Сын

— Миша! А почему ты никому не сказал, что Саня прогуливает уроки?

— А кому говорить? Тетя Маша сама видела.

— А в школе? Ты ведь комсомолец, комсорг в своей группе.

Миша пожал плечами и виновато улыбнулся:

— Ну это же неудобно. Там ведь есть учителя и свои комсомольцы. Правда, у них слабая комсомольская группа.

— Миша! Как обидно, что вы с Саней в разных группах!.. И как жаль, что порвалась ваша дружба!

Миша отвернулся к окну. А разве ему не жаль? Они с Санькой почти всю жизнь дружили. Миша и не помнит себя без Сани. Вместе на коньках бегали, вместе в школу пошли, в шахматный кружок Дома пионеров вместе ездили. Везде и всегда вместе. А теперь? Подумаешь, Дичков!

Поздно вечером, когда Ира уже легла спать, Саня вернулся домой.

Шельма выбежала ему навстречу, но в недоумении остановилась: ее не приласкали.

Саня вошел бледный и злой. Татьяна Михайловна сразу догадалась, что сын разговаривал с Мишей.

— Будешь есть? — обычным тоном спросила Татьяна Михайловна.

— Не хочу! — крикнул Саня. — И, пожалуйста, не вмешивайся в мои дела. Не допрашивай никого!

Татьяна Михайловна, гневно глядя на сына, тихо заговорила:

— Натворил бед и на мне хочешь теперь злость сорвать? Как это я не должна вмешиваться в твои дела? Я что, не мать тебе? Ты скажи, сколько занятий пропустил? Мне Миша…

— Этот паинька не такое придумает! — визгливым голосом кричал Саня. — И не вмешивайся, да! Вытирай носы своим питомцам, на большее ты не способна. Подумаешь, тоже педагог! Твоя воспитательная роль равна нулю.

Татьяна Михайловна подошла к сыну и с размаху ударила его по щеке.

— Мерзавец! Как ты смеешь!

— Но, но! — злобно глядя на мать и задыхаясь, сказал Саня. — Попробуй еще раз… вини потом себя.

Татьяна Михайловна упала на кровать и зарыдала.

— Ну вот, теперь я буду во всем виноват! — буркнул Саня.

Мария Петровна заглянула в комнату, но, видно, поняла, что лучше не вмешиваться. Человек должен выплакать свою обиду.

Саня лег в постель и закрылся с головой одеялом. Ира приподнялась на кровати. Ой! Как рыдает мама! Санька тоже плачет. Что? Стыдно стало? Разве можно маме так говорить? Дурак! Она, Ира, тоже хороша. Видела, что Санька плохо учится и прогуливает… Но что она могла сделать? Саньке она говорила. Он и слушать не хотел. А матери Ира не хотела писать. Пусть лечится. Что теперь дальше будет?

Недаром сложилась пословица «Маленькие дети спать не дают, а от больших сам не заснешь». Уснула Ира, как будто уснул и Саня, а Татьяна Михайловна лежит с открытыми глазами. Слезы все еще бегут из глаз, и временами она неожиданно для себя всхлипывает.

Нет сил удержаться от слез, успокоиться, забыть, что произошло. Сын, ее любимый, единственный, которому она отдавала все силы, готова отдать и жизнь, этот сын оскорбляет ее так, как никто и никогда не оскорблял. На работе Татьяну Михайловну ценили и уважали, с соседями она жила дружно. И вдруг сын, родной сын, поносит! За что? И как это можно?

Что с ним случилось за месяц? Будто подменили человека!

Говорят, что матери всё прощают своим детям. Может быть. Но сейчас Татьяне Михайловне кажется, что она никогда не забудет и не простит сыну этой сегодняшней обиды. «Вытирай носы питомцам», «твоя воспитательная роль равна нулю»… Вспоминая эти слова, Татьяна Михайловна начинает снова рыдать. Саня! Саня! Если бы ты понимал душу матери, никогда бы ты не сказал ей ничего обидного! Но разве сын поймет обиду матери? Разве он знает, что такое вырастить человека? Подумать только — день за днем, час за часом выхаживать, кормить, одевать, беспокоиться поминутно.

Видно, не спета еще самая хорошая песня о материнских подвигах, не сказаны самые сильные слова, которые тронули бы душу детей. Да что слова! Надо многое пережить, чтобы понять все это!

Мать скорее поймет детей. Она была в их возрасте. Она помнит свою весну, с ее радостями и огорчениями, ошибками и увлечениями. Дети ничего еще не знают и многого не понимают, а советов не хотят слушать. Татьяна Михайловна вдруг улыбается, вспомнив пословицу, которую услышала недавно по радио: «На ошибках учатся; умные — на чужих, а дураки — на своих». Смешно, но ведь множество людей учится на своих ошибках. Одно дело — знать, слышать, другое — самому увидеть, пережить.

Людям пожилым кажется, что в их пору молодежь была лучше, скромнее, послушнее. Плохая у них память! Разве одобрила бы Татьяна Михайловна свою дочь, если б та так же скоропалительно вышла замуж, как в свое время сделала она, Татьяна Михайловна?

А разве сама Татьяна Михайловна не на своих ошибках учится? Она читала много книг о воспитании и слушала лекции хороших педагогов о сложности детской психологии, Особенно в переходном возрасте, о нестойкости характера и вспыльчивости подростков, о том, что в жизни человека наступает пора, когда ему всего дороже становится независимость и самостоятельность, когда он начинает пробивать свой путь — верный или неверный, но свой. И тогда матери и отцы, без которых до сих пор человек не мыслил своего существования, становятся помехой и малейшее их замечание принимается с болезненным самолюбием. Пройдет время, повзрослеет человек и оценит родительскую любовь и заботу. Но стремление к независимости начинается в возрасте незрелом, и плохо, если в эту пору чья-то посторонняя, злая сила столкнет человека с ровного пути. Так бывает и бывало в жизни. А Татьяне Михайловне все, что случилось с ее сыном, кажется неожиданным и необычайным.

Разве правильно, что она ударила Саню? Разве так воспитывают? Нехорошо!

Татьяна Михайловна начинает укорять себя. Ей обидно, а ведь и она виновата. Уехала от детей. Могла бы и уехать, но надо было предупредить об этом классного руководителя, директора школы, который хорошо ее знал.

А так ли уж правильно она воспитывала своих детей? Учила других родителей, а сама разве не баловала своих? Ей хотелось, чтоб дети и без отца получили счастливое детство. Она старалась все делать для них и за них одна — убрать, постирать, купить, сварить. Хуже сделала и для них и для себя. Саня совсем не приучен к труду и потому не ценит ее труда. Да и Ира могла бы больше ей помогать.

Наверно, она многое упустила в воспитании своих детей. А ведь она в первую очередь несет за них ответ…

Татьяна Михайловна лежит без сна — думает, вспоминает день за днем свою нелегкую жизнь и нелегкое детство своих детей.

…Одинокой Татьяна Михайловна осталась в первый же день войны, когда в один час пришла беда сразу ко всем советским людям. Беда страшная, жестокая, непоправимая.

Сане в ту пору было два месяца: А дочке Ире два года. Жили они там же, где живет сейчас Татьяна Михайловна с детьми, — на Бронной. Володя работал хирургом в районной больнице на Красной Пресне. Она, Таня, с рождением второго ребенка временно оставила работу в детдоме. С ними жила мать Володи, Ксения Ивановна, маленькая, худенькая женщина с доброй, мягкой улыбкой и добрым сердцем. Таня любила свекровь, как родную мать, и жила с ней очень дружно.

В то июньское воскресенье Володя, как всегда по праздникам, ушел после завтрака гулять с Ирой. Таня занялась обедом.

И вдруг неожиданно Володя вернулся бледный, с широко открытыми глазами. Ира, недовольная, хныкала.

— Что случилось? — спросила Таня.

— Понимаешь, какое дело… — затягивал ответ Володя. — Говорят, война началась. Включи радио.

Таня хорошо помнит, что в первую минуту она не испугалась и не взволновалась. Скажи ей тогда Володя, что заболела Ира, она больше бы расстроилась. Но этого спокойствия хватило лишь на несколько мгновений…

В этот первый же день войны Володю мобилизовали, и он уехал. Таня поехала провожать его: на Белорусский вокзал, но даже не дождалась, когда отойдет поезд. Ей надо было торопиться домой — кормить Саню.

И вот осталась тогда Таня с двумя маленькими детьми в Москве, где все подчинилось обороне, защите страны. С рюкзаками за плечами шли мужчины на призывные пункты и рядом с ними заплаканные жены и растерянные детишки. В магазинах появились очереди за продуктами. Подвоз на рынки почти прекратился.

Вскоре начались воздушные тревоги. Они объявлялись и днем и ночью. Татьяна Михайловна брала на руки маленького Саню, а Ира цеплялась за ее юбку, и так они бежали в подвал соседнего дома, оборудованного под бомбоубежище.

Домоуправление требовало, чтобы дети в самый короткий срок были эвакуированы из Москвы. Таня решила снова начать работу в детдоме, откуда она совсем недавно ушла, и вместе с ним эвакуироваться. Но заведующая детдомом развела руками:

— Ну что мне делать с вами, Татьяна Михайловна? Как вы можете работать, когда у вас грудной ребенок и двухлетний. В группу к дошкольникам их не поместишь, а с кем же оставить малышей? И потом, дорога! Ведь нам в пути придется пробыть целую неделю.

Оставалась одна возможность: поехать к сестре в Мичуринск.

Там ее родина, там сестра и другие родственники. Мать Тани давно умерла. Сестра жила в деревне, в маленьком домике, оставшемся от матери. В деревне, вероятно, легче будет прокормить себя и детей.

Свекровь наотрез отказалась с ней ехать.

— Я, Танюша, с дорогой душой поехала бы, но как же мы всё бросим — комнату, вещи?.. А Володя? Напишет письмо сюда, а нас никого нет. Соседи тоже собираются уезжать. Нет, я останусь. А уж если и меня заставят уехать из Москвы, так я на свою самарскую родину поеду. Там мой старший сын, Николай. Если умру, все-таки в родном краю. А ты без меня обойдешься. К родным едешь, они тебя в обиду не дадут. Да и сама ты ловкая, толковая. Только тосковать я буду о внуках…

Она даже не договорила и горько заплакала. До самого отъезда Тани Ксения Ивановна беспрерывно вытирала набегавшие слезы, но очень внимательно собирала ее в дорогу. Ну разве догадалась бы Таня взять с собой керосинку, термос, запас манной крупы, белой муки и множество других вещей, которые потом так пригодились!

Аттестат мужа Тане выдали в военкомате. Ну что ж, это будет ей крепкой поддержкой.

Татьяна Михайловна выехала из Москвы в десять часов вечера. В вагоне было душно, жарко, тесно. Взрослые ссорились, дети плакали. Все проходы забиты большими узлами, чемоданами, громоздкими ящиками и кошелками.

Таня положила Иру и Саню рядом, а сама села так, чтоб загородить их от света, суеты и толчков. Ира притихла, видно, испугалась вагонного шума. Саня почти все время плакал, и, казалось, ничем невозможно было его успокоить. Жара и духота вызвали жажду, и скоро был выпит весь запас воды в термосе. Пришлось просить воду у соседей, которые взяли с собой трехлитровый бидон. Как в аду, прошла эта вагонная ночь с постоянным беспокойным плачем Сани и боязливым стоном Иры.

И вот небольшая пегая лошадка уже везет их в родное село. На просторной телеге поместились и вещи и они сами. Сестра Поля, свесив ноги, держит вожжи в руках. Таня с Саней на руках и Ира уселись в телегу. Их трясет, ноги немеют, болит спина от непривычной позы. А крутом неизъяснимая красота — дорога пестрит полевыми цветами, колосится рожь и пшеница, в чистом небе вьются жаворонки, поют звонкие песни. И как будто нет на свете войны, нет убитых, раненых, сирот.

Но нет, война идет, о ней не забудешь. Там, на фронте, единственный сын Поли — девятнадцатилетний Василий. Поля рассказывает, как провожала его, как болит у нее душа за сына. И горько плачет. Там, на войне, — Володя, ласковый, любящий муж, отец этих малышей…

Вот они и приехали. Таня с удивлением смотрит на маленький старый домишко на краю села, где она родилась и прожила часть своей жизни. С Саней на руках она всходит на крылечко с покосившимся полом и узенькой скамейкой. В темных сенях с земляным полом еле находит дверь в избу.

Какие крошечные оконца, какой низкий потолок! Как можно готовить малышам еду в этой уродливой большой русской печи, в чугунках, которыми заставлена скамейка? Как и где она будет купать Саню? Отвыкла она от такой жизни!

— Да иди ты в горницу! — говорит ей Поля. — Я все для вас приготовила.

В горнице, отгороженной от кухни дощатой перегородкой, — большая, громоздкая деревянная кровать со взбитыми подушками, сундук, два древних венских стула и старое-престарое зеркало, в котором Таня когда-то рассматривала свое озорное детское лицо.

— Тебе тут будет хорошо, — говорила Поля. — Ты с Саней на кровати, Ира на сундуке, а я в кухне устроюсь.

И в самом деле, казалось, что самое страшное — война, бомбежки уже позади. Здесь Таня далеко от всего. Не каждому так, как ей, повезет. Она у себя на родине, в своем домике, с родной сестрой. Есть жилье, огород, засаженный картошкой, коза, а это два литра густого, питательного молока в день. Но сколько малых и больших бед обрушивалось тогда на нее! Дни эвакуации она вспоминает как самые тяжелые дни своей жизни.

Заболела Ира. У нее понос и температура. Необходимо везти к врачу, но врач в городе. Просить в колхозе подводу и трястись по ухабистой дороге туда и обратно, километров тридцать, немыслимо. Она начинает лечить Иру своими, домашними средствами.

Утром Ира засыпает. Тут бы сходить Тане к колодцу за водой — он далеко, метров триста от дома, — но просыпается Саня. Он тоже с первого дня приезда куксится. И у него понос.

Сестра с рассветом уходит на работу в колхоз. Тане хочется в чем-то ей помочь. Вот картошка на огороде заросла сорной травой. Надо обязательно прополоть. Татьяна Михайловна идет с Ирой и Саней на огород, расстилает одеяло в тени под ветлой, усаживает детей, а сама начинает полоть.

Дети не выздоравливают, и она везет их в город. Оказывается, у обоих — дизентерия, какая-то своеобразная, без крови, «подобие дизентерии», — как объяснил ей врач. Нужны лекарства, диета. А как, чем она обеспечит диету? Запас белой муки и манки быстро иссяк… Страшно вспомнить все это. Ведь они оба умирали у нее!

Глава V

Письма

Письма на фронт Таня писала часто, но о своих бедах — ни слова! В каждом письме она уверяла мужа, что живет очень хорошо, сытно и спокойно, что дети веселы и здоровы. Она сообщала ему, когда Саня впервые улыбнулся, когда стал узнавать ее, Иру и тетю Полю, как крепко он держит ручкой палец матери. Но больше писала об Ире. Девочка потешно разговаривала и задавала массу неожиданных вопросов: «Почему мухи называются окаянные?», «Есть ли у кошки руки?», «У рук есть ноги?»

В одном письме Татьяна Михайловна писала про Бабая. С некоторых пор Ира стала верить, что есть на свете страшный-престрашный Бабай, который живет в речке. Если дети плохо кушают, не хотят вовремя ложиться спать или не слушаются взрослых, Бабай приходит и наказывает. Когда Ира болтает и не хочет спать, Бабай стучит в стену. Про этого Бабая Ире рассказала тетя Поля и была очень довольна. Бабай явно помогал ей в воспитании племянницы. Но однажды Ира рассердилась на тетю Полю и сказала:

«Сейчас к тебе придет «пицлясный-пицлясный» (страшный-престрашный) Бабай!»

Сказала, потом подошла к стене и начала стучать. Кто же кого обманывал?

Таня писала мужу, что совсем освоилась в деревне. Начала даже помогать колхозницам — берет к себе детишек тех матерей, кому не с кем их оставить.

В апреле Татьяна Михайловна сообщила мужу, что переехала на жительство в город и что ей дали продовольственные карточки. Детей приняли в ясли, а сама она работает воспитательницей в детдоме.

Письма с фронта, от Володи, Таня получала довольно часто. Письма были короткие, лаконичные, как телеграмма. Писались они обычно на клочках бумаги, неровным почерком, с пропуском букв и слов. Таня понимала, что такие письма Володя мог писать только при крайней усталости. Но он успокаивал ее, писал, что живет в нормальных для фронта условиях и чувствует себя хорошо.

«Ты умница, — писал он Тане, — что много пишешь о детях. Каждое твое письмо — подарок для меня. Когда выдаются свободные минуты, я читаю их вслух своим товарищам. И все мы в нашей санчасти мух называем «окаянными». Бабай у нас взят на «вооружение» — все раненые о нем знают и не стонут на перевязках. Пиши мне чаще и подробнее».

И Таня писала. Писала о том, что Ира часто, особенно вечерами, когда укладывается спать, вспоминает отца.

«Папа уехал на фронт? Побьет фашистов и приедет? А где наша комната?»

«Какая?»

«Где был папа. Где комната? Хочу комнату!»

Умна, умна, а ничего еще не понимает, что с нами случилось!

Почти год шла эта переписка. И вдруг Таня перестала получать ответные письма. Неделя, вторая — писем нет. Она поехала к сестре, — может, туда идут письма? Но и там не было писем. Татьяна Михайловна успокаивала себя и продолжала посылать письма на фронт. Ей казалось, что письма оградят Володю от беды.

Но ничто не помогло. В конце июля сорок второго года она получила «похоронную»…

С тех пор прошло много трудных, полных лишений и тревог лет. Теперь, когда подросли дети, казалось, можно спокойно радоваться на них. И вдруг такая обида от сына!

Когда, с какого дня Татьяна Михайловна потеряла власть над Саней? Ведь он всегда любил ее, слушался. Он рос нервным, вспыльчивым, но ласковым и веселым. Без улыбки нельзя читать его письма, которые он присылал матери в разные годы из пионерлагерей и которые Татьяна Михайловна бережно хранила.

Первые письма были получены, когда Саня вместе с детским садом уезжал на дачу. Написаны они на листках бумаги с неровными краями. И, прежде чем писать, Саня линовал бумажки цветными карандашами. А потом писал печатными буквами и раскрашивал буквы в разные цвета.

«Дорогая мама! Я живу хорошо, я заболел ангиной. Врач велела пить лекарство и полоскать горло. Я сделал из конструктора гараж и машину. Я рисую. Сегодня кот со мной спал. Тетя Валя его выгнала, а он опять ко мне пришел. Кот баловается, но он хороший. Мы собирали землянику. Приезжай с Ирой. Саня».

Следующее письмо написано уже на чистом листке бумаги, взятой из тетради в косую линейку. Написано аккуратно, старательно, как видно, с помощью учительницы. Саня учился тогда во втором классе.

«Дорогая мама! Поздравляю тебя с Международным женским днем 8 Марта. Желаю тебе успеха в работе. Обещаю учиться и вести себя хорошо. Твой сын Александр Рябинин».

На обратной стороне письма нарисованы знамена, кремлевские звезды и множество восьмерок, рассыпанных узорами. И лозунги: «Да здравствует 8 Марта! Да здравствует советская женщина!»

А вот письма, присланные в разные годы из пионерских лагерей:

«Дорогая мама! Живу я хорошо. Делаю бусы из ракушек, которые мы собрали на речке. Кормят хорошо, пять раз в день. Ребята здесь хорошие. У нас ведется соревнование по звеньям. Наше звено на первом месте. На втором месте третье звено. А второе звено — на третьем. Мы выпускаем стенгазету «Соревнование». У нас бывает линейка. Пришлите в письме два рубля на фотокарточки. Мы снимались в лесу. До свиданья. Привет Ире и Мише».

«Здравствуй, дорогая мама! Мне этот лагерь больше всех нравится. Главное — интересная дорога. Сначала ехали три часа на пароходе. Потом на автобусах. Лагерь очень хороший, только один дом в одном конце, а другой — в другом. Признаю свою ошибку в том, что плохо тогда разговаривал с тобой. Я больше не буду повышать голоса. Передай привет Ире и Мише».

«Дорогая мама! Я дружу со Славой. Мы с ним вместе ехали в лагерь, вместе сидим за столом, и наши кровати стоят рядом. Я сочинил стихи: «Эх, дружба, любить тебя нужно!» Меня избрали звеньевым 4-го звена. В нашем звене организован шахматный турнир. Первую встречу я проиграл. Зевнул ферзя и две ладьи. Сегодня мы взвешивались. Я потерял 600 гр. Мама! Сегодня я потерял галстук и теперь не могу найти. Я прочитал книгу «Овод». Она мне очень понравилась. Я еще взял в библиотеке «Гиперболоид инженера Гарина». Эта книга тоже интересная. Родительский день будет 30-го, приезжай обязательно.

После матча «Динамо» — «Торпедо», когда «Динамо» выиграло, болельщики «Торпедо» и ЦДСА обозлились на болельщиков «Динамо», и началась потасовка. Шестнадцать цедесовцев, четыре торпедовца накинулись на семь динамовцев с подушками. Началась драка. Некоторые подушки рассыпались и разлетелись. Наш физкультурник Петя повел ребят, которые дрались, к Марии Николаевне. Чем кончится дело, напишу в следующем письме».

«Мама! Я долго не писал тебе потому, что не было новостей. Вчера я разбил себе коленку, когда бежал с волейбольной площадки. Ты напрасно беспокоилась. В холод, когда шли дожди, я ходил в майке, трусах, носках, ботинках с галошами, в двух рубашках и в двух брюках. Сегодня мы смотрели в кино «Небесный тихоход». А до этого мы смотрели «Поезд идет на Восток», и мне эта картина совсем не понравилась. Когда шел дождь, мы играли в бильярд и делали репетиции спектакля. Больше новостей нет. Мама! Когда я ложусь спать, то сначала о чем-нибудь думаю, потом засыпаю. Вчера я думал о том, что живу на свете почти двенадцать лет, а сколько интересных событий произошло! Фашистов разбили, лесонасаждения какие сделали, сколько электростанций построили. Да! Забыл совсем! Телевизор появился! А ведь это какое достижение! Наверно, когда я вырасту, никаких интересных дел не останется. Мама! Ты не обижайся, что я редко пишу.

Привет. Саня».

Несколько лет назад Татьяна Михайловна заболела, и ее положили в больницу. Как она радовалась, когда получала там записки от детей!

«Здравствуй, дорогая мама! Как ты себя чувствуешь? Тебе, наверно, скучно в больнице. Мы живем хорошо. Отметок у меня пока нет. Я учу, учу, а меня не спрашивают. Безобразие! У Ирки уже две пятерки.

В воскресенье Миша, Ира и я были в зоопарке. У слонов родился второй слоненок. Еще мы там видели тигров, обезьян, львов и много других зверей. А бегемот все время сидел в воде и не вылазил. Приезжай скорей! Саня».