Мертвые мстят. Рассказы американских и английских писателей

— Я же сказала тебе, что твой отец смертельно болен. И я запрещаю тебе…

— Запрещай Роду. Возможно, твои запреты ему нравятся.

Войдя в спальню родителей, я увидел неподвижную руку Папы, немощно свисавшую с края кровати. Дым от сигареты, которую он держал между пальцами, поднимался тонкой струйкой к потолку. Когда-то эта рука обладала крепкими мускулами, и я навсегда запомнил затрещины, иногда мне достававшиеся в детстве от него. Сейчас у Папы не осталось сил, чтобы удержать перед собой сигарету. Беспомощный вид отца вызвал во мне щемящее чувство жалости, подобное чувству, которое я испытал когда-то, глядя на нашу любимую охотничью собаку, разорванную разъяренным медведем.

Побледневшая мать поднялась из кресла, стоявшего у кровати. Я заключил ее в объятия.

— Здравствуй, Мама!

Я почувствовал, как она напряглась в моих руках, но я знал, что она меня не оттолкнет. Не позволит себе этого в комнате Папы.

Услышав мой голос, больной повернул голову в нашу сторону. Серебряная седина его волос чуть заискрилась. Близость кончины придала его глазам почти прозрачность, и они были бледно-голубыми как легкая тень облаков на свежем снегу.

— Крис… Это ты, мой мальчик, черт бы тебя побрал… — медленно произнес он еле слышным голосом. — Признаться, я очень рад увидеть тебя.

— И я рад. Однако ты тут разленился, старый демон, — с любовью ответил я ему. — Как мы будем охотиться, если псарня пуста?!

— Достаточно, Крис, — вмешалась мать, пытаясь вновь покомандовать.

— Я немного посижу с отцом, Мама, — заставил я себя возразить ей как можно мягче. Понимая, что Папа угасает, я хотел разделить оставшиеся минуты его жизни.

Мать промолчала, видимо, не зная как поступить. Ее темный силуэт застыл ненадолго на пороге комнаты и бесшумно исчез. Я был уверен, что она направилась в другую комнату, чтобы позвонить по телефону Роду в банк.

В течение двух часов мы оставались одни. И почти все это время мне пришлось вести нашу беседу. Папа лежал, вытянувшись, с закрытыми глазами, словно спящий. Но время от времени по его губам пробегала легкая улыбка, особенно при воспоминаниях о том, как мы бродили по холмам в поисках золотой жилы, как играли в разбойников, когда я был мальчишкой, как однажды приручили молодого оленя, увязавшегося за нами до самого дома и вернувшегося в лес только после того, как Папа хлестнул его хворостиной по крупу.

Только после его избрания судьей мы стали отдаляться друг от друга. Мне было тогда двадцать лет, и, по-видимому, мной владела страсть к бурной жизни, которую я унаследовал от него. Но Папа, старше меня на тридцать лет, умел уже обуздать себя. Я же продолжал катиться по наклонной плоскости вниз.

В семь часов вечера мой брат Род позвал меня в гостиную. Я вышел из спальни отца и прикрыл дверь за собой. Похожий на атлета Род был выше меня ростом и выглядел солиднее. Но ему всегда недоставало мужества. Скривив рот, он уставился на меня ясными, близко посаженными глазами.

— Жена сказала мне, что ты непочтительно с ней разговаривал, — начал он таким тоном, словно отчитывал одного из своих подчиненных в банке. — Мы обсудили твое поведение с матерью и хотим, чтобы ты удалился отсюда. Мы хотим…

— Вы хотите? Пока отец дышит, этот дом все еще его. Не так ли?

Род набросился на меня с кулаками, но я увернулся от удара, оттолкнул брата плечом к стене и влепил пару пощечин. Я мог бы легко сложить его вдвое ударом по солнечному сплетению, затем оглушить ударом сложенных вместе рук по затылку и одновременно размазать его рожу о колено. И это доставило бы мне удовольствие.

Но стоило ли ради этого устраивать побег из тюряги, тащиться сюда тысячу миль, пытаясь убедить фараонов, что я мертв? Поэтому я не стал продолжать драку. К тому же, было видно, что Род испугался, и его решимость пропала.

— Грязное… Грязное животное! — прошелся он в мой адрес, прикладывая, словно женщина, ладони к побитым щекам. Затем я увидел, как глаза его театрально расширились в тот самый момент, когда до него, наконец, дошло, в какой ситуации я нахожусь.

— Ты, ты сбежал?! — выдохнул он. — Сбежал из тюрьмы?!

— Да, это так… И я намерен оставаться на свободе. Я вас хорошо знаю, всех. Меньше всего на свете вы желаете, чтобы полицейские появились здесь.

И, подражая его надменному тону, я добавил:

— О, какой, какой скандал может разразиться!

— Но тебя разыскивают?

— Они думают, что я мертв. Там, в Иллинойсе, я врезался на краденой машине в указатель движения. Автомобиль взорвался и сгорел вместе со мной.

— Ты… Ты хочешь сказать, что в машине был труп? — сдавленно пробормотал он в состоянии ужаса.

Я знал, что он подумал. Но мне и в голову не пришло объяснять, что же на самом деле произошло. В указатель врезался не я, а старый фермер, который вез меня в Спрингфилд, потому что думал, что держу револьвер в кармане пиджака, в котором ничего не было кроме сжатой в кулак ладони. И это «оружие» я наставил на него. В случившейся катастрофе меня выбросило из машины без особых ушибов. Фермер нанизался грудью на руль и тут же умер. Я снял с погибшего ботинки и одел один из моих на его ногу. Второй, с множеством отпечатков моих пальцев, бросил в сторону так, чтобы его обнаружили и он не сгорел вместе с машиной, которую я поджег. Зачем было все это говорить Роду, он все равно бы не поверил, что это правда. Да и кто другой в нее поверил бы, если бы меня поймали?

— Дай мне бутылку старого виски и пачку сигарет, — сказал я брату. — И проследи, чтобы мать и Эдвина держали языки за зубами, если кто-нибудь явится сюда и будет спрашивать обо мне.

После этих слов я приоткрыл дверь в спальню Папы и сказал чуть громче, чтобы больной слышал:

— Спасибо, Род… Так хорошо, знаешь, вновь быть дома! В тюремной камере можно быстро научиться подолгу бодрствовать или спать, смотря по обстоятельствам. Последующие тридцать семь часов, пока Папа жил, я не спал, сидя в кресле у его кровати, отлучаясь лишь по нужде в туалет и тревожно вслушиваясь в телефонные или дверные звонки. И каждый раз я думал: «Пришли за мной!»

Но мне везло. В удаче я нуждался для того, чтобы побыть с Папой до его последнего вздоха. Что будет потом, мне наплевать.

Когда наступила кончина, к постели больного приблизились Род, Эдвина, мать и доктор, который тоже явился, словно опасаясь за свой гонорар. Бледная рука отца чуть пошевелилась, и к ней припала мать, опустившись на колени у кровати. Маленькая, худенькая, с высохшим строгим лицом мать не плакала, наоборот, она казалась невероятно серьезной.

— Сожми мою руку… Вот так… Сожми, чтобы мне не было страшно.

Умирающий чуть улыбнулся и закрыл глаза. Мы ждали его кончины стоя. Дыхание Папы становилось все реже. Словно замедлялось движение маятника на останавливающихся гиревых часах. Никто не произнес ни слова. Я обвел присутствующих глазами, таких жалких и напуганных перед лицом смерти, и почувствовал себя волком среди овец…

Мать громко зарыдала.

День выдался холодным, с редким колючим снегом. Я остановил джип у церкви, где шла похоронная месса, вошел вовнутрь по скользким оледеневшим ступеням. Подняв воротник плаща и полузакрыв им лицо, я в сотый раз повторял, что было безумием с моей стороны присутствовать на похоронах. Полиция, вероятно, уже знала, что в машине сгорел не мой труп. Да и кто-то из чиновников в тюрьме наверняка вспомнил, что я накануне побега получил письмо от матери, в котором извещалось о смертельной болезни отца. После его кончины прошло два дня, и мне следовало бы находиться в Мексике. Но я не мог заставить себя уехать, пока его не похоронят. Или, может быть, я сам себе изобрел этот предлог, чтобы по-прежнему бросать вызов властям, продолжать эту глупую игру, в которой в проигрыше всегда остаются такие парни, как я?

Издали Папа лежал в гробу как живой. Вблизи были отчетливо видны румяна на лице, и шея казалась слишком тонкой для воротника рубашки. Я прикоснулся к руке — почувствовал каменный холод и не нашел ничего в ней знакомого, кроме вида ногтей, длинных и чуть искривленных.

Встав за моей спиной, Род незаметно для других шепнул мне на ухо:

— Сегодня ты уберешься отсюда. Я не хочу видеть тебя в моем доме.

— Постыдился бы, брат! Говорить такое до того, как объявлено завещание? — возразил я ему тоже шепотом.

Пешком мы проследовали за катафалком по заснеженным улицам на кладбище. Могильщики установили тяжелый гроб на доски, положенные поперек вырытой ямы, на глинистые края которой налипли комья снега.

Я ушел, когда пастор начал читать молитву — ушел не потому, что устал от присутствия смерти, а потому, что мной овладело желание побродить по родным холмам. Кроме того, мне надо было взять кое-что из дома, прежде чем мои родственники вернутся с похорон. Ружья и патроны я нашел в гараже, куда их, очевидно, запрятал Род, панически боявшийся выстрелов. Я выбрал отличное легкое ружье двадцать второго калибра. Папа и я провели, наверное, сотни часов с этим ружьем, поэтому лак сошел с рукоятки, и она была отполирована прикосновением наших ладоней и пальцев. Ствол ружья потерял свою первоначальную голубизну от долгого пребывания на воздухе…

Я доехал на джипе до места, где начиналась ложбина между холмами и пешком углубился в лес. Воспоминания детства вновь нахлынули на меня, и это помогло забыть о холоде, подобравшемся к моим ногам сквозь подошвы легких ботинок.

Внезапно серо-коричневая молния метнулась из-под груды, мертвых сучьев — заяц стремглав запрыгал через открытую поляну в сторону кустарника. Моя пуля ударила его в спину. Он конвульсивно дергался до тех пор, пока я не прикончил его ударом каблука.

Оставив на земле мертвого зайца, я пошел дальше вдоль ложбины. Вечерние сумерки густели, превращаясь в ночь. И, все же, я успел разглядеть, как пришла в движение небольшая тень: жирный фазан, волоча длинный хвост, пробежал несколько шажков, прежде чем взлететь справа от меня. Я успел сделать прицельный выстрел и сбил его на подъеме.

Забрав добычу, я вернулся к джипу. Тонкая струйка крови стекала с клюва фазана, да и заяц был еще теплым. Чтобы найти дорогу к кладбищу, мне пришлось включить передние фары.

Могила оставалась все еще незакрытой. Снег покрывал белым саваном лежащий на дне ямы гроб. Я бросил на него зайца и фазана, потом постоял у края ямы неподвижно минуту-две. Холодный ветер обжигал мои щеки, по которым текли горячие слезы.

Прощай, Папа! Прощай наша охота на оленя по ту сторону холмов. Прощай охота на диких уток у прибрежных плесов. Прощайте запахи леса, придававшие такой прекрасный привкус виски, которое мы пили. Прощай все то, что было самой дорогой частью меня, и о существовании чего я не подозревал…

Я повернулся, чтобы направиться к джипу… и замер на месте. Я даже не слышал, как они приблизились. Их было четверо, стоявших с вежливыми и серьезными лицами, словно отдавая почести умершему. В определенном смысле, так они и поступали, ибо в их глазах я тоже был потенциальным покойником, поскольку, по их убеждению, убил того фермера, сгоревшего в машине. Внутренне напрягшись, я вспомнил про малокалиберное ружье, висевшее дулом вниз под плащом. Да, ружье было при мне. Но для четырех фараонов оно — детская игрушка. О, если бы Папа предпочитал оружие более крупного калибра. И, все равно, стрельба для меня кончилась…

Медленно, словно мои руки налились свинцом, я поднял их вверх и положил ладонями на голову.

Брюс Уолтон

ПРОТИВ ПОВЕШЕНИЯ

Вспотевший прокурор ослабил галстук и продолжил обвинительную речь. Его голос то громыхал, то врывался на визг, как у плохого актера-трагика.

— Я вновь хочу напомнить вам, уважаемые присяжные, что этот тип по имени Борк предстал перед судом по обвинению в самом злодейском убийстве и изнасиловании, которое когда-либо совершалось в нашем округе. А теперь я остановлю ваше внимание на главных пунктах обвинения…

Кожа на теле Борка зачесалась. Все происходящее в небольшом зале судебного заседания с его душной и неподвижной атмосферой — следствие июльской жары, — приобрело для подсудимого оттенок нереальности, словно он видел это в кошмарном сне.

Теперь Борк почти был уверен, что его повесят. В своей речи прокурор изобразил Борка кровожадным зверем. Старый судья в красных подтяжках возвышался над столом как гигантский кенгуру. Местный шут по имени Поп Лимойн, назначенный адвокатом, потерял к делу всякий интерес, когда Борк отвергнул его предложение признать себя во всем виновным и просить суд о снисхождении.

— Почему бы в таком случае не посадить меня в клетку к голодным львам? — заметил Борк. — И, к тому же, я никого не убивал.

— Неужели? — иронически спросил Поп. — Обвинение владеет прямыми свидетельствами и косвенными доказательствами. Изнасилованная и убитая девица была из местных, и все ее любили. Ты — нездешний. И, кроме того, кого-то они все равно должны повесить. Если хочешь спасти свою шкуру, признай себя виновным и проси о снисхождении на коленях и в слезах.

Борк, подумав про себя, что признанием он еще больше раздразнит голодных псов, лишь усмехнулся в ответ на совет «адвоката».

— Что бы там ни было, — продолжал прокурор, — но я предпочитаю предоставить право решать судьбу подсудимого досточтимым присяжным Блю Риббона, чей ум и жизненный опыт позволит вынести вердикт без лишних эмоций, на основании беспристрастной оценки фактов.

Борк вновь усмехнулся, глядя на тупые как у баранов лица, уставившееся на него со скамьи, отведенной для членов жюри. Он даже не попытался скрыть своего презрения к этим необразованным и недалеким людям, хотя подсудимый знал, что его высокомерный вид, возможно, настроит присяжных против него. И, тем не менее, Борк решил не унижаться и не просить для себя помилования. Он не мог заставить себя снизойти до их уровня, хотя понимал, что может быть приговорен к смертной казни через повешение.

«Присяжные Блю Риббона? — язвительно подумал про себя Борк. — На выставке дегенератов им бы дали главный приз. Вероятно, они такие и есть на самом деле».

— Подсудимый утверждает в свою защиту, что никто непосредственно не видел, как он совершил это чудовищное преступление. И что же особенного в этом утверждении, люди?

Разве можно ожидать от убийц, чтобы они совершали свои злодеяния на глазах у всех или перед объективом телекамеры? — задался вопросом прокурор.

Слабый смешок раздался из кала и тут же растаял в гнетущей духоте.

Борк повернул голову в сторону шерифа Ленни, чье отношение к подсудимому отличалось уважением и симпатией. Борк уже заметил, что шериф неоднократно неодобрительно хмурил брови, наблюдая за ходом судебного разбирательства. Блюститель порядка был человеком преклонного возраста, высоким и худым, но на вид крепким для своих лет. И сейчас, встретившись глазами с Борком, он улыбнулся ему с печальным сочувствием, словно давая понять, что не в состоянии что-либо изменить в происходящем судилище. Борк почувствовал в этой улыбке желание морально поддержать человека, окруженного враждебностью жаждущей расправы банды.

— Слушание дела откладывается до утра, — вдруг проревел судья, — Или, точнее, до того времени, когда отремонтируют сломавшийся кондиционер.

— Но, Ваша Честь, — жалобно взвизгнул прокурор, — я только дошел до середины моей впечатляющей речи!

— Эта речь ещё больше впечатлит присутствующих, если вы произнесете ее при подходящей температуре, — оборвал его судья, посмотрев на подсудимого с подобием улыбки.

Борку показалось, что он уже видел подобный оскал в зоопарке у тигра перед кормлением.

Уняв дрожь, подсудимый встал, нервы его были на пределе. Борк знал, что ему потребуется вся сила воли, чтобы не сойти с ума. Он потрепал своего адвоката за плечо.

— Проснись, Поп, — сказал Борк с горькой усмешкой. — Пора тебе выпить пива.

Молчаливый помощник шерифа, стоявший невозмутимо все время рядом, замкнул наручник на левом запястье подсудимого. Шериф Ленни подошел к Борку справа и вывел его из зала суда в тюремное помещение. В нем ничего не было, кроме железной койки, желтого рукомойника, унитаза со смывающим устройством. С потолка на шнуре свисала покрытая пылью электрическая лампочка. На самом верху одной из грязных облупившихся стен имелось небольшое зарешеченное железными прутьями окно. Арестованных обычно содержали в окружной тюрьме, недалеко отсюда, но Ленин настоял, чтобы Борка поместили в камеру при суде во избежание возможного, как объяснил шериф, линчевания подсудимого.

Помощник шерифа отомкнул наручники и хотел было тут же выйти из камеры, но заметил, что его шеф стоит на пороге, закуривая сигару. Помощник нерешительно почесал голову и застыл в ожидании команды. Минуту-две никто ничего не говорил. Наконец, помощник рискнул задать вопрос.

— Шериф?

— Да, Дэви, — ответил тот, не глядя на него.

— Мне нужно закрыть камеру. Вы пойдете со мной?

— Можешь идти.

— Вы останетесь здесь, шериф?

— На некоторое время, да.

— Вы действительно хотите, чтобы я запер вас вместе с ним?

— Ситуация складывается не в пользу мистера Борка. Я хотел бы побеседовать с ним наедине и подготовить его к самому худшему. На всякий случай.

Помощник неохотно попятился к двери, качая неодобрительно головой.

— Вы слишком добры, шериф. Обращаетесь с бешеными собаками так, словно они человеческие существа.

— Иди и выпей пива, Дэви.

— Если хотите, я постою за дверью.

— Лучше выпей пива в баре, — спокойно и терпеливо заметил шеф. — Я был уже шерифом, когда ты ходил под столом. Думаю, что могу справиться с любой неожиданностью, если таковая возникнет.

Помощник вышел, закрыл за собой дверь и повернул ключ замка.

Шериф жестом предложил подсудимому сесть, и тот опустился на железную койку.

— За кого принимает меня ваш помощник? За голодного медведя, который может вас съесть? — язвительно спросил Борк.

— Он же сказал, что вы для него бешеная собака.

— Что вы думаете, что они сделают со мной, шериф?

— Ситуация тяжелая. Я допускаю, что вы даже совсем невиновны. Но вас судят пристрастным судом. Фактически у вас нет никаких шансов оправдаться. Но вы ведь не хотите болтаться на виселице, не так ли?

Борк провел пальцем по взмокшему от пота воротничку рубашки.

— Да, я бы не хотел.

— Они намерены вас повесить. Этот судья, старый Бедеккер, обожает выносить смертные приговоры. Они уже заранее решили, что вы виновны в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Решили еще до начала процесса.

Борк содрогнулся.

— Вот почему они так безжалостно смотрят на меня.