Советы по домоводству для наемного убийцы

— И вовсе не исландской, — возражает ей дочь, энергично моргая.

— То есть как? Трастер? — Сикридер преисполнена изумления. — Наша самая что ни на есть коренная птица. У нас даже есть стихи о ней.

— Есть, но это, мама, еще не значит, что она исландская. Она прилетает сюда на лето, а большую часть года живет во Франции или в Испании. Разве это не делает ее скорее испанской, чем исландской?

— Испанской? Как ты можешь такое говорить? Трастер — самая исландская из всех исландских птиц.

— Большую часть времени она проводит в Испании.

— Но… но ее птенцы рождаются в Исландии. Они исландские граждане… а значит, и она… Она тоже родилась в Исландии!

— Исландские граждане? Ты рассуждаешь как расистка, — парирует Ганхолдер.

Трудно сказать, поняли ли ее родители слово, которое она произнесла с презрительностью черной стервы. Ее мать закрывает глаза и поджимает губы, а отец встает из-за стола и направляется к книжной полке, на которой стоит от силы пять книг. Сикридер, пытаясь сгладить ситуацию, поворачивается к Френдли:

— Я не знаю, как вы называете эту птичку по-английски, но…

— Красноплечий черный трупиал, — сообщает ей муж, отрываясь от худосочного словарика.

Поблагодарив его, она поясняет мне, что красноплечий черный трупиал — это перелетная птица. Ганхолдер закатывает глаза, а Трастер сидит как истукан или глухонемой матрос, которого они утром подобрали на берегу. Его девственные щеки слегка порозовели, словно он пытается облегчить мне задачу (понять, как выглядит красноплечий черный трупиал).

— Перелетная птица — я правильно сказала? — продолжает Сикридер, снова обращаясь ко мне. — Как вы называете птицу, которая живет в разных…

— Даже не знаю. Мигрирующая?

Ганхолдер встревает с мрачным сарказмом:

— Иммиграционная птица.

Мы едим молча. Трастер все доел, и на мгновение наши взгляды пересекаются. Бедняга. Когда его родители нас знакомили, они сказали, что он „in love“[29]. Прозвучало странновато, как будто речь шла об умственно отсталом.

— Вот как? И кто же эта счастливица? — спросил я.

— Да, ей повезло. И нам тоже, — последовал ответ.

Должен признаться, что я весь день с нетерпением ждал это дурацкое Евровидение. Целых шесть лет у меня не было возможности посмотреть программу, которая спасла мне жизнь. Мы все усаживаемся на большом угловом диване, и Гудмундур включает свой ЖК-телевизор. Живая трансляция из греческих Афин со своей наэлектризованной атмосферой мало чем отличается от мегамессы популярного телепроповедника: после каждой песни десять тысяч человек разражаются воплями восторга. За исключением исландского номера. Выступление раздолбайки, одетой как последняя шлюха, зал встречает дружным улюлюканьем. Сама песня вроде ничего, но холодное, высокомерное поведение исполнительницы грекам явно не понравилось. Чем-то она мне напомнила сидящую рядом Ганхолдер. Я бросаю взгляд на хозяев. Из всех светских действ последнее должно было им показаться наименее богоугодным. У певички, настоящей оторвы с ухмылочкой ведьмы, был такой вид, словно она минуту назад переспала с продюсером этого шоу. Гудмундур отвечает мне кислой улыбкой члена национальной делегации, только что ставшего свидетелем того, как его премьер-министр во время выступления на Ассамблее ООН помочился на высокую трибуну.

— Блин, — фыркает Ганхолдер. — Эта певичка… Она же просто издевается над всей этой херней.

Последнее словцо прозвучало в тишине гостиной так, будто кто-то громко пернул. Папаша деликатно напоминает ей, что подобные слова недопустимы в его доме, и даже Токсич слегка вздрагивает, вспоминая, как „эта херня“ когда-то спасла ему жизнь.

Перед нами проходит еще с десяток исполнителей, многие из которых попадают в категорию „славянское техно“ или, как мы говорим, „технославянка“, и вот, наконец, приходит черед Хорватии. Доброй старой Хорватии. Томо Токсич готов выпрыгнуть из штанов: на сцену выходит национальная богиня, Северина. Неподражаемая Северина Вучкович. Самая красивая девушка на свете для всех парней Сплита. Она была всего на четыре года старше меня, но я даже мечтать о ней не смел. Однажды я увидел, как она идет по улице Мармонтова вместе со своей матерью, и у меня бешено заколотилось сердце. Я был так в нее влюблен, что оно посвящало ей каждый пятый удар. Она и сейчас кажется мне самой красивой девушкой на свете, хоть я не видел ее много лет. С тех пор, как в интернет попала ее эротическая видеозапись, от которой каждый хорват писал кипятком. Сейчас на ней красное платье в пол с фронтальным разрезом, демонстрирующим ее потрясающие длинные ноги. Помогает ей зажигательный фолк-бэнд. „Jer još trava nija nikla“. Ностальгия пробирает меня до печенок. Просто жуть. „Tamo gdje je stala moja štikla“[30]. О, это выше моих сил. Ее танец вызывает во мне бурю эмоций. Это все равно что увидеть любовную прелюдию родителей, предшествующую твоему зачатию, то, что определило твое существование на этой земле.

А вот и ностальгическая эрекция.

Где-то в глубине души зародилось желание поплакать, но окаменевшим слезам пролиться не дано. Пора уже выпускать виагру для слезных желез. Остается надеяться, что никто не заметил моих страдальческих глаз, кривящихся губ и отчаянно салютующего парня. Это мой родной край. Это мой язык. Это девушка-мечта моего детства… Бедный изгнанник получает удар, по силе сравнимый с наездом нью-йоркского фургона, набитого таблоидами с Тони, мать его, Данзой[31] на обложке. Ох. Мо]a voljena domovina…[32]

Я ловлю на себе удивленные взгляды. Наверно, я сейчас похож на потерявшегося щенка. Надо им что-то сказать.

— Вспомнилась… — выдавливаю я изо рта, превратившегося в подкову, — Югославия.

Они снова поворачиваются к экрану в раздумьях о священнике с разбитым сердцем. А Северина продолжает стенать: „Moja štikla! Moja štikla!“ Что значит „Мои каблучки! Мои каблучки!“ Вдруг зазвонил дверной колокольчик. В моих ушах он отдается как удар церковного колокола. Гудмундур идет открывать. Я слышу голоса двух мужчин.

Для меня это сигнал к действию. Извинившись, я встаю и делаю вид, будто иду в уборную, а сам направляюсь к заднему выходу. Я открываю дверь на веранду и на мгновение цепенею, чувствуя на лице ледяной холод светлой весенней ночи и примиряясь с мыслью, что я в одних тонких носках. За моей спиной Северина все еще разоряется по поводу своих каблучков. Будем считать, что они заменили мне ботинки, говорю я себе и, выйдя на холодную веранду, быстро прикрываю за собой дверь. А дальше пастор припускает так, что только пятки сверкают, — через один сад, через другой…

Глава 11. Тадеуш

Бежать по исландскому асфальту в тонких американских носках — это, скажу я вам, испытание для хорватских ног. Но не буду роптать. Кажется, я уже упоминал, что по профессии я киллер, а не священник.

Холод погоняет меня, как кнут, и я мчусь по улице, все дальше углубляясь в предместье, застроенное маленькими особнячками. По счастью, никто меня не видит. Все взгляды обращены к Северине на каблучках. Высокие каблуки — это женский пьедестал. Девушка на каблуках — объект для поклонения. Если на то пошло, о женщине можно судить по каблуку. Чем она женственнее, тем выше каблук; чем более оголтелая феминистка, тем он ниже. У Северины все каблуки могут потягаться с самым длинным стволом хорошего пистолета. Один наш общий друг утверждал, что он провел с ней ночь на отцовской яхте, стоявшей на приколе. „До самого рассвета поднимали волну“. Мы ему не поверили, но и уличить во лжи тоже не могли. Так или иначе, на этой истории он выстроил себе репутацию и в конце концов оказался в гребаном парламенте. Каждый раз, когда его физиономия появляется на экране, моя рука сама тянется к пистолету.

Патрульных машин не видно. Спецназовцы или секретные агенты в вязаных шапочках через живые изгороди не прыгают. Кажется, те двое разговаривали с Гудмундуром по-исландски. Местная полиция у наших федералов на коротком поводке. Все маленькие нации лижут задницу Соединенным Штатам. Каждый мечтает о „голливудской пятиминутке“. Интересно, ради иранского ФБР стала бы здешняя полиция расшибаться в лепешку?

На следующем перекрестке, заприметив пустую яркую машину у обочины, я сворачиваю направо. Это развозной фургон пиццы „Домино“. Мотор работает. Я прячусь за бампером. Мальчик-посыльный, стоя на крыльце соседнего дома, спиной ко мне, вручает горячие куски не менее горячей курочке с обнаженными плечами, девушке шестого дня. Я запрыгиваю в фургон с противоположной стороны и ударяю по газам. В зеркальце заднего вида я вижу, как посыльный выбегает на улицу и прощально машет мне вслед. Исландцы — народ вежливый.

Петляя по пустым улицам, я лихорадочно соображаю. Далеко отсюда уезжать нельзя. Фургон доставки пиццы — это как колокольчики на шее у быка. Явор нам часто повторял:

— Если вам надо спрятаться, прячьтесь в логове врага. Это единственное место, где он не станет вас искать.

При каждом особнячке есть гараж на две машины, причем ненамного меньше дома. И перед каждым стоит огромный внедорожник и второй поменьше. Его и ее. Мощный „форд“-фургон и рядом „порше кайенн“. Эти ребята содержат свои транспортные средства, как бедуины верблюдов. Машины с иголочки, крыши сияют в белой ночи. Характерно, что эту красоту никогда не ставят в гараж, как мне вчера объяснили мои хозяева. Гараж строится исключительно как гробница для золотых тельцов — с виду, по большей части, черных, — стоящих снаружи. По словам Гудмундура, его сосед каждую вторую неделю полирует свой „лексус“. А в первую, надо думать, занимается с ним любовью. Многие из внедорожников с наворотами, выхлопная труба поднята повыше, на колесах огромные покрышки.

Перед одним домом, точнее, перед большим гаражом машин не видно. Я проезжаю мимо него и еще пяти особняков, останавливаюсь, выскакиваю из фургона, запираю дверь, а ключи выбрасываю в соседний сад. После чего бегу назад в пустой, судя по всему, дом. (Видели бы вы это зрелище в замедленной съемке: щекастый священник бежит в носках по тротуару, как игроман, опаздывающий купить лотерейный билет.) Окна темные. Во всяком случае, света не видно. Но когда ночью светло, как на выпускном балу в преисподней, поди пойми. Короткая дорожка, три ступеньки крыльца. Звоню в дверь. Далекий собачий лай. Выждав порядочно на этой холодине, чтобы перевести дыхание, я звоню повторно. Дверной звонок как будто соединен с псиной, находящейся квартала за два отсюда. А в остальном — полнейшая тишина. Все жители округи прилипли к своим телевизорам. Даже деревья застыли от возбуждения. Интересно, Северина победит?

Где-то неподалеку нарисовался автомобиль. Вот-вот начнется ФБ-ор. Я достаю нож и открываю замок. Лающая псина, оказывается, в доме. Я влезаю в чьи-то тапочки и делаю обход своих новых владений. Двести квадратных метров для вполне себе квадратных жильцов. Нерабочий камин, все те же мощные лунные ландшафты в массивных золотых рамах. Несколько грузных диванов и тренажер „беговая дорожка“. Псина, похоже, заперта в подвале. Я отыскиваю лестницу, ведущую вниз, а дальше уши сами приводят меня в бельевую. Там я и обнаруживаю миниатюрную тявкающую машину. При виде меня с ней случается форменная истерика, остановить которую удается, лишь свернув ей шею. Что так же просто, как отломить куриную ножку в ресторане „Кентакки фрайд чикен“. Этих лохматых собачонок мы в Сплите называли „париками на лапках“.

На бельевой веревке висят дурацкие штаны, вульгарная рубашка и свежевыстиранные мужские трусы. Преподобный раздевается догола и дарит свой воротничок собачке. Покойник — покойнице. Я навсегда прощаюсь с отцом Френдли. После чего влезаю в штаны и рубашку и без долгих проволочек отправляюсь в гараж-без-машин, где нахожу банку с краской или что-то в этом роде. Открыв ее армейским ножом, я принимаюсь заляпывать белой краской лицо и одежду. Гениально. Я вхожу в раж. Мое сердечко перескакивает с „Болеро“ на босанову. Я забираю банку с краской в дом, по дороге прихватываю на кухне газеты и, расстелив их в прихожей — шестнадцать фотографий дешевой певички, представляющей Исландию, — ставлю на них открытую банку. На кухне я включаю радио, из которого Фил Коллинз стенает: „Всю жизнь я ждал минуты этой, Боже…“ Насчет данной минуты применительно к себе не скажу, но однажды, когда моя ганноверская девушка выбросила меня как пустой бумажный стаканчик в мусорное ведро, я вместе с Коллинзом стенал во весь голос. Классная песня для разрыва отношений.

Процедура закончена, лысина у меня вспотела, и тут раздается дверной звонок. Я выжидаю, но звонок повторяется. Причем звучит он так торжественно, словно кто-то напоминает хозяевам, что они должны получить деньги. Я открываю дверь. Мое сердечко ускоряется до ритма диско. На крыльце стоят двое полицейских. Черные куртки, белые каски.

— Халло, — произносят они на чистом исландском.

— Шхьелло, — говорю с утрированным славянским акцентом.

— Извините. Вы не говорите по-английски?

— Шьйес… малэнько.

— Христиан дома?

Так это христианский дом? Довольно странный вопрос для полицейских. А может, это не полицейские? Может, это священники, патрулирующие район?

— Шьйес, я думать, что христиан дома. Но я здесь не жить. — Мой неподражаемый английский новоиспеченного иммигранта должен произвести на них впечатление.

— Мы можем с ним поговорить?

— Шьим?

— Ну да. Мы хотим поговорить с Христианом.

Акцент у них покруче моего. Как у борца, сидящего на кокаине.

— А, я разумею. Нет, Христиан не дома сейчас. Нет-нет.

— А вы кто?

— Я Тадеуш.

— Поляк?

— Шьйес. Я здесь роблю. Христиан не дома. — Я шмыгаю носом в непросохшей белой краске.

— О'кей. Мы ищем лысого мужчину в одежде священника. Вы не видели, здесь никто не пробегал?

— Ньет. Звыняйте. Лысы свьященник?

— Да. Лысая голова и пасторская одежда. Очень опасный человек. Преступник. Мы его ищем.

— Свьященник-преступник? — переспрашиваю я, помня уроки Дикана: „Кто обращает внимание на дурака?“

— Да. Его разыскивают в Америке.

— В Америке есче много свьященник-преступник? — спрашиваю их с озабоченным видом.

Исландские копы, улыбнувшись в ответ, желают мне на прощание благополучно разделаться с покраской дома.

Глава 12 Мистер Маак

Я никогда не жил в таком большом доме. Он мне нравится, не скрою. Да здравствует изгнание. Покинув святой приют, я могу перевести дух. Мне уже не нужно по утрам растягивать рот в дурацкой улыбке и ходить по сияющему паркету, как Христос по воде. Сбросить с себя Френдли — это все равно что освободиться от шумной тощей подруги с техасским акцентом и нездоровым пристрастием к мобильникам.

Я провожу остаток субботнего вечера в одиночестве, наслаждаясь Евровидением-2006 на огромном плоском экране со стереозвуком. Я всегда ждал подсчета голосов с особым нетерпением. Трофей достается визжащим финнам в хеллоуинских костюмах. Босния и Герцеговина занимают третье место. Северина заканчивает конкурс на тринадцатом месте, набрав только пятьдесят шесть голосов исключительно за счет бывшей Югославии. Из них десять, сжалившись, подкинули нам сербы, которые запросто могли проголосовать елдой. Остальная Европа, похоже, даже не слыхала про эротическую видеозапись Северины. Если мы хотим еще раз выиграть этот блядский конкурс, нам надо создать побольше балканских государств.

Холодильник забит едой. Проголодавшийся киллер делает себе вечерний омлет. Съедаю я его в бильярдной на первом этаже, с выключенным светом, в стиле ЗНД. Моих новых хозяев зовут Кристиан Маак и Хелена Ингольфсдоттир. Они носят эти имена уже лет шестьдесят. Альбомные фотографии демонстрируют счастливую усатую парочку, улыбающуюся из всех мыслимых туристических точек, от Флориды до Словении. Они зарабатывают на жизнь путешествиями, не иначе. Кухонный календарь сообщает: март в Кении, апрель в Болгарии. Видимо, думая обо мне, Хелена обвела этот уикенд несколько раз: Лондон, Лондон, Лондон. В понедельник они должны вернуться.

После долгого насыщенного дня приятно растянуться на семейной кровати размером с боксерский ринг, где есть его угол и ее угол. Перчаток я не вижу, зато сразу выясняю, кто что читает: она — итальянскую поваренную книгу, он — „Коза ностру. Историю сицилийской мафии“. Опять эти долбаные тальянцы. А кто напишет хоть пару слов про честных, трудолюбивых парней из хорватской мафии? Где посвященные нам книги и фильмы, где наши пятнадцать минут славы? Твою мать. Какой-то урод на Безоружном Острове читает про макаронников. Я засыпаю на ее стороне, посвящая последние минуты бодрствования анализу моего положения. То еще положеньице. Что дальше? Убить хозяев по возвращении и протянуть несколько дней, пока в холодильнике не закончится еда? Или воспользоваться билетом, который Игорек купил для меня в аэропорту? Другие варианты не просматриваются.

Воскресенье я провожу дома, неспешно наслаждаясь роскошным завтраком и силясь прочесть статью с моей фотографией на последней странице газеты, которую вчера вечером почтальон подсунул под дверь. Начать с заголовка: „Mafíumorðingi á Íslandi?“[33] То есть „Мафия бла-бла-бла в Исландии“. Вопросительный знак выглядит обнадеживающе. В статье упоминаются отец Френдли и христианская телепередача Гудмундура, а также говорится несколько слов о нем. Так и вижу эту голову ламы на длинной волосатой шее и выпученные на репортера глаза: „Мы в шоке. Мы ни о чем не подозревали. Он был таким Френдли. Мы остались живы и считаем, что нам повезло“.

Игорь в статье не упоминается. Теперь он моя единственная надежда.

Я пытаюсь дозвониться до Муниты с домашнего телефона. Не самое благоразумное решение, знаю, но не могу удержаться. Я должен с ней поговорить. Я звоню ей на мобильный и на домашний. „Пожалуйста, оставьте свой массаж после сигнала“. В этот голос нельзя не влюбиться. Нежный, гладкий, ворсистый мир, засасывающий тебя, как мать-природа. Даже ее речевые ошибки — она, конечно, имела в виду месседж — сексуальны. Но трубку она не берет. И не перезванивает. Может, что-то случилось? Над ее семьей витает насильственная смерть.

Я ложусь в самую большую к востоку от Лас-Вегаса ванну, наполненную горячей водой, и позволяю пузырькам почти час обхаживать мой живот, а потом ловлю кайф от шатания по дому в чем мать родила, с холодным пивом в руке, наслаждаясь небывалым ощущением человека, выпавшего из поля зрения и просто из времени. Один в огромном пустом пространстве. Никто в некоем доме. Я не существую. Я невидимая сила, перемещающая зеленую баночку „Хайнекена“ из комнаты в комнату и потихоньку отсасывающая содержимое.

Вернувшись в ванную, я с неприятным удивлением ловлю в зеркале свое отражение. На мгновение мне кажется, что это отец Френдли. Я вспоминаю, как наши взгляды на секунду встретились в зеркале туалета в аэропорту Кеннеди. Сердце пропускает один удар. Мистер Френдли упрям, как жеребец, подсевший на стероиды. Не хочет уходить, хоть ты тресни. Взывает ко мне из могилы, точно старый брюзга, которому в гробу тесно. Он даже приснился мне прошлой ночью. Во время какого-то светского раута на открытом воздухе — длинные белые платья, высокие зеленые деревья — он подошел ко мне и поцеловал в лоб. Его губы показались мне мясистыми и теплыми. Как у чернокожего. А когда он отступил назад, я увидел, что он и в самом деле похож на старого доброго Луи Армстронга.

Я не догоняю. Шестьдесят шесть кабанов я завалил без всяких угрызений совести, а тут вдруг какой-то лысый священник, прибитый в сортире, ходит за мной, как умственно отсталая влюбленная девица. Может, он был не какой-нибудь святоша, а настоящий святой? Как Луи Армстронг.

Мой мозг, одурманенный пивом, бьется о черепушку, как кит о стенки слишком тесного аквариума, и мысли мои путаются. Я разглядываю себя в зеркале. Я ищу себя в зеркале. И не нахожу. Я вижу русскую матрешку с лицом американского телепроповедника. Внутри него — душка-маляр Тадеуш Боксевич. Внутри него — Игорь Ильич, занимающийся контрабандой оружия. Внутри него — киллер Токсич. Внутри него — только что сошедший с корабля эмигрант Том Бокшич. И наконец, внутри последнего — Чемпион, подросток Томо из города Сплита в Хорватии.

Вместо того чтобы впасть в депрессию по поводу количества и размеров всех моих „личин“, я добавляю еще одну деревянную матрешку: из дома выходит мистер Маак, преуспевающий бизнесмен из Мордобоя, Исландия. На мне долгополое бежевое зимнее пальто и темно-серая шляпа, вокруг шеи красный шарф. Туфли английские, от „Ллойда“. В довершение ко всему в руке я держу коричневый кожаный кейс, в котором лежат мои русские кроссовки и смена нижнего белья. Вид у меня, наверно, тот еще — этакий киллер-денди, направляющийся на ночной заказ.

Но я стараюсь выглядеть как бизнесмен: спина прямая, животик вперед. Успешный человек, совершающий победное шествие. Такому не надо перебирать ногами, он движим неуклонно растущими дивидендами от своих инвестиций. Иными словами, я медленно плыву по тротуару. В полном одиночестве. В стране, где нет пешеходов. Меня это слегка нервирует. Из каждой машины на меня устремлено хер знает сколько глаз. Они же никогда не видели пешехода. Это все равно что выйти перед заполненными трибунами HNK[34]. Но иного пути нет. Украсть автомобиль — это не в стиле мистера Маака, а взять такси — слишком рискованно.

Светло, как обычно. 22:33, а солнце все пылает на горизонте, как оранжевый фонарь над входом в китайский ресторан в Бруклине. Чудный, вообще говоря, вечер — полный штиль на море и стандартные десять градусов.

Черт подери. Я выражаюсь как британский джентльмен. Это шляпа на меня так подействовала.

Глава 13. Заказные убийства, Инкорпорейтед

Что-то не лежит у меня душа убивать чету Мааков. Ограничусь их собачкой. Кто я есть без своего рабочего инструмента, да и на кой мне эти пиздэмоции. Вешать на себя еще двоих Френдли? Я также пришел к выводу, что в этой ситуации Игорь для меня не выход.

Мне казалось, что моя ошибка, когда я представился исландскому таможеннику Игорем Ильичом, а не отцом Френдли, идиотским образом сыграла мне на руку, однако сейчас такой уверенности у меня нет. То, что мистер Френдли в тот вечер сел в самолет компании „Айслендэйр“, но так и не нарисовался в Исландии, не могло не вызвать подозрения в высоких кабинетах. А когда они идентифицировали Френдли в туалете аэропорта, то наверняка сделали простое умозаключение: убийца воспользовался авиабилетом жертвы. Потом они проверили список пассажиров и убедились, что среди невинных туристов, заядлых поклонников ледников, есть один подозрительный тип. А разговор с исландским таможенником должен был выявить Игоря как потенциального убийцу священника. Так что вылет из этой страны по русскому паспорту — не тот риск, на который я готов пойти. Мне не улыбается провести ближайшие тридцать лет, пережевывая грошовые тефтельки и слушая завывания Снуп Догга из соседней камеры. Мне подавай группу „Крид“. Лучше уж я останусь безымянным, безоружным и бесцельным анонимом в Стране Десяти Градусов Тепла.

Прогулка от Мордобоя до Рейкьявика растягивается почти на час. Мимо проезжает белая патрульная машина. Я держусь невозмутимо. Это как идти по натянутой проволоке. Полная концентрация внимания. На мгновение отвлекся — и полетел вниз. Прямо в руки федералов.

Я следую маршрутом, по которому Ганхолдер везла меня в день моего прилета. Я иду к ней. Сливочная блондинка — моя последняя надежда. Я не рискнул ей позвонить. Телефон наверняка на прослушке. Сомнительно, что меня встретят пирожными и воздушными шариками, но инстинкт балканского зверя почему-то подсказывает, что мне кое-что покажут, и не на дверь, как вы могли подумать.

Я прогуливаюсь по совершенно безлюдному тротуару вдоль улицы Миклабрёйт, по которой проносятся тридцать машин в минуту. Но вот и первый пешеход. Мне навстречу бежит седой тощий мужчина в мокрой от пота красной футболке. Лицо его искажено гримасой боли, как будто он пытается изобразить распятого Христа. Еще несколько лет, и бег трусцой запретят вместе с курением, вот увидите. В Нью-Йорке у меня было пять знакомых джоггеров. Четыре раза в неделю мы встречались в Центральном парке, чтобы поддерживать спортивную форму ради наших курочек. Через полгода я завязал, остальные же не смогли избавиться от этой вредной привычки. За три года у троих произошло полное истощение организма, причем один из них, каюсь, стал № 32 в моем списке — впрочем, за дело. Довольно грустная история. А вот еще двое умерли своей смертью от болезней, напрямую связанных с джоггингом.

Поравнявшись с замученным джоггером, я прикрываю лицо рукой и приподнимаю шляпу в качестве приветствия, как в каком-нибудь старом кино. Я должен быть настороже. В этой стране моя физиономия уже всем примелькалась. Сегодня в вечерних теленовостях показали мою фотографию — ту же, что ранее в газете: жуткая рожа, запечатленная в полицейском участке еще во времена, когда Токсич ошивался в Германии. Сейчас я выгляжу иначе — лысый, щекастый, — но опытный физиономист расколет меня на раз.

Когда я вхожу в старый город, солнце, кажется, готово уйти за горизонт, но при этом нет и намека на приближение сумерек. Светло, как ночью в морге. Здесь машины стоят неподвижно, припаркованные перед маленькими домиками, зато появились редкие прохожие, от которых мне следует держаться подальше. Попетляв немного, я наконец нахожу пуленепробиваемый особнячок Ганхолдер. Ее дома нет. С помощью швейцарского ножа я проникаю внутрь, никем не замеченный.

Со среды бардака стало еще больше. Как она может так жить? Даже бывалый пехотинец, прошедший через нашу войну, не продержался бы и трех дней в этом гадючнике. Так как все пепельницы забиты окурками, хозяйка пошла на крайние меры: на телевизор поставлена сковородка, куда бросаются бычки и стряхивается пепел. Все вокруг, от пола до мебели, покрыто женской одежкой, словно прошел цветной снегопад. Здесь и там этакими надгробиями в снегу стоят банки из-под пива, напоминающие о безвременно скончавшейся вечеринке. Спальня, обросшая грязным постельным бельем, встречает запахами тренировочного зала. Под ногами валяются два журнальчика. Один называется „В ступоре“, другой „Проблядь“. Ну, что я вам говорил? Святая чета произвела на свет шлюшку.

Я снимаю пальто, шляпу и шарф и принимаюсь за уборку. Сорок минут спустя жилье можно фотографировать в качестве иллюстрации к „Советам по домоводству для наемного убийцы“. Стоит мне рухнуть в кресло, обращенное к входной двери, как на пороге возникает Ганхолдер. Я быстро втягиваю живот. Она открывает рот в безмолвном крике, а затем прикрывает за собой дверь.

— Что вы тут делаете?

Если бы я был по-прежнему отцом Френдли, она бы спросила: „Какого хера вы тут делаете?“

Убийца выглядит привлекательнее, чем священник.

— Что здесь… Я не… Кто вы вообще такой?! И как вы проникли… А, так вот почему вы сумели тогда открыть дверь?

Она немного пьяна, и ее красота как бы не в фокусе. Только сейчас она замечает, как здесь чисто.

— Что? Мама приходила?

После еще нескольких вопросов, оставшихся без ответа, она берет сигарету и плюхается на диван.

— Кто вы такой? Как вас зовут? Что вы тут делаете? Вы правда укокошили священника? В аэропорту? Из-за чего?

В ее голосе слышится восхищение. В ее роскошных губах прячется улыбка. Я рассказываю ей про свою жизнь за вычетом шестидесяти семи убийств, про два года с Мунитой и ночь с Андро. Она курит, слушает и высматривает, куда сбросить пепел.

— Куда вы дели пепельницы? — спрашивает она.

— Одна стоит прямо перед вами.