Взмах ножа

— Мы оба не годимся для свадьбы. Это глупо. Мы были бы похожи на старых клоунов.

Опять наступила тишина — слышен был только шорох шин по асфальту.

— А что, если я скажу, что люблю тебя, — произнес Мудроу.

Рита, лаская, прикусила его ухо.

— Мы с тобой слишком стары.

— Да, немолоды. Давай сделаем так, я привезу свои вещи, и мы попробуем пожить вместе пару недель.

— А что потом?

— Кто его знает. — Мудроу приглушил голос. — Может, махнем в Голландию. За тюльпанами.

— Скорее уж на Нептун, — сказала Рита. — За атмосферой.

Утром во вторник Мудроу поехал на работу, а Рита отправилась в банк — положить выигрыш на свой счет. В полдень, как опытная официантка, знающая, что это время — самое горячее, она заглянула в бар «Килларни Харп» на Хьюстон-стрит и встретила Рамона Иглесиа, уволившего ее накануне. Завидев ее, он расплылся в улыбке, от прежнего его недовольства не осталось и тени, и они провели за чашкой кофе целый час, обсуждая последние сплетни. Рамон завел новую подружку, но она до сих пор встречалась со своим прежним любовником, хотя Ирма клялась, что они больше не спят вместе.

— Но я же знаю, что она к нему ходила. — Раздражение распирало Рамона. — Мой друг сказал мне, что она пробыла там два часа. Что может делать женщина в квартире мужчины два часа? Если она не отдается ему, зачем мужчине такая женщина? Два часа!

Рита смотрела на него, пытаясь угадать, каких слов он от нее ждет. Она решила, что Рамон влюблен в Ирму, и она попыталась приободрить его.

— Разве ты ложишься в постель с каждой женщиной, которая появляется в твоем доме?

— Ну, хотя бы пытаюсь. — Он с вызовом посмотрел на нее, подобрав второй подбородок. — Кроме того, — он победно поднял палец, — они были любовниками три года. Он бы не запирался с ней на два часа, если бы знал, что ничего не получит.

— Может быть, там был еще кто-нибудь. Ты спрашивал ее?

Рамон просто негодовал:

— Мой друг сказал, что они были одни.

— А что, твой друг был там? Не спеши с выводами. Ты даже не поговорил с бедной девушкой. Дай ей шанс. Впрочем, я сама собираюсь разрешить Стенли переехать ко мне.

Рамон повеселел сразу и заметно. Он протянул руку и сжал ее пальцы.

— Рад слышать. Ты слишком красива, чтобы жить одной. — Он оглянулся по сторонам — официантки, как обычно в это время, были по горло заняты работой. — Эй, девочки. — Он пытался перекричать шум в зале. — Эй, Луиза, Роза, Кэти. Идите сюда.

Когда они подошли, Рамон ошеломил новостью, рассказал о том, как повезло Рите. Да она и сама это понимала. Подруги обнимали ее. Все они принадлежали к ветеранам той войны, что шла постоянно между мужчинами и женщинами. Кэти и Роза побывали замужем, обе неудачно, а Луиза развелась пять лет назад, и последующие ее романы тоже не принесли ей счастья. Все они считали, что любая перемена — к лучшему. Но, в общем-то, их мнение не особенно волновало Риту — она и так знала, что ее здесь любят. Потом она рассказала о том, как ей повезло в казино в Атлантик-Сити, и они рты раскрыли от изумления и зависти. Мужчины в их жизни были величиной переменной, но долларов не хватало всегда.

— Что ты будешь делать с такими деньгами? — спросила Луиза.

— Я положила их сегодня в банк и думаю устроить по такому поводу вечеринку в субботу после закрытия. Конечно, если меня снова возьмут на работу. — Она взглянула на Рамона.

— Her вопросов, — сказал он. — Я уже посылал за тобой. Но теперь мне придется осторожничать. На тебя уже голос не повысишь. Признаться, я даже думал, что ты пришлешь ко мне своего разбираться. А ведь он самый здоровый малый из всех полицейских, которых мне приходилось знать.

На следующий день после взрыва в квартале Вагнера Мудроу вернулся на работу. В детали события он вникать не стал, надо было заняться операцией внедрения, над которой они с коллегами работали уже три месяца. Он сидел за своим столом в кабинете следователей, хотя обычно этого избегал, и не потому что ему были неприятны сослуживцы, а из-за шума: полицейские что-то кричали друг другу через комнату, возмущались задержанные, а заявители, многие явно не в себе, громко доказывали свою правоту всем вокруг, но больше всего его раздражали бесконечные звонки.

Все утро он провел в участке, разговаривая по телефону. Другие детективы, занимавшиеся тем же делом, время от времени подходили к нему. Они пытались найти информатора, который мог бы свести их с итальянским мафиози Анджело Джирарди, но после тщательного анализа и длительных согласований отказались от варианта, который предусматривал внедрение в банду полицейского из другого участка, понимая, что новичку потребуются месяцы на то, чтобы войти в доверие.

В полдень Мудроу поднялся с места.

— Хватит, — объявил он. — Я пошел обедать, заодно выясню, взяли Риту на работу или… Вернусь через час. — Он собрал бумаги со стола, вышел в коридор, натянул пальто и уже был на полпути к выходу, когда дежурный заметил его сквозь свои бифокальные очки.

— Эй, Стенли! — Он с трудом одолевал шум, доносившийся из кабинета следователей. — Тебя хотел видеть капитан.

— Какого черта, Гарри. Ты что, не мог сказать это, когда я одевался?

Обиженный Гарри чихнул и снова погрузился в свои бумаги.

Мудроу снял пальто и пошел к шефу. Он открыл дверь, как делал это тысячи раз, но сейчас голос капитана остановил его на пороге.

— Может быть, сначала следует постучать, сержант? — В голосе Эпштейна была строгость.

В кабинете Мудроу застал агентов Хиггинс и Бредли, а также начальника управления Шона Флинна, ирландца, полицейского в четвертом поколении. Он чуть не поперхнулся, вообразив, каково старому ненавистнику федералов Флинну в компании двух агентов ФБР в помещении участка. Но не подал виду и тут же шагнул назад, сообразив, что Эпштейн разыгрывает маленький спектакль, а лишние неприятности ни к чему.

— Да ладно, — сказал Эпштейн, дав понять интонацией, что он всего лишь исполняет навязанную обстоятельствами роль. — Вы уже вошли, так что присаживайтесь.

Мудроу подчинился и сел напротив Хиггинс и Бредли.

— Это старший инспектор Флинн, — сказал Эпштейн.

Старший инспектор кивнул.

— Мы знакомы, — сказал он сухо. — Я имел честь выразить сержанту благодарность полгода назад. За отвагу на пожаре, если не ошибаюсь.

— Как поживаете, инспектор? — Мудроу был само почтение.

— Все в порядке, сержант, благодаря Всевышнему.

— Ну, — прервал их Бредли. Он знал, что весь этот диалог только для того, чтобы досадить ему. Выражение цеховой солидарности. — У нас мало времени. Приступим к делу. — Он обратился к Мудроу: — Во-первых, нам хотелось бы узнать о Чедвике. Вы уже можете арестовать подозреваемых?

Мудроу искоса взглянул на Эпштейна, тот как бы кивнул в знак согласия, и тогда он заявил:

— Дело закрыто. Следствие в тупике. Ничего интересного.

— А неинтересного? — спросил Бредли. Ироничность улыбки откровенно соперничала с элегантностью его галстука с булавкой.

— Ты что, собираешься отделать меня как следует? — Мудроу приподнялся со стула.

— Минуту. — Флинн поспешил охладить страсти. — Пока я здесь, ради Христа, Святой Девы и остальных святых, обойдемся без этих выражений. Мы собрались для того, чтобы обсудить ход следствия. Этим и займемся.

Мудроу, вспомнив, что Флинн является президентом Общества святых имен, виновато опустил голову.

— Простите, инспектор. Продолжайте, агент Бредли, а я попытаюсь ответить. Тогда, в Куинсе, у меня было впечатление, что это дело вас не заинтересовало.

Леонора Хиггинс поспешила вмешаться.

— Сержант Мудроу, — начала она. — Теперь мы полагаем, что есть некая вероятность того, что убийцы Рональда Чедвика действуют сейчас под вывеской «Американской красной армии». Это маловероятно, но возможно.

— Почему? — спросил Мудроу.

И в этот самый момент чутье, то самое, о котором говорил Мудроу, подсказало Леоноре, что, будь у Мудроу желание — а оно наверняка есть, — он смог бы найти убийцу Чедвика.

— Что изменилось? Две недели назад никакой связи между этими событиями не было.

Бредли, рассердившись, наклонился к нему:

— Мы допускаем, что вы не успели нам что-то рассказать, то есть, когда мы беседовали в тот раз, вы что-то запамятовали. И теперь могли бы припомнить.

Мудроу с таким возмущением взглянул на агента, что Флинну пришлось разряжать обстановку:

— Поймите, сержант, я вас ни в чем не обвиняю, но сейчас у нас нет времени для учебных боев. Вам известно что-нибудь такое, что вы не упомянули в своем рапорте?

Мудроу смотрел в пол, пытаясь принять решение. Затем посмотрел Флинну в глаза.

— Инспектор, я не знаю, что заставило этих агентов оторваться от своих компьютеров, но Чедвик здесь ни при чем. Если вы мне не верите, я ознакомлю вас с материалами дела, и решайте сами. Во-первых, Чедвик убит, и у него похищена неопределенная сумма денег. Один из его ближайших помощников, парнишка, предположительно сообщник в этом деле, исчезает, а позже его тело обнаруживается в подвале на Клинтон-стрит. Вскрытие показывает, что он был убит до того, как не стало Чедвика. И наконец, лучший друг этого паренька, один из тех двадцати трех человек, — которых я собирался допросить, исчезает. Этот ли парень подставил Чедвика? Или же его лучший друг по кличке Зорба убил и Чедвика, и его самого? Насколько правдоподобен этот вариант? Какова ставка? Двадцать против одного? Тридцать против одного? И если это так, велика ли вероятность того, что он все еще в Нью-Йорке и работает на «Американскую красную армию»? Не больше, чем тридцать против одного. Вы хотите, чтобы я его нашел? Сделаю, что смогу, но меня бесит от того, что, когда я докладывал обо всем этом агенту Хиггинс, она рассмеялась мне в лицо, а теперь приходит в участок и обвиняет меня в том, что я утаил информацию. Это пощечина всему управлению.

Инспектор Флинн угрюмо посматривал на обоих агентов. Они привели его сюда, чтобы разобраться в этой истории, не располагая никакими доказательствами. Сержант превосходно потрудился — расследование проведено тщательно и профессионально. Флинн давно работал в полиции и насквозь видел всех этих федеральных агентов, убежденных, что люди из управления должны все время быть при них на побегушках.

— Агент Бредли, — сказал он отрывисто, — я полагаю, что сержант отлично справился с работой, не так ли? И я уверен, что у нас нет оснований сомневаться в том, что дело надо закрывать. Теперь, если больше вопросов нет, разрешите откланяться.

Бредли, даже не взглянув на Леонору Хиггинс, пробурчал недовольно:

— Может быть, сержант расскажет нам о данных, полученных при допросах в ходе следствия?

— Кажется, — Флинн решил опередить Мудроу, — сержант ясно сказал, что вы располагаете информацией в полном объеме.

— Тогда вопросов больше нет, — сказал Бредли, поворачиваясь к Леоноре. — А у вас, агент Хиггинс?

Леонора не ответила, но заметила, как Мудроу, перехватив ее взгляд, подмигнул и постучал пальцем по виску, и тогда только поняла, какую ошибку они сделали, когда вначале отказались сотрудничать с Мудроу.

Глава 10

«АМЕРИКАНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ» снова в действии. В воскресенье «АМЕРИКАНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ» взорвала противопехотную бомбу в жилом квартале Роберта Вагнера, убив двух СИОНИСТСКИХ ПСОВ. Это наше последнее предупреждение. Могли погибнуть многие, но «АМЕРИКАНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ» решила спасти жизни своих чернокожих и латиноамериканских БРАТЬЕВ И СЕСТЕР. СИОНИСТЫ должны покинуть Южный Ливан. СВОБОДУ всем политическим заключенным. Наши намерения СЕРЬЕЗНЫ. «АМЕРИКАНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ» будет действовать и дальше, и эффективность этих действий будет нарастать. «АМЕРИКАНСКАЯ КРАСНАЯ АРМИЯ» требует отменить сокращение бюджетных ассигнований в сферу здравоохранения и социальную сферу. Мы требуем равных прав для наших чернокожих и латиноамериканских БРАТЬЕВ И СЕСТЕР. ЧЕРНОКОЖЕЕ НАСЕЛЕНИЕ должно править всей Африкой. СМЕРТЬ ФАШИСТСКО-ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИМ СВИНЬЯМ. ВСЯ ВЛАСТЬ НАРОДУ.

Джонни Катанос вел фургон по бульвару Вернон в Куинсе, слушая Музафера, который зачитывал их последнее заявление для прессы. Это обращение, как и первое, писала Эффи, но Музафер читал так, словно это было его собственное сочинение, и теперь он ждал, что скажет Джонни.

— Отлично, — сказал грек, — ничего конкретного.

— Так и надо.

— Я знаю, но здесь еще и стиль отсутствует, этого добиться не так просто.

— В данном случае, уж если у нас ничего не вышло, это и есть то самое, что нужно.

Музафер до сих пор был огорчен неудачей в Вильямсбурге. Они могли, конечно, взорвать радиоуправляемое устройство, но тогда кому-то пришлось бы стоять недалеко от места взрыва. В таком небольшом районе, как Бруклин, это было бы слишком рискованно, а Музафер рисковать не хотел. Теперь он пожинал плоды своей осторожности. Он надеялся уничтожить половину нью-йоркских политиков, а убил двух никому не известных патрульных. Нью-Йорк не поставить на колени, отправив на тот свет пару полицейских в Бруклине. Казалось бы, теперь Джонни мог закиснуть и что-то такое придумать, чтобы действовать самому. Однако Джонни, который настаивал на использовании радиоуправляемой бомбы в работе и на том, что он лично приведет ее в действие, не закис и не разозлился. Теперь он знал, что в следующий раз, что бы они ни предприняли, он будет на месте и увидит все собственными глазами. И Музафер подготовится более тщательно. Он обязан добиться того, чтобы с «Американской красной армией» считались.

— Слушай, — сказал Джонни, положив руку Музаферу на плечо, — не вижу оснований для большого огорчения по поводу Вильямсбурга. Понятно, мы хотели наделать побольше шума, но не сомневайся, что в следующий раз все пройдет нормально.

— Да, — сказал Музафер рассеянно, — в следующий раз.

— Взрыв-то был мощнейший. Так что не будем огорчаться и преуменьшать результаты. Все случилось так, как и говорила Джейн. Дом в куски разнесло.

Джонни сжал плечо Музафера, вполне по-братски, но позволил себе погладить его по шее большим пальцем. Он заметил, что Музафер задрожал и прикоснулся рукой к этому месту.

— В общем, у меня есть идея.

— Скажи еще, грандиозная идея, — рассмеялся Музафер. — Надеюсь, это будет посерьезнее. Мы провели три крупные акции, а убили всего троих.

— Да нам еще повезло, что эти легавые оказались рядом с грузовиком в момент взрыва. Еще десять секунд, и нам пришлось бы довольствоваться грудой битого стекла с кирпичом вперемешку.

Они остановились на красный свет. Джонни потянулся, напрягая мускулы на руках, и подождал, пока Музафер на него посмотрит. Вся эта затея, эта сексуальная игра намеками — которые, как ему казалось, хотя он и не был уверен в этом, Музафер понимал — увлекала его не меньше, чем сами теракты. Это была своего рода премия за службу в «Красной армии».

Во время тренировок в Ливии он был очень занят, многое его интересовало, особенно все, что было связано со взрывчаткой скучать не приходилось. И только по приезде в Нью-Йорк, когда началась подготовка к операции, он понял, сколько времени в жизни террориста занимает ожидание. Музафер настоял на том, чтобы они вели абсолютно нормальную жизнь — уходили из дома каждое утро в одно и то же время, возвращались ранним вечером, смотрели телевизор. Им даже не разрешалось носить оружие.

Неудивительно, что Джонни, который понимал, что скука может быть такой же разрушительной, как и внутренние раздоры, решил проверить, насколько действенно его влияние на араба. Ведь если ему удастся обольстить Музафера, он сумеет контролировать всю деятельность «Армии», приобретая те полезные связи, которыми обладает Музафер. Он неожиданно вспомнил юность, которая прошла в Брукширском интернате для беспризорных детей, не совершавших преступлений столь серьезных, чтобы посадить их в настоящую тюрьму. Музафер постоянно возвращался к своему детству, к лагерям беженцев, к трудностям и лишениям, но Джонни знал, что, если бы Музафер оказался в таком месте, как Брукширский интернат, его заставили бы носить парик и красить губы, прежде чем пустить по кругу.

Красный свет погас, Джонни бросил взгляд на Музафера, с удовольствием отметив, что Музафер не сводит глаз с его вен на руке. Он медленно сжал руль, чтобы мускулы напряглись еще больше. В Брукшире его дразнили «скелетом», потому что, как ему говорили, в нем было меньше жира, чем у черных.

Остаток пути они промолчали, пока не остановились у въезда в большой двор, обнесенный забором, с небольшим домиком в глубине. На домике висела вывеска: «СНАБЖЕНИЕ ВОДОРОДОМ».

Весь двор был уставлен желтыми и зелеными банками.

— Когда я вышел из тюрьмы, — пояснил Джонни, — то устроился работать учеником сварщика и научился пользоваться сварочным аппаратом. Эти зеленые баки наполнены водородом, а желтые ацетиленом. Если их соединить, пламя, которое вспыхнет при этом, способно резать сталь. Таким баком, когда он переполнен, можно взорвать несколько зданий, но сам он никогда не взорвется, потому что толщина его стенки дюйм, а вещества становятся взрывчатыми, только соединяясь. Но если мы создадим необычные условия, например, установим дополнительную взрывчатку, чтобы пробить баки, то получится тройной эффект — взрыв, пожар и шрапнель. Тройной — за ту же цену.

Музафер покачал головой. Высота этих баков была метра полтора, не меньше.

— Мне кажется, они слишком тяжелые. Как мы их спрячем?

— Видишь грузовики? — Джонни повернулся к Музаферу. — Как ты думаешь, их перевозят с места на место? Такие баки есть на каждой бензозаправке, на каждой стройке. Я сегодня просмотрел справочник — только в Куинсе шестнадцать поставщиков водорода. Наверняка у каждой фирмы есть постоянные покупатели и, значит, постоянные маршруты у грузовиков. День в Бронксе, день в Бруклине, день в Куинсе, день в Манхэттене. Нужно только выбрать нужный нам грузовик в нужном месте и в нужное время.

В седьмом полицейском участке капитан Алан Эпштейн был богом. Неким центром, вокруг которого все вращалось. Указания из его кабинета доходили до каждого уголка в участке, направлялись всем полицейским, от лейтенанта до патрульного, каждому служащему: поступали к преступникам в камерах, надсмотрщикам, секретарям. Первое время он рассматривал себя как звено той цепи, которая начиналась в штаб-квартире полицейского управления и тянулась в участки всех пяти округов. Но несколько лет спустя он был удельным князем в окружении феодалов. Он клялся на верность начальству, но не сомневался в том, что его миссия состоит прежде всего в защите своего района, Нижнего Ист-Сайда, от врагов внешних и внутренних.

Наконец любое вмешательство в жизнь его участка стало восприниматься с подозрением, если не сказать — враждебно. Даже официальные директивы подвергались анализу, и те, что, по его мнению, были необязательными, практически игнорировались, хотя и красовались на стенде.

Но никакие приказы даже приблизительно нельзя было сравнивать с личным визитом высших чинов, и капитан Эпштейн реагировал на приход инспектора Флинна и двух федеральных агентов, как если бы он был отцом и заметил бешеного пса в песочнице, где играют его дети. Следующие два дня он мучился, разрываясь между яростью по поводу того, что кто-то смог усомниться в его способности управлять участком, и подозрением, что Мудроу и в самом деле скрыл информацию. В конце концов победила все-таки вторая версия, и Эпштейн вызвал Мудроу к себе.

— Сержант, — начал он.