Мертвые мстят. Рассказы американских и английских писателей

Тони стоял в растерянности, опустив беспомощно руки. Анжела подобрала с пола ночную лампу и угрожающе занесла ее над головой любовника.

— Анжела! Умоляю тебя! Не надо! — жалостливо закричал тот.

— Ты должен выбрать что-то одно: или шишку на голове или электрический стул!

Женщина примерилась, чтобы точнее нанести удар. Тони одну секунду стоял неподвижно, с видом животного, приносимого в жертву. Но в тот момент, когда она уже опускала лампу на его голову, он инстинктивно поднял руку и частично отвел удар. Тем не менее, подставка лампы слегка ободрала ему щеку. Тони отпрянул назад. Пошатываясь, он врезался спиной в стену. Затем выпрямился, слегка потрясенный. Тонкая струйка крови стекала к его подбородку.

Анжела положила лампу на пол и оглядела критически лицо любовника. Поверит ли теперь полиция? Только один удар? Столько немного крови?

— Почему ты уклонился? — гневно спросила она.

— Ты могла раскроить мне череп, — проскулил Тони. Но Анжела была безжалостна.

— Необходимо создать видимость, что Брюс почти разорвал тебя на куски. Несмотря на весь этот беспорядок, мы еще далеки от убедительней картины. Полицейские могут не согласиться, что удар лампой серьезно угрожал твоей жизни. Ведь лампа — это не смертоносное оружие!

На этот раз решительно отодвинув труп за ноги в сторону, Анжела поспешила на кухню. Перебрав несколько ножей, она выбрала самый большой и вернулась в спальню.

Тони сдавленно вскрикнул, увидев в ее руке сверкающее лезвие. Прислонившись спиной к стене, он содрогнулся всем телом. Глаза любовника расширились до предела.

— С помощью этого ножа Брюс мог бы тебя расчленить, — уверенно сказала Анжела. — Никто не засомневается.

— Что ты хочешь сделать?

— Нужно, чтобы ты кровоточил, идиот! Твоя кровь должна течь…

Не спеша, но решительно она приблизилась к Тони. Анжела заметила: ее любовник вовсе не готов полностью ей покориться, он, несомненно, попытается увернуться от удара ножом, как это уже сделал в случае с лампой. Тем лучше. Версия драмы от этого только будет выглядеть более правдоподобной.

— Мы договорились, что Брюс якобы выстрелил в меня, но промахнулся. Разве он не мог не попасть в меня ножом? — с отчаянием в голосе спросил Тони.

— Заткнись! — презрительно оборвала его Анжела. — Жалкий трус! Сейчас я тебя немного продырявлю.

Она бросилась на него. Тони отпрянул в сторону и одновременно попытался перехватить руку любовницы, сжимавшую нож. Но та это предвидела. К тому же, она целилась лезвием не а грудь, а в руку Тони — будто так получилось у обезумевшего Брюса. Острие ножа вонзилось чуть повыше локтя, по защитное движение руки вверх усилило удар: лезвие распороло бицепс Тони почти до плеча…

Нож вырвался из рук Анжелы и упал на пол. Она не попыталась даже его поднять. Отступив на шаг, женщина беспристрастно осмотрела ущерб, причиненный любовнику. Ущерба оказалось предостаточно. Тони с ужасом уставился на рану. Да, она отнюдь не походила на поверхностный разрез. Кровь обильно стекала к кончикам пальцев и капала на пол.

— В добрый час! — промолвила женщина удовлетворенно. — Теперь все выглядит достаточно убедительно.

Тони медленно оторвал взгляд от раны на руке и посмотрел на Анжелу. Его лицо исказилось от ярости.

— Ты довольна, да? — зашипел он с ненавистью.

— Теперь вполне.

— И я в восторге от того, что слышу, — проскрипел он зубами.

Глаза любовника загорелись мрачным огнем, а в голосе зазвучали истерические нотки.

— Но почему Брюс порезал только меня? Почему только меня он ударил лампой?

— Потому что именно тебя он угрожал убить, — вновь напомнила она.

Тони отрицательно покачал головой.

— Не забывай: твой муж, застав нас в постели, должен настолько обезуметь от гнева, что, вероятнее всего, захотел бы убить не только меня, но и тебя.

Анжела догадалась, к чему он клонит.

— Брюс никогда не причинял мне малейшего вреда, — солгала она.

— И, тем не менее, будет справедливо, если мы разделим поровну неприятности, которые следуют из нашего преступления, Анжела, — сказал Тони, нажимая на каждом слово, — да, я выстрелил в него, согласен. Но в действительности ты задумала его убить, ты подстрекала меня. Значит, мы оба в равной степени виновны. Полагаю, что в равной степени мы должны страдать от того, что совершили.

Замолчав, Тони поднял здоровой рукой нож.

— О, нет! Не подходи! — сказала она, стараясь не закричать.

— Картина должна быть правдоподобной, не так ли? — продолжил он безжалостно и хрипло.

— Что ты хочешь сделать?

— Нужно, чтобы и ты кровоточила. Чтобы лилась и твоя кровь, — ответил он зловещим повтором ее же собственных фраз.

«Куда бежать?» — спросила себя женщина, впадая в панику. Стоя между ней и дверью, Тони загородил ей дорогу. И лезвие — длинное лезвие настоящего мясного ножа — неумолимо надвигалось на нее.

«У него не хватит смелости порезать меня, — мелькнуло в голове Анжелы. — Ведь он всегда так восхищался моей нежной и гладкой кожей».

— Успокойся, Тони, я тебя умоляю…

— Мы должны поровну разделить страдания, моя любовь. Тони всем своим телом прижал ее к стене. Окровавленной левой рукой он надавил ей на шею, почти прервав ее дыхание. Правая, свободная рука занесла медленно нож…

— Только не лицо, Тони! Я не хочу, чтобы ты меня обезобразил!

Но она уже не имела дело с прежним Тони, покорным и любящим существом. В эту ужасную минуту ее прижимал к стене зверь в человеческом образе, и к тому же, раненый и разъяренный от вида собственной крови.

— Ты должна понять, моя девочка, — проговорил он с неумолимой жестокостью. — Разве ревнивый Брюс хотел оставить тебя внешне такой же прекрасной, чтобы ты соблазняла других мужчин? Он, конечно, в первую очередь испортил бы твое лицо для того, чтобы не разделять твои прелести с другими. Гениальная идея, не правда ли?

Кончик ножа раскроил щеку Анжелы. Больше боли она ощутила ужас от того, что обезображена. Этот ужас удвоил, утроил силы ее маленького тела. Упершись ладонями в грудь Тони, она отбросила его от себя.

С этого момента инстинкт самосохранения полностью затмил ее разум. Женщина действовала слепо, не думая о последствиях. Анжела увидела валявшийся на полу среди разбросанных вещей пистолет. Она бросилась ничком и схватила его. Даже не пытаясь подняться, перевернулась на спину и открыла огонь.

Анжела отчаянно нажимала на спусковой крючок, пока не опустела обойма, и курок не щелкнул впустую.

В комнате еще не умолкло эхо выстрелов, когда послышался другой шум. Кто-то стучался во входную дверь, настойчиво и непрерывно. Но мозг Анжелы не сразу отреагировал на этот стук. Никто — так она полагала — не мог нанести визит в столь поздний час.

— Тони… — сказала она машинально. В этот момент что-то в ее голове прояснилось… Тони валялся в луже крови, там, где он упал, сраженный пулями, — поперек кровати… Тони не отвечал.

Какая неразбериха! Как я смогу все это объяснить?

Возникшая проблема напрягла все ее умственные способности, полностью поглотила ее внимание. Мысленная сверхконцентрация как бы наглухо изолировала ее от внешнего мира, от действительности, в которой два трупа валялись перед ней…

Подумай хорошенько. Сосредоточься.

Мое бедное лицо. Ни в коем случае не забудь про лицо!

Успокойся, Анжела… Надо тебе как-то все это объяснить… Кто убил Брюса выстрелом из пистолета?… Тони, конечно, он… И отпечатки его пальцев теперь на рукоятке ножа… Но кто же тогда порезал Тони?… Брюс, естественно, он… Только Брюс прикасался к ножу… Следовательно, отпечатки Брюса должны быть на рукоятке ножа… Нужно поэтому взять нож у Тони и вложить его в руку Брюса… Хорошо. Но что делать с пистолетом?… Кто опустошил обойму в Тони?… Только не ты, Анжела! Ты — причина и свидетельница этого побоища. Это все, что тебя касается… Вложи пистолет в руку Тони… Но кто же тогда его застрелил? Чьи отпечатки пальцев должны быть в конце концов на рукоятке пистолета?

Мысли Анжелы, казалось, вращались в замкнутой круге. Когда, наконец, входную дверь с грохотом взломали, и полицейские появились на пороге спальни, они увидели перед собой страшную и зловещую картину настоящей резни: с окровавленным лицом женщина сидела на полу между двумя залитыми кровью трупами. Анжела обернулась к полицейским, словно к оракулам за советом:

— Должна ли я вложить револьвер в руку Тонн? Нет, это делать нельзя. Не так ли?… Может быть, будет более правдоподобным, если представить дело так, что я убила одного из них? Или лучше утверждать, что я не убивала ни того, ни другого? Скажем, Тони, смертельно раненный, послал Брюсу пулю в сердце… Может быть, мне все-таки следует стереть свои отпечатки с рукоятки пистолета? Скажите, я очень изуродована?

Джо Горес

ПРОЩАЙ, ПАПА!

Я вылез из машины и вдохнул полной грудью ледяной воздух Миннесоты. Всего лишь вчера я приехал на автомобиле из Спрингфилда, штат Иллинойс, в Чикаго и вот на этом, втором автомобиле добрался сюда. В стеклянной витрине старого автовокзала я увидел собственное отражение — высокого и худого человека, с очень бледным я напряженным лицом, одетого в короткий для его роста плащ. В этой же витрине я увидел другое отражение — полицейского в форме, — и дрожь пробежала по моей спине. Неужели они уже знают, что я вовсе не погиб в автокатастрофе?

После того, как фараон отвернулся, разминая сомкнутые за спиной пальцы рук, я вздохнул с облегчением.

Найдя стоянку такси, спросил у шофера, опустившего боковое стекло:

— Вы знаете, как добраться до поместья Миллеров, что к северу от города?

— Знаю, и это стоит пять долларов. — Он внимательно посмотрел на меня. — Плата вперед.

Я ему заплатил из тех денег, которые забрал у пьяного типа во время моего следования в Чикаго. Мой кулак медленно разжался, когда водитель свернул из уличной тесноты на загородное шоссе номер два. Меня следовало бы опять упрятать в тюрьму только за одно желание набить морду нагловатому таксисту. Но на этот раз нервы не подвели.

— Я слышал, старый Миллер очень болен, — заметил он, искоса посматривая на меня. — У вас к нему дело?

— Да. И это исключительно мое дело.

До таксиста дошло, что я не расположен к разговору. Я же понял, что Папа настолько болен, что даже этот козел осведомлен. Однако состояние здоровья отца могло привлечь внимание и потому, что мой брат Род являлся вице-президентом местного банка.

Мой взгляд задержался на новостройках, поднявшихся в западной части окраины города. Здесь же была проложена новая автострада, ловко соединенная виадуком со старой. Примерно в миле от места, где кончались новостройки, начиналась холмистая, поросшая леском местность, так хорошо мне знакомая.

Около двух дней назад я совершил побег из федеральной тюрьмы в штате Индиана. И благодаря вот таким же лесистым холмам мне удалось уйти от погони. Я пересек ворота тюрьмы, притаившись в пластиковом мешке на дне кузова грузовика, вывозившего пищевые отходы на свиноферму. Потом я соскочил с грузовика и, пробираясь в зарослях, пересек границу штата, попав на территорию Иллинойса. Надо сказать, что в лесу я чувствую себя как рыба в воде. Заря следующего дня застала меня за завтраком в придорожном гриль-баре, примерно в двадцати километрах от тюрьмы. Как говорится, кто хочет, тот может…

Таксист притормозил у поворота на частную дорогу и нерешительно сказал:

— Таким, как я, дальше ехать не положено… Я готов, конечно, рискнуть, но, если потом поступит жалоба…

— Никакого риска не требуется. Я дойду пешком. Подождав, пока он исчезнет из виду, я пошел напрямик, взбираясь на ближайший холм. Северный ветер помогал мне, дуя в спину. Листва, опавшая с деревьев, шуршала под ногами.

Но кедры, которые Папа и я здесь посадили, зеленели, подросшие и стройные. Там, где белели на земле клочья первого снега, я заметил следы зайцев, на которых мы любили охотиться.

С вершины холма я увидел старые клены, величественно окружавшие двухэтажный особняк с каменными колоннами у входа. Я обратил внимание на нетронутый снег перед псарней, где содержались борзые. Прощай, охота на лисицу! Девственный снег лежал также у расположенного рядом с кухней перепелятника. Нет больше перепелов, которых мы разводили. Я подошел к парадной двери и нажал на кнопку звонка. Моя невестка, Эдвина, жена Рода, открыла. Моложе меня на три года, она, тем не менее, уже в тридцатипятилетнем возрасте носила корсет.

— Боже, Крис! Мы не…

Ее рот захлопнулся, не закончив фразы.

— Мать мне написала, что хозяин этого дома серьезно болен.

Да, мать мне действительно написала и вот что: «Твой отец при смерти. Но тебе, конечно же, все равно — живы мы или мертвы…»

По моему примирительному тону Эдвине показалось, что она может возомнить себя выше собственной прически из взбитых кверху волос.

— Я не вижу смысла в твоем появлении здесь, даже если тебя досрочно освободили под надзор полиции или еще каким-нибудь образом тут из ее слов я понял, что еще никто не интересовался здесь моей особой. И если ты опять хочешь втянуть нашу семью в очередную историю…

Я молча отодвинул ее в сторону и вошел в холл.

— Где отец?

Отца я называл Папой только в душе.

— Он умирает, и ничего нельзя поделать.

Она произнесла эти слова с плохо скрытым радостным злорадством. Мне очень захотелось влепить ей пощечину, но, опять сдержав себя, хмыкнул что-то неопределенное и прошел в гостиную. Там я услышал, как матушка окликнула невестку с баллюстрады второго этажа.

— Эдвина, кто пришел?

— О! Один… один служащий банка, мама. Он подождет внизу, пока доктор не уйдет.

Доктор! Значит, отец жив, и я успел вовремя. Через некоторое время спустился врач, и Эдвина попыталась незаметно выпроводить его, прежде чем я успею с ним поговорить.

— Извините! Можно вас на минуту, доктор? По поводу состояния старого Миллера.

Ростом он был примерно метр восемьдесят, что чуть меньше моего, но весил килограммов на двадцать больше. Резким движением он высвободил свою руку.

— Посторонитесь, молодой человек, я…

Я схватил его за отвороты плаща и встряхнул так сильно, что его лицо покраснело, а очки сползли на самый копчик носа.

— Я старый друг этой семьи, доктор. А теперь, скажите откровенно, какова ситуация там? — спросил я, указав движением головы на верхний этаж.

Конечно, было глупо, абсолютно глупо приставать к врачу. В любой момент фараоны могли догадаться, что обуглившийся в сгоревшей машине труп не мой. Впрочем, я вылил на труп и на машину весь оставшийся в баке бензин, прежде чем исчезнуть с места происшествия. Никаких следов, никаких отпечатков пальцев не должно было остаться. За исключением моего башмака, который я предусмотрительно отбросил в сторону от огня. Но если они умнее, чем я рассчитываю? Если уже информированы о моем побеге? Если решили сравнить картограмму состояния зубов трупа в машине с той, которая заполнена на меня дантистом в тюрьме? Если так, то рано или поздно они явятся сюда, будут задавать вопросы, и, конечно, лекарь прикинет, что к чему, догадается, кто я такой. Но я должен был знать, действительно Папа так плох, как сообщила мне Эдвина. К тому же, я никогда не отличался терпением.

Врач оправил свою одежду и, казалось, обрел прежний, исполненный чувства собственного достоинства, вид.

— Он… Судья Миллер очень слаб. Настолько, что не может двигаться. Больше недели он вряд ли проживет.

Его глаза впились в мое лицо, ища на нем следы горя. Но пребывание в федеральной тюрьме научит любого не выдавать свои чувства.

Видимо разочарованный, он добавил:

— У него рак легких в последней стадии. Судья обречен. Но он не чувствует боли.

Я вновь сделал движение головой. На этот раз в сторону двери.

— Вам известно, где выход. Я вас провожать не буду. Стоя у лестницы, Эдвина разыграла сцену возмущения по поводу моего обращения с врачом. Лицемерные спектакли стали обычными в нашем доме, с тех пор как Род женился на ней. Папа и я в этих представлениях не участвовали.