Помоги проекту - поделись книгой:
— Э… Да. Точно. Юный Дэвид… паренек из Вены, штат Вирджиния. За каким чертом меня понесло в старушку Европу? Я… меня послали миссионером. Я ведь… В Америке я был уличным подростком… у нас говорят, мешком с дерьмом… самая настоящая шпана. Вместо того чтобы делать уроки, я грабил магазины и наяривал девок.
На лице Гудмундура застывает улыбка. Мне надо выбирать выражения.
— Правда, исключительно в миссионерской позе.
Бля. Это хмель. Еще зачем-то скалю зубы. Старушенция в первом ряду зажмуривается.
— Извините. Вот… вот вам история. Я… Однажды я вместе с двумя дружками грабанул местную церковь. Мы забрали подсвечники, потиры и все такое. Я уходил последним, так как уже тогда был, как сами изволите видеть, не худенький.
Я вижу, как Сикридер тихо посмеивается.
— Так вот, мои дружки выбежали на улицу, и вдруг церковь вся озарилась, и я услышал громовой голос: „Ты можешь унести все серебро, брат Иуда, но оно не спасет твою душу!“ Я не осмелился обернуться. На мгновение я застыл, а затем опрометью выбежал в темноту. Мне удалось убежать, но только не от этих слов. Они возвращались ко мне снова и снова. Может, потому, что я точно не знал, кто их… изрек. Голос был низкий… очень низкий мужской голос, и я решил, что это был сам Господь. „Но оно не спасет твою душу!“ Дни напролет эти слова жгли меня изнутри. В конце концов я вернулся в церковь с подсвечниками… и всем остальным. Я положил украденное на скамью и уже собирался убежать, когда снова услышал голос. Это был приходской священник. У нас состоялся большой разговор. А через полгода я уже проповедовал слово Божье на улицах Сараево. Вооруженный фонариком.
Я улыбаюсь. Моя история попала точно в цель. Отец Френдли был бы мною доволен.
— Аллилуйя! Слава в вышних. Аллилуйя! — восклицает мой исландский коллега. — Сразу вспоминается апостол Павел, святой Павел. Вы прошли через такое же испытание. Вы ослепли?
— Что?
— Вы тоже ослепли, когда вас осиял свет с неба?
— В… Вы хотите сказать, в церкви? О да. Совершенно. То есть совершенно ослеп. Почему я и остановился.
Опять передо мной лось. Открытый рот, сияющие глаза. Гудмундур глядит на меня так, словно я только что раздвинул воды Атлантики до самых Канарских островов, дабы его народ устремился туда на отдых. Он кладет мне на темя ладонь, как будто собирается окрестить, и его английский неожиданно поднимается на новую ступень:
— Благослови Господь вашу душу, брат. Аллилуйя и аминь. С нами живой Бог. Аллилуйя! Слава вам, отец Френдли, ибо вы помазанник Божий. Ваша душа спасена! — Он снимает ладонь с моего лысого черепа и обращается в камеру: — Слушайте же: история апостола Павла, глава девятая из Деяний апостолов… она повествует о Савле из рода Левитов, простом человеке из города Тарс, который был гонителем новой веры на службе Рима. И вот его послали в Дамаск, чтобы он сверзал христиан…
— Вязал, — спешит его поправить ваш покорный слуга, вдруг заделавшийся экспертом по Библии.
— …чтобы он вязал христиан и привел их в Иерусалим. Но когда он приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба, и он услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Савл спросил: кто ты? А голос сказал: Я Господь. И велел ему Господь не преследовать христиан, и Савл несколько дней ничего не видел, пока Господь не прислал к нему Ананию. И пришел Анания, чтобы он прозрел. И стал Савл Павлом. И вчерашний гонитель стал вторым человеком в Церкви Божьей на земле. Иисус был первым, а Павел вторым. Аллилуйя! Именно он написал значительную часть этой книги!
Гудмундур поднимает над головой Библию в черной обложке.
— Он написал значительную часть священной книги, этой книги книг, Слова Господня. Его душа была спасена. Он сделался святым. Аллилуйя!
— Аллилуйя! — вторю я ему. От души. Это все пиво.
Глава 9. Торчер
Лучшее, что было на той войне, — это ночлег под открытым небом. В Динарских горах. Будила нас кукушка. Хоть я ни разу ее не видел, но поднимала она нас регулярно до рассвета,
Однажды в такой рассветный час Андро, придурочный парень из Пулы, вдруг заговорил об утренней росе. Через несколько минут он уже орал:
— Мы бьемся за росу! Мы не можем отдать ее сербам! Она нам самим нужна! Идиотская война! Мы будем биться за росу!
Он вскочил на ноги и начал бегать по холму, показывая на разные виды росы:
— Хорватская роса! Сербская роса! Ничейная роса!
Явор, наш командир, вытащил пистолет и всадил ему пулю в затылок. Андро рухнул в траву, как зарезанная телушка.
— Можешь ее пить вволю, дурень, и передай привет своей шлюхе матери из Пулы! — Явор с лицом черным, как лава, смачно сплюнул.
Будучи большим фанатом Мадонны, он назвал свою винтовку именем американской поп-звезды. Время от времени он начинал голосить „Я девственница!“ голосом Морисси. А в нагрудном кармашке хэбэ он всегда носил маленькое распятие. Крошечный Иисус был вроде как белый, а крест коричневатый, так что он сливался с темно-зеленым цветом формы. Этот маленький мессия вечно торчал у него из кармашка и словно размахивал руками, как будто хотел сказать: „Послушайте, ребята!“ Может, Андро слишком часто его слушал. Иногда он начинал философствовать насчет бессмысленности войны, хотя солдатам меньше всего хочется слышать такие вещи. А еще он мог промчаться голым перед линией неприятеля или, опять же, приплясывая, разоряться по поводу росы. Одно дело, когда такое вытворяют в хипповом балете, и совсем другое, когда солдаты едят свой завтрак, готовясь отдать жизнь за родину. Так что Явор поступил правильно.
Однажды мы с Андро провели целую ночь вместе под открытым небом — пили и пели. Мы отбились от нашей группы и расстреляли все патроны, когда вдруг наткнулись на подбитый танк четников. В танке мы обнаружили бутылку ракии, которая быстро развязала наши языки. Ничего глупее нельзя было придумать: мы распевали хорватские песни под „сербским“ ночным небом. Две шальные пули могли в любую минуту заткнуть нам глотки. (Война — та же русская рулетка. Любой вздох может оказаться последним. Но со временем эта пугающая мысль становится все более возбуждающей, как наркотик. Хочется проверить, как далеко ты способен зайти.) Мы были молодые, бесшабашные, досыта наевшиеся смертями, и нам было море по колено.
На наше счастье, когда мы затянули югославскую песню-победительницу Евровидения-1989, перед нами неожиданно вырос пьяный сербский солдат в полной выкладке и пожелал к нам присоединиться. У нас еще оставалось полбутылки. Очевидно, он принял нас за своих, так как мы сидели на сербском танке и пели югославскую песню. Только после первого глотка, разглядев на наших камуфляжах хорватскую эмблему, он понял, что мы враги. Повисла напряженная пауза. Он таращился на красно-белые нашивки, мы — на его винтовку. Наши, без патронов, валялись на земле. И тогда Андро спас положение, снова затянув песню, и этот сербский парень подхватил ее. Мы орали в три глотки, как мартовские коты: „Rock me baby! Nije vazno šta je. Rock me baby! Samo neka traje“[25]. To был, наверно, наивысший триумф в истории европейского песенного конкурса.
Евровидение спасло мне жизнь.
Когда мы приканчивали бутылку, Андро раскрыл нам страшную тайну. Он голубой, и ему хочется меня поцеловать. Андро был красивый малый. Черные волосы, белая кожа, смачные губы. В моем списке он был бы на сто пятьдесят шестом месте, но война шла уже полгода, и… еще немного, и я бы его поцеловал. (Война превращает тебя или в фашиста, или в педика.) Но я не мог хотя бы в память об отце, любителе сербского траходрома. Короче, мы перевозбудились, брюки сползли вниз, а наши карлики встали во весь рост. Андро нам дрочил обоим сразу. По члену в каждой руке. Самое невероятное мое воспоминание о той войне. Под покровом черной далматской ночи придурок из Пулы одним махом наяривает два стояка, сербский и хорватский.
Если бы в мире были целые нации геев, наверняка было бы меньше войн.
Я просыпаюсь; на белых стенах залитой солнцем комнаты подрагивают тени. Мое темное прошлое пытается обрести равновесие на этом безмолвном острове, где ты засыпаешь ночью, словно днем, и просыпаешься в шесть утра от бьющего в глаза луча. Какой уж тут сон! Мне кажется, что я в больнице. Неоновое освещение, мертвая тишина и никакой верхней обуви. Гудмундур расхаживает по дому в одних носках. Отвратительное, доложу я вам, зрелище.
И эта мирная страна не знает войн. Уже тысячу лет. Вот она, островная психология. Нет лишней росы, за которую люди будут драться.
Стоило ли положить столько народу, чтобы назвать Книн хорватским городом? Я до сих пор задаю себе этот вопрос. Вскоре после войны мне случилось проехать на машине через этот захудалый городишко с населением в 15 тысяч. При виде красно-белых флагов на крышах домов я почувствовал тошноту. Пришлось остановиться и блевануть на обочине. Меня стошнило на землю, за которую я готов был отдать жизнь. Нет ничего глупее, чем война, и тем не менее мы должны были через это пройти. Да, должны. Только не спрашивайте меня зачем. Должны, мать ее так, и все дела.
Каждый человек принадлежит к какой-то нации, чему-то такому, что неизмеримо больше его. Нация есть сумма наших индивидуальных сил, равно как и наших индивидуальных глупостей. Война — это когда первые вынуждены подчиняться вторым.
Я встаю с постели и иду в ванную. Чистую до ужаса. Без признаков живых существ. Здесь оправляются ангелы. У меня сильнейшее святое похмелье. От пива и от всех аллилуй, произнесенных мной в студии. Гудмундур остался очень доволен моим выступлением. Американский коллега его не подвел.
Интересно, есть ли в посольстве США телеохранник, этакий прыщавый недоумок, который мониторит все местные телевизионные передачи на предмет угроз взорвать Буша или устроить ФБР какую-нибудь пакость. И вот в поздний час он вдруг видит на экране лысого мордатого типа, как две капли похожего на фотографию с постера „Разыскивается особо опасный преступник“, что висит на стене рядом с телевизором. Хорватский клиторопоклонник, застреливший неделю назад в Квинсе агента ФБР и выдающий себя за священника, найденного мертвым в прошлый вторник в сортире аэропорта Кеннеди. Всю ночь в ожидании спецназа я просыпался через каждые полчаса. В четыре я позвонил своей возлюбленной Муните. Глухо, как в танке.
Святая чета встает в семь. Утренняя молитва в 7:30. С участием отца Френдли. „Господи, спаси меня, грешного“.
После завтрака у нас осмотр достопримечательностей. Тут живет президент, это шопинг-молл, там хранится вулканическая вода. Здесь делают знаменитый молочный продукт под названием „Scare“, а вон там бассейн, один из лучших в мире. Они всячески пытаются убедить меня, что краше их страны на свете нет. Самая большая продолжительность жизни, самые счастливые люди, самый чистый воздух и т. д. и т. п. Мне хочется сказать им, что страна, в которой нет борделей и оружейных магазинов, не смеет и мечтать о таком титуле, но вместо этого преподобный Френдли размеренно кивает головой, вниз-вверх, вниз-вверх, как буровая установка на техасском нефтяном месторождении.
Гудмундур высаживает жену возле телевизионной станции (ей предстоит записывать шоу), а мы едем дальше. Он приносит мне извинения за свою супругу:
— Я считаю, что женщина не должна работать вне дома, но она трудится на благо Господа, и это, мне кажется, другое дело.
— Она трудится в доме Божьем, — подсказываю я Френдли правильные слова.
Гудмундур хмыкает с довольным видом, после чего задает мне довольно коварный вопрос:
— А ваша жена? Тоже работа не дома?
Упс. У меня есть жена.
— Она-то? Нет, она… она больше по хозяйству. Я… меня это вполне устраивает.
— Я сильно огорчился, узнав про аварию.
Ха? Моя жена попала в автомобильную аварию? Надеюсь, она в порядке.
— Спасибо, — говорю с печальным взором, как какой-нибудь бездарный актер в бездарной рекламе.
— Вам ее, должно быть, сильно не хватает.
Упс, у меня уже нет жены. Это все равно что смотреть триллер с конца.
— Еще бы. Тяжело остаться одному.
— У вас с ней не было детей?
О-хо-хо. Ну и вопросики.
— Э… Нет, не думаю. — Блин. Надо ж такое сморозить. — То есть нет. С технической точки зрения. — Не спрашивайте меня, что я хотел этим сказать. Без понятия.
Он ведет машину молча. Не задавая больше вопросов. Мне становится не по себе. Может, он что-то заподозрил? Чтобы прервать молчание, я возвращаю его к началу разговора. Женщины и работа.
— Ну а Ганхолдер… Она работает в кафе?
Он делает гримасу, а тем временем мы проезжаем под оживленной эстакадой.
— Да. Я даю ей время. У нее есть время подумать. Когда мне было тридцать, я болтался на улице. Пьянствовал. Я не видел света в конце тоннеля. Когда вливается вино, выливаются мозги.
Я разглядываю его куда более пристально. Не такой уж святой, как выясняется.
Мы приезжаем в церковь его друга в близлежащем городке Коп-Вор. Внутри она больше похожа на зал для аэробики человеческих душ, чем на обычную церковь. В воздухе стоит запах пота. Имя друга на удивление короткое, зато труднопроизносимое. Пишется оно
— Меня иногда спрашивают, надо ли пройти обрезание, чтобы попасть в рай. Я отвечаю „нет“. Речь идет о сердце, а не о гениталиях. Вопрос стоит так: готовы ли вы освободить сердце от крайней плоти и впустить в него свет единосущного Бога?
Глаза его горят яростью закоренелого гомофоба. Если заглянуть в них поглубже, то сквозь адское пламя можно разглядеть тощего гея, распятого на кресте и отчаянно распевающего „I Will Survive“. Отец Френдли подбрасывает в огонь немного хвороста, пользуясь тем, что Токсич вспомнил свою ночь с Андро.
— Среди нашей паствы в Вирджинии был один гей, — говорю. — Но после того, как я пинцетом вырвал у него кольцо из уха,
Гудмундур смотрит на своего бородатого друга, как подросток, ждущий реакции взрослого. Торчер разражается дьявольским смехом, при этом комментируя мои слова на своем хорошем английском:
— Хе-хе. Так с ними и надо. Выжечь им клеймо на яйцах!
Папаша Френдли спешит развить его мысль:
— Или использовать их для тушения пожаров. Был у меня мальчик-алтарник, слишком уж голубоватый для своего возраста. Я решил преподать ему урок. Короче, он у меня тушил свечи. Ртом. А я приговаривал: „Лучше соси свет Божий, чем хер кромешный!“
Они переглядываются и вдруг покатываются со смеху, как двое постаревших членов студенческого братства, столкнувшихся в холле гостиницы через сорок лет после выпуска.
— Хер кромешный! Ха-ха-ха.
— Вчера отец Френдли очень хорошо выступил в нашем телешоу. Ты его видел? — спрашивает Гудмундур своего дружка.
— Видел. Бравый солдат армии Господней. — С этими словами Торчер кладет правую руку на мое плечо. Длань карающую.
Глава 10. Moja štikla
Идут дни. Я постепенно привыкаю к своему изгнанничеству. Все о'кей. Я привыкаю к тишине и постоянному свету, а также к стерильной чистоте в доме. Трудней привыкнуть к холоду. И это май! Причем они все время повторяют, какая нынче чудесная весна.
— Мы радуемся, если у нас десять градусов тепла, — объясняет мне Сикридер.
Бедняги. Я радуюсь, если мне удается продержаться десять минут при такой температуре.
Утром отец Френдли посещает церкви и благотворительные организации, где его принимают, как Папу Римского: поят кофеем с бисквитами, похваляются делами праведными — строительством детского сада в Кении, начальной школы в Индии. Все священники — мужчины, все волонтеры — женщины. В машине я высказываю Гудмундуру свои возражения:
— Столько женщин работает не дома. У меня это вызывает озабоченность, — говорю, пряча улыбку.
— Ничего страшного, им же не платят. — Он подмигивает мне с уморительной ужимкой.
Среди дня, пользуясь свободным временем, я фланирую в стиле ЗНД по улице Легавый гей[26], главной городской артерии, пялясь на женщин и глазея на витрины в отчаянной надежде наткнуться на пушку моей мечты. Я устремляюсь за своим грузным телом, которое влечет меня к подножию холма, на главную площадь, больше похожую на незадействованную автомобильную парковку. В милом и уютном книжном магазине по соседству можно купить „Короткоствольное оружие“, любимый журнал киллеров. „Смит и вессон“ выпустили новую модель пистолета. „Легок в руке, легко поражает цель“. Вот вам „оружие без комплексов“, о котором мы, мастера экзекуций, мечтали лет шестьсот. Я заматываю шарфик вокруг своего пасторского воротничка, прежде чем подойти с журнальчиком к кассиру. Очередная местная красотка, девушка третьего дня, протягивает мне чек. Общеизвестно, что самые красивые девушки живут в Хорватии, но Исландия к ней подобралась очень близко. Хотя эти сливочные блондинки радикально отличаются от наших темноволосых Ijepotice[27]. Как лебеди от ворон.
Я посматриваю на первых со скамейки на берегу большого пруда, что находится позади кафедрального собора и парламента. Гладь бороздят лебеди и утки. Великолепный пейзаж располагает к сигарете, но я не стану прерывать свое пятилетнее воздержание от табака, хотя предлог подходящий. Надо думать о здоровье. Вместо этого я читаю про новую фишку под названием УБП („убоина без пробоины“), возможную благодаря революционной пуле из „Орлиного глаза“[28], „достаточно большой, чтобы мгновенно вырубить жертву, и при этом такой маленькой, что из раны вообще не вытекает кровь“. Только в самой богобоязненной стране мира могли пропустить подобную публикацию. Интересно, кто на этом безоружном острове покупает такой журнал? Я выбрасываю его в урну и захожу в „Кафе Париж“. Моя сливочная блондинка на месте. Я втягиваю живот и сажусь за ее столик.
Священник, озабоченный ее отношениями с отцом, спрашивает, вызывает ли он у нее раздражение.
— Моего папашу больше интересует Господь, чем собственные дети, — тут же окрысилась Ганхолдер в стиле уличной девки, ожесточенно протирая столик мокрой тряпкой. И вновь то, как она трясет головой, заставляет меня вспомнить про афроамериканских „сучек“.
— Все мы Божьи дети. Сыновья и дочери всеблагого отца, — резонерствую я в лучших традициях преподобного Френдли.
— Чушь святая. А где тогда всеблагая мать? Ах да, она же у нас девственница. Супер. Ваша церковь — для белых придурков. — Отстрелявшись, она ретируется с тряпкой и подносом. На Токсича это производит сильное впечатление. А вот отец Френдли полагает иначе. Когда она возвращается с чашкой латте, следует его очередная реплика:
— Ваши родители святые люди, и, мне кажется, они заслуживают вашего уважения.
— Святые?! То, что ты какое-то время не грешишь, еще не делает тебя святым. Алкоголик в простое ничем не отличается от алкоголика в загуле.
Эк она. Что-то чересчур мудрёно. Впрочем, меня сейчас больше интересуют ее губы. За высокими церковными воротами притаился бешеный хорватский волкодав, только и ждущий, чтобы подпрыгнуть и вылизать эти пухлые блестящие клубничные губки. Рано или поздно пес вырвется на свободу из своего проклятого пастырского ошейника.
К шести я должен вернуться в священный приют. Обычно я беру такси, хотя стоит оно, как перелет Нью-Йорк — Бостон. Ничего, Игорьку это по карману. В наших играх деньги никто не считает. Наверно, золотая карточка American Express на имя Френдли обеспечена получше, но пустить ее в ход это все равно что послать приглашение федералам.
В 18:30 мы съедаем скромный ужин, приготовленный Сикридер в унылой кухоньке. Ее кормежка ассоциируется у меня с Джерри Сайнфелдом. Элегантная сервировка и безвкусная еда.
В 20:00 мы в телестудии. Сикридер одалживает свою косметику двум джентльменам, через полчаса выходящим в эфир. Смех смехом, но я втянулся в это дело, и оно начинает мне нравиться. Я уже предвкушаю свое выступление. Я даже купил яковитскую Библию. Проповедничество делает тебя всемогущим.
— Ибо я — Слово в Его устах! Его Слово — это я!
Одной ступенькой выше. Даже жаль, что сегодня суббота у нас пропадает.
— Все из-за этого Евровидения, — говорит Гудмундур. В ежегодном песенном конкурсе Исландия принимает участие в двадцатый раз, Хорватия в одиннадцатый. Сомневаться не приходится, что это главное событие года. — Проповедовать бессмысленно. Евровидение смотрят девяносто девять
Это также повод собраться всей семьей. К ужину ждут Ганхолдер и ее брата Трастера. Что-то вроде Дня благодарения.
Трастер совсем не похож на свою сестру. Если она лебедь, то он воробей: широкогрудый, низкорослый, кругленький, застенчивый. Впрочем, скорее крепко сбитый, чем толстый. У него руки мастерового: вилка и нож в его пальцах смотрятся как детали фрезерного станка. Его лицо напрочь лишено растительности, и только над верхней губой заметен белый пушок. При всем при том ему должно быть лет двадцать шесть — двадцать семь. Он хранит молчание и не отрывает глаз от тарелки. И все же его присутствие непонятным образом действует на меня благотворно. При взгляде на его лицо меня посещает странная мысль: если бы мне приказали его убрать, я бы не знал, как к этому подступиться.
— Трастер — это название симпатичной исландской птички, глашатая весны, — объясняет хозяйка дома, передавая мне белый, ритуальный на вид соус.
Поделиться книгой: