственной смерти.

Стенли Мудроу не составлял исключения. Он тоже был уязвим, но, как ни странно, страх, который испытывал он, не имел ничего общего с опасностью работы в полиции. Он не боялся безумного убийцы, который идет прямо на него, размахивая ножом. Он не боялся черного борца за права негров, всаживающего пулю за пулей в его неподвижное тело. Даже пожары, внезапные и беспощадные, когда полицейские должны эвакуировать жильцов, — истинный кошмар для всякого, кто представляет, с какой скоростью распространяется огонь, — не пугали Мудроу. Он был на десятках пожаров, несколько раз получал ожоги, правда легкие, и без колебаний снова входил в горящий дом.

Нет, по счастью, его страхи не были связаны с его работой. Как и большинство из нас, Мудроу владел своими эмоциями. Однако случалось, что ему тоже приходилось с ними бороться, как и нам. Это бывало не часто. Например, когда приходилось заниматься вербовкой и ехать для этого в другой город. Дело было в том, что Мудроу ненавидел самолеты. Проблемы для него возникали не при посадке и не в воздухе. Самыми ужасными были последние секунды перед взлетом. Когда самолет медленно выкатывался на взлетную полосу, а моторы начинали оглушительно реветь, пот прошибал Стенли Мудроу, низвергаясь чуть ли не струями и оставляя огромные темные пятна на его коричневом пиджаке. Затем, когда самолет совершал рывок, сержант что есть сил хватался руками за подлокотники, пытаясь удержаться в кресле. Он знал, что это бесполезно и что, как только машина оторвется от земли, она накренится именно на тот бок, где сидит он, болтаясь в кресле, как игральная кость в руке игрока-недоумка. Так что час, который Мудроу проторчал в зале ожидания, был разминкой перед серьезной выпивкой на борту.

Полное отсутствие энтузиазма в сочетании со страшной головной болью — вот что такое был Мудроу, когда он предстал перед капитаном Джошуа Мак-Даугалом в управлении полиции города Бреттлборо. Капитан был лет пятидесяти, тощий, как жердь, череп хрупкий, обтянутый прозрачной кожей. Он сидел, закинув ногу на ногу, — само воплощение новоанглийской элегантности. Уголкам своих тонких бледных губ капитан позволил растянуться в улыбке, демонстрируя тем самым все свое презрение к Нью-Йорку и ньюйоркцам.

— Да, кап… Простите, лейтенант Мудроу. Чем могу служить?

— Сержант Мудроу, — поправил Стенли. Он явно не успел протрезветь.

Капитан Мак-Даугал собрал на столе бумаги и всмотрелся в мутные глаза сержанта.

— Совершенно верно. Сержант Мудроу. Чем могу служить?

— Разве вам не звонил капитан Эпштейн? Он сказал, что обо всем договорится. Насчет Френки Бауманна.

— Ах, да. Теперь вспомнил. Он, хотел, чтобы я разрешил перевод мистера Бауманна в Нью-Йорк.

— Да. Мы с него живого не слезем.

— С живого?

— Да, живым он не выйдет. Он тянет на тридцать пять.

Мудроу не знал, насколько Мак-Даугал в курсе дела, и потому не хотел говорить о том, что они задумали.

Мак-Даугал наклонился вперед — так проголодавшийся щенок тянется к миске с молоком.

— Похоже, это будет непросто. Нам тоже хотелось бы, чтобы мистер Бауманн понес наказание.

— За что? За пару граммов кокаина? Какой смысл? — Мудроу часто дышал.

— Пара граммов кокаина, — усмехнулся капитан. — Уверен, что для Нью-Йорка это пустяки, но в Бреттлборо это серьезное преступление.

Мудроу ерзал в кресле, не сводя глаз с Мак-Даугала, неправдоподобно статичного. Сержант пытался понять, чего добивается этот вермонтский детектив, если он и вправду добивается чего-то.

— Сколько он получит в Вермонте?

— Получит? — резко переспросил капитан.

— Какой срок? — Мудроу повысил голос, хотя и старался сдержать раздражение. — Какой срок он получит в Вермонте за пару граммов кокаина?

— Понимаю. Думаю, что года два тюрьмы.

— Два года? Я засажу его навсегда.

— У вас, безусловно, еще будет такая возможность. Как только он выйдет из вермонтской тюрьмы.

— Да вы что? — взорвался Мудроу. — Через два года не останется ни одного свидетеля, ни одного доказательства. Вы можете выпускать его прямо сейчас в таком случае. — Несколько секунд он ничего не мог сказать, потом его прорвало: — Вы хоть знаете, что он сделал? Слышали? Он решил, что подружка задумала сдать его федералам, хотя у нее и мыслей таких не было. Пришел в бар на Шестой авеню и прирезал. Не говоря ни слова. Ни единого слова. Раз пятьдесят ковырнул ножом. Мелкие такие порезы, кончиком ножа. Но вы знаете, что это такое — множественное ранение. Убил ее на глазах пятнадцати свидетелей. Теперь вы можете понять, что ни один из этих свидетелей не горит желанием выступить в открытом судебном разбирательстве, где находятся его друзья, и все такое. Но я умею убеждать и могу выдвинуть трех человек, готовых свидетельствовать против него. И сейчас, а не через три года. Тогда это будет бесполезно. И знаете еще что? Я был в том баре пару дней назад. Это старый бар, и пол там дощатый, — так он просто пропитан кровью. Все его дружки ошиваются там и никому не позволяют наступить на пятно, чтобы сохранить его для будущих поколений.

Мак-Даугал терпеливо выслушал тираду Мудроу.

— Очень трогательно, сержант. Жаль, что вы не поймали его до того, как он переехал в наш город. Так или иначе, мы намерены судить мистера Бауманна здесь, в Вермонте.

— Какой же вы после этого полицейский?

— Я не собираюсь больше выслушивать ваши грубости, хотя и был к ним готов. Будем считать, что разговор закончен.

— Могу я хотя бы допросить его?

Мак-Даугал усмехнулся.

— Надеюсь, вы его не украдете?

— Мы, кажется, все выяснили.

— Скоро он будет готов к допросу.

Мудроу вышел, не сказав ни слова. Мак-Даугал абсолютно прав. Спорить было бесполезно. Потом он позвонит Эпштейну, чтобы поручить дело юристам. А пока прощупает Бауманна на случай, если штат Вермонт решит отпустить его.

Настроение Мудроу нельзя было назвать радужным, когда он пересекал большую парковку для автомобилей, разделявшую здание, где находился кабинет Мак-Даугала, и городскую тюрьму. Не улучшилось оно и при встрече с партнером Бауманна Анджело Паризи, нагнувшимся над багажником своего «понтиака», откуда он вытаскивал запасное колесо. То, что случилось дальше, подняло настроение сыщика ровно настолько, чтобы считать утро сносным. Когда Мудроу поравнялся с ним, Анджело, обкурившийся до чертиков, поднял глаза и узнал сержанта.

— Так, так, — сказал он с вершины своего блаженства. — Это кто же к нам приехал? Первая сволочь Нижнего Ист-Сайда?

Мудроу на секунду остановился, чтобы обдумать ситуацию. Во-первых, от вербовки Бауманна уже придется отказаться, потому как о том, что Мудроу здесь и для того именно, чтобы допросить Бауманна (а он мог оказаться в Бреттлборо только по одной причине), Анджело растрезвонит повсюду, и Бауманн потеряет какое-либо доверие в преступных кругах. Во-вторых, Мудроу понимал, что в Бреттлборо он не полицейский, а частное лицо и подчиняется законам наравне с остальными гражданами. Однако он повернулся так, чтобы оказаться лицом к лицу с обкуренным Анджело Паризи, и улыбка его ничего хорошего не предвещала.

— Эй, — вскричал Анджело, сообразив, что совершил ошибку. — Ты не можешь ничего мне сделать. Мы не в Нью-Йорке.

Не без удовольствия Мудроу двинул Анджело в грудь, и тот рухнул на свой «понтиак». При этом Анджело, у которого хватило ума не сопротивляться, выставил вперед руки, пытаясь защититься.

— Что ты мне сделаешь? Что ты мне сделаешь? — Единственное, что он мог, — повторять и повторять эту фразу.

— Полезай в багажник, Анджело.

— Что?

— Полезай в багажник. — Голос Мудроу был исполнен спокойствия, словно он предлагал своему собеседнику единственно правильное решение.

— Не полезу я ни в какой багажник.

Мудроу еще раз ударил Анджело в грудь, и Анджело снова завалился на «понтиак».

— Полезай в багажник.

Медленно, словно ведомый какой-то таинственной силой, Анджело Паризи подошел к багажнику. Мудроу следовал за ним. В багажнике лежала монтировка, и Анджело уже чувствовал ее приятный холодок в руке, но услышал за спиной смешок полицейского, и тогда он, как и Пако Бакили в больнице, от своего бессилия заплакал и полез в багажник.