Попов

Аленка уехала.

В Сургут.

Больно до того, что хоть плачь.

Наивная еще, слишком уж доверчивая, — пропадет ни за грош.

1 октября 1967 г.

Пришла телеграмма от Аленки. «Встретилась подробности письмом Елена». Сие, должно быть, означает, что она добралась, устроилась в Сургуте, о чем скоро и напишет.

Дай бог, чтобы у нее там все было хорошо!

21 октября 1967 г.

Черт возьми, как летит время! Давно ли провожали Аленку, давно ли получил телеграмму, а вон уже сколько воды утекло!

Аленка кроме телеграммы прислала три письма. Первое неопределенное, скорее грустное, чем бодрое. А два других ничего...

Но вот что открылось: судя по письмам, и устроилась она сносно, и работает, дурака не валяет, и люди кругом как люди, как в любом другом месте, — а на сердце все тяжесть. Даже не тяжесть, а постоянная тревога. Как она там? Сыта ли? Не холодно ли ей? Все ли ладится? И т. д.

25 октября 1967 г.

Приближаются праздники. Настроение у людей тревожное. Тихо, без паники, но кое-кто закупает побольше продуктов. А вдруг война!

13 декабря 1967 г.

Вот уже почти месяц, как от Аленки нет писем. Посылали телеграмму, и на нее нет ответа.

В голову лезут всякие дурные мысли...

24 декабря 1967 г.

Ленка прислала письмо. Оказывается, облетела и объездила (на самолетах, вертолетах, а где и на собаках) чуть не весь Север.

* * *

Макаенок был на приеме у Машерова. Вернулся сияющий, как будто получил орден на грудь. Все вопросы решены. Всё, что задумал, — от первого до последнего пункта.

1) Пьесу разрешили ставить.

Машеров будто бы сказал:

— Как ты сам смотришь? Можно ставить?

— Можно!

— Тогда ставь. Мне и читать не стоит. Посмотрю в театре.

2) «Неману» дали три единицы: редактора отдела искусства, литсотрудника отдела очерка и публицистики и художественного редактора. И т. д.

3 января 1968 г.

1 января в шесть утра звонит Аленка. Из Сургута:

— Папа, вышли те, что откладываешь для меня...

Утром отправил телеграфом двадцать семь рублей — все, что у меня лежало во втором томе Жуковского.

В чем дело? Зачем ей срочно понадобились деньги? Валентина расстроилась, ждет письма с подробностями, но Аленка не торопится...

9 января 1968 г.

Разговорились о Вал. Катаеве, о его последней повести в «Новом мире» (Бунин, Маяковский и др.).

Макаенок:

— Не понимаю я этой повести. Читал, читал, бросил. Снова взялся читать — и опять не мог, — бросил.

11 января 1968 г.

Аленка, наконец-то, прислала письмо. Мерзнет, как собачонка. А впереди могут быть сорока- и пятидесятиградусные холода. Боится страшно.

Сегодня послали ей чулки, но разве это спасет? Сумасшедшая девка! Бросить тепло, беззаботность, институт — и ради чего?

23 января 1968 г.

Макаенок в мотеле — пишет новую пьесу... Звонил. Работа идет, — значит, вернется не скоро.

Заходил Гаврук. Честил почем зря Бориса Пастернака — за то, что тот будто бы извратил Шекспира, когда переводил его на русский язык.

1 февраля 1968 г.

Пьесу Макаенка «С ярмарки» все-таки зарезали. На коллегии министерства культуры зарезали. А несколько дней спустя Павел Ковалев отказался печатать ее и в «Полымi». Под тем предлогом, что будто бы Макаенок просрочил, не сдал вовремя... Но это явная отговорка. Причины глубже, и главная из них — решение все той же коллегии министерства.

5 февраля 1968 г.

Во всех инстанциях нам утвердили еще три единицы. Редакция становится по-настоящему солидной.

Но — кого взять, — вот вопрос! Работники есть (Скобелев, Ерохин), но онизанимают такие тепленькие должности, что вряд ли согласятся расстаться с ними.

Будем посмотреть, как говорится. Во всяком случае, спешить негоже. Однажды поспешили (с Тарасом и Ефимовым), — себе дороже стало.

9 февраля 1968 г.

Звонок из Москвы:

— Макаенок?

— Нет.

— Ах, Г. Л., здравствуйте, говорит Михаил Горбачев... Передайте Макаенку...

— И пошел, и пошел.

Суть дела в том, что Макаенку предлагают поехать на месяц (с 18 февраля)в Крым, на какой-то семинар драматургов, в качестве руководителя семинара, разумеется.

Через полтора часа является Макаенок. Передаю разговор от слова до слова. Задумался. Ехать или не ехать? С одной стороны, заманчиво очень — месяц пожить на всем готовом и где?— в Крыму, где уже весна. А с другой...

16 февраля 1968 г.

Макаенок так-таки едет в Ялту. Сегодня подписал приказ о передаче полномочий заму, а послезавтра, то есть в воскресенье, на самолет до Симферополя.

Сейчас звонил:

— Я только что из комитета, от Борушко. Завели речь об обложке. Говорит, давайте, бумагу мы найдем!

Имеется в виду хорошая, плотная бумага, на которой можно было бы печатать в три цвета — ярко, броско, рекламно, как выражается сам автор идеи. Что ж, попробуем.

3 марта 1968 г.

Март наступил. Весна... Утром морозно, потом заметно теплеет, даже начинает подтаивать.

* * *

От Аленки ни слуху ни духу. Прислала матери телеграмму на день рождения, и опять молчок.

Страшно за девку.

* * *

Макаенок полмесяца как в Ялте.

9 марта 1968 г.

От Аленки по-прежнему ни слуху ни духу. Как воды в рот набрала.

Об институте, наверное, не может быть и речи. Значит, еще год... А там — замужество (от этого никто не избавлен), пеленки, ложки-поварешки... Разочарование в жизни... Последнее особенно страшно.

10 марта 1968 г.

Ленка прислала телеграмму. Поздравительную. Три слова и подпись. Попробуй угадай, как она там.

* * *

В обед нагрянул Петр Леонович Лебедев, секретарь Березовского райкома партии, с женой и сыном. Талантливый дядька. Мастер на все руки.

12 марта 1968 г.

Зашел Александр Миронов. Разговорились об эпилепсии, о том секрете, которым он обладает. По его словам, он уже вылечил 8672 человека. Цифра колоссальная. Если даже учесть, что Миронов порядочный болтун и хвастун, значит, возможно, преувеличил вдвое, — все равно много!

«Секрет» прост. Берет несколько поросят в возрасте от двух до трех-пяти недель, варит их целиком, предварительно вынув внутренности, выбирает какие косточки из черепа, берет пять позвонков, сушит, толчет и, смешав с сахаром, делает порошки.

Похоже на шарлатанство, но...

— Даже одну семидесятилетнюю старуху вылечил. Дай, думаю, попробую... И — помогло! Сам не ожидал, а — помогло!

15 марта 1968 г.

Вчера звонила Ленка. Слышимость была неважная, и я многого не разобрал.

Что-то насчет театрального и ВГИКа... Боже мой, неужели с ума спятит?

В доме после этого скандал.

Дело в том, что звонок вызван Наташкиным письмом, в котором она писала, что мама больна (микроинфаркт), и давай, мол, приезжай в Минск. Я сказал Ленке, что мама ничего, уже вышла на работу, ну, отсюда и сыр-бор... Напрасно сказал, надо бы, мол, вытащить девку из Сургута...

Так-то оно так, да я не уверен, что здесь, в Минске, ей будет лучше.

5 апреля 1968 г.

Пришел ответ из Мичуринска.

Деревня, где родилась мама, переименована. Раньше называлась Новая Тростёна, теперь — Ново-Сеславино. По нынешнему административному делению это в Первомайском районе Тамбовской области.

14 апреля 1968 г.

То теплынь, а то опять забуранило. Холодно. Сыро.

Со дня на день жду Ленкиных рассказов — время-то уходит! А она не шлет и не шлет... Что она себе думает, не понимаю.

Жалко, если потеряет еще год.

18 апреля 1968 г.

Заходила в редакцию Нина Александровна Поссе, жена Владимира Александровича, редактора «Жизни», третья жена, кстати сказать.

Ей шестьдесят семь, но она вовсе не старуха. Беловолосая, энергичная женщина. Говорунья, каких поискать.

Разговор шел, главным образом, об архиве Владимира Александровича. Кое-что мы, наверное, опубликуем в «Немане». Но я мимоходом (не помню, по какому поводу) коснулся Валентины Иововны Дмитриевой, и вдруг:

— Как же, мы были с нею очень дружны! Она когда-то печаталась у Владимира Александровича. А с восемнадцатого по сороковой мы виделись часто, чуть не каждое лето. Помню, бывали у нее в Сочи. В гостях... У нее там был аккуратный домик (не знаю, собственный ли), она в этом домике и принимала нас. Очень, очень милая, умная, душевная женщина. Она однажды, помню, водила нас с Владимиром Александровичем в музей Николая Островского...

Я был поражен. Глубокая старина (Валентина Иововна родилась в 1859 г.) переплелась с современностью... И как переплелась!

* * *

Валентина сказала: