Чего Джованни никогда и не узнал — так это оснований, которые имелись у каждого из двоих для подобного поведения. На самом деле, когда мастер Монтерга решил принять Хуберта в ученики, он сделал это по двум причинам. У первой был сладкий привкус победы над заклятым врагом. Флорентиец не мог упустить великолепного случая отобрать у Дирка ван Мандера последнего ученика. Вторую можно было определить счетом и звуком: отец Хуберта предлагал мастеру годовую плату, намного превышающую жалкие заработки, которые тот получал из рук своего покровителя, герцога Вольтерра. Однако, к полному своему разочарованию, Монтерга очень скоро убедился, что судьба не была слишком уж благосклонна к его невезучей персоне. Спустя немного времени художник понял, что его новый ученик — это секретный посланец врага, того же Дирка ван Мандера. В первый раз, когда мастер заметил, что Хуберт рыщет поблизости от библиотеки, он угадал истинный смысл его появления: старинная рукопись, завещанная ему учителем, Козимо да Верона, трактат монаха Эраклия, его бесценный «Diversarum Artium Schedula».

В этот день Франческо Монтерга проклял свою безмерную доверчивость и пообещал себе рассчитаться за собственную наивность с этим фламандским альбиносом. Художник недоумевал, как мог он оказаться таким глупцом в столь очевидной ситуации. Ослепленный яростью, он уже был готов пинками выставить предателя за дверь. Но здравый смысл неожиданно взял верх: мастер Монтерга подумал, что, возможно, будет лучше продолжать этот фарс и дожидаться, пока игра, затеянная его врагом, не принесет плодов, а когда настанет срок, использовать их в собственных интересах. В конце концов, подумал старый художник, годы нескончаемых попыток не принесли ему никакого результата. Он раз за разом терпел поражение, пытаясь раскрыть зашифрованную в рукописи загадку. Пусть теперь эта работа перейдет в руки врага. Может быть, ему посчастливится больше. С того самого дня мастер решил немного упростить Хуберту задачу, притворяясь слепым всякий раз, как ученик забирался в библиотеку. Мастер знал, что юный фламандец умен и прилежен в работе. Если он приложит к решению загадки столько же труда и упорства, сколько прикладывал к обучению технике ракурса и перспективы, надежда на успех оставалась. А Хуберт, к радости учителя, фиксировал свои достижения в аккуратных записях, чертежах и диаграммах. Монтерге не составило труда отыскать место, где он прятал свою рабочую тетрадь. При каждом удобном случае мастер карабкался в каморку под крышей, вынимал сгнившую доску и просматривал отчеты Хуберта. В начале он решил, что фламандец носится по морю заблуждения и в конце концов потерпел кораблекрушение на бесплодном острове самого полного провала. Однако со временем Монтерга стал замечать, что ученик не боится откровенно дерзких предположений, в которых при этом есть своя странная логика. Время было на стороне старшего; помимо прочего, Франческо Монтерга все так же получал от отца своего ученика щедрое вознаграждение. Это была замечательная, неслыханная ситуация: Хуберт работал на мастера, а мастер, вместо того чтобы платить ему, еще и получал деньги. Что может быть лучше?

Кроме аккуратных записей в тетради, Хуберт раз в месяц отправлял письмо своему настоящему учителю, Дирку ван Мандеру. Со всех писем он тщательным образом снимал копии для себя. В этих посланиях молодой человек подробно сообщал о продвижении поисков, а также добавлял отдельные наблюдения, касающиеся методов грунтовки полотен, применения пигментов и масел, которые использовал флорентийский художник. Он также раскрывал формулы, с помощью которых мастер Монтерга передавал перспективу и строил ракурсы. Старик буквально раздувался от гордости, читая фразы наподобие этой: «Пейзажи, развернутые через две, три или даже четыре точки схода, — это потрясающее открытие. Я никогда не видел ничего подобного». Важное место в письмах молодого шпиона занимало приготовление и использование темпер, замешенных на желтках. Такие описания тоже очень тешили тщеславие Франческо Монтерги:

«Темперы, которые он получает, просто чудесны: они обладают блеском и консистенцией самого чистого из масел».

Вместе с тем, когда речь заходила о раскрытии тайны цвета в первозданном состоянии, Хуберт ограничивался лишь неясными обещаниями:

«Не могу утверждать, что я достиг больших успехов, но верю, что кое-какие результаты скоро должны появиться».

Но эти обещания не были пустыми. Даже в более короткий срок, чем он мог ожидать, Хуберт, застигнутый врасплох своей счастливой звездой, наконец-то нашел верный путь.

Фламандец не мог прийти в себя от изумления: решение всегда было так близко, что из-за самой этой близости никому не удавалось его заметить.

VI

В тот вечер, когда Джованни Динунцио в последний раз видел Франческо Монтергу и Хуберта ван дер Ханса, флорентийский художник сделал важное открытие: намного раньше, чем можно было предполагать, его фламандский ученик проник в тайну трактата. Но это было не все. Когда Монтерга развернул копию его последнего письма, он понял, что фламандец под предлогом похода на рынок отправился прямо на почту и теперь письмо должно было уже находиться на пути в Брюгге. Франческо Монтерга торопливо и жадно прочел:

«Усилия мои не были напрасны. Мне кажется, я наконец-то отыскал ключ к загадке рукописи».

Флорентийский мастер хотел перескочить через вводные фразы и формы вежливости, он читал беспорядочно, урывками, но чем больше времени он стремился сэкономить, тем безнадежнее путался в чужом для него языке. И начинал все сначала. Вот так, с дрожащими руками, в скудном свете окошка, который сильно затруднял его задачу, мастер бегал взад-вперед по тексту и не мог проникнуть в его смысл. Тогда он решил успокоиться, глубоко вздохнул и вернулся к самому началу.

Моему любимому учителю, Диркуван Мандеру.

Имею честь сообщить вам, что работа, кажется, принесла свои плоды. После того, как я бродил вслепую и уже боялся, что никогда не найду верного направления в этом лабиринте, осмеливаюсь утверждать, что удача обернулась ко мне своим улыбающимся лицом. Усилия мои не были напрасны. Мне кажется, я наконец-то отыскал ключ к загадке рукописи. Не торопитесь превозносить мои способности: дело было сделано скорее благодаря случайности, нежели моей скромной проницательности. И во имя правды должен признаться, что именно мои природные недостатки помогли мне расшифровать это послание, которое, как иногда казалось, не имеет смысла. Ниже я привожу один из листов рукописи.

Credile.si 654238vultisnamquamodoid652988explicem

nescio. Ego78935 mirabar el Lacebam Tryg 1863S etius auterr

ubi vidit 35825364 hominem pauluium 35825364 quasi dig

esla e25363698789 103brietateaffab 85363698788601 ilem

fa 258791420369422l267clum re248532142036942212ddi

777631113564145413231156565623202556354323448912

2 lumque colloquio: Absurd 463um-inquit-mihi videlur. Li2

3 cienli. et plane alienum 589 a verilale quod dicis: sed 3

4 quaesopaliare me paululu-487m. nee perturbes clamitan 4

5 do. Die quo vis-ait ille-; 697 non cniem meluo ne me a 5

6 uferas ab eo quod video a354 срепеleneo. Ultinam-inq 6

7 uit-ab eo quem defendis o369rdine devius non sis. non 7

8 tanla in Deum feraris (ul 523milius loquar) in mala ord8

9 ine comincri? Certe enim 654 Deus amary ordinem. Verc a9

0 mat-ait ille-: ab ipso man 357at et cum ipso est. El si qo 0

1 id potest de re tantum alt05l convennientius diei. cogit 1

2 a. quaeso. ipse tecum. Ne254 cenim sum idoneus qui te 2

3 isla nunedo cea. -Quid со781 gitem? inquit Tru getius-A3

4 ccipio prorsus quod dicis 323 satisque mini est in eo qu4

5 od intelligo. Certe enim el966 mala dixisli ordi em mana5

6 te a summo Deo alaque a 653 b e оdiligi. Ex quo sequi 6

454132311565656232025563543234489124777631113564

a sint a su523978mmo Deo et ma la Deu 826748s diligat.

In qua con 57925 clusione timui Licenlio 58635At ille inge

miscens. 35825364 difftciltate verborun35825364 nee omni

no qu25363698789103aerens quid r 85363698788601 epson

de2587914203694221267ret. sed 248532142036942212 que

1454132311565656232025563543234489124777631113564

qmadmodum quod respon 470endum eral promeret:Non2

3 dilligit.Deus mala-inquit-589. nee ob aliud. nisi, quia o3

4 rdinis non et mala diIigat.487El ordinem ideomultum di4

5 diligit quia per eun non d 695 illigil mala. At vera ipsa m5

6 ala qui possunt non esse o352rdine.cum Deus ilia non d6

7 illigat? Nam iste els malo 269rum ordo ut non dilligantu7

8 гa Deo. An parvus rerum 583 ordo tibi videtur. ul et bor8

9 a Deus dilligat et not diIH853 gat mala? I la nee praeter 9

0 ordinem sunt mala, quae 350non dilligit Deus. et ipsumO

1 lamen ordinem dilligit: ho95l сipsum enim dilligit diligi

2 ere bona, el non diligere 654mala. quod esl magni ordi 2

3 nis . et divinae disposilion78ls. Qui ordo atque disposit 3

4 оquia universilalis congr 329centiam ipsa dislinctione c4

5 ustodit. fit ut mala etiam 446esse necesse sit. Ha quasi 5

6 ex antilhetis quadomodo, 332quod nobis etiam in oralio6

714541323115656562320255635432344891247776311135

Как вы сами видите, этот текст соответствует фрагменту трактата «О порядке» святого Августина. Разумеется, у вас сразу же возникнет вопрос, какое отношение имеет великий Африканец к учебнику по живописи. Так же недоумевал и я. И как вам хорошо известно из моих докладов, как ни старался я толковать слова рукописи, никакого результата не добился. Вы, конечно, заметили и ряды чисел, вкрапленных в текст и не имеющих к нему, очевидно, никакого отношения. Вы даже представить себе не можете, сколько вычислений я предпринял — но не обнаружил ни единой цифры, которая могла бы хоть что-то обозначать. Однажды ночью, обессилев от бесплодных поисков, когда глаза мои слипались от постоянного всматривания и я не видел возможности добраться хотя бы до какой-то гавани, — посреди этой темноты для меня блеснул луч света. Вам известно, что зрение меня подводит, что я мало что вижу при недостаточном освещении и еще меньше — при избыточном; что я плохо различаю предметы, когда они очень далеко, а еще хуже — когда они слишком близко. Добавьте к моей природной подслеповатости физическое и умственное утомление. Наступил момент, когда я больше не мог различать буквы, я видел лишь туманные очертания, и текст превратился в нагромождение линий и колонок без внятного содержания. И именно из этой, казалось бы, однородной массы вдруг появились на свет определенные очертания. Было так, словно благодаря беспорядку в моих глазах буквы отделились от чисел и превратились в две независимые фигуры — само название трактата святого Августина, «О порядке», являлось призывом к гармонии. Итак, я разделил две эти сущности различной природы — то есть отделил чистые формы от форм, обладающих значением. Я перенес на отдельный лист рисунок, созданный числами, опуская текст Августина. Результат меня поразил. Привожу здесь то, что получилось на бумаге:

Как вы уже заметили, это геометрический объект вполне определенной формы. Как только я его увидел, я вспомнил, какому порядку соответствует эта форма. Как вам хорошо известно, рукопись монаха Эраклия много лет находилась в руках Козимо да Верона, учителя Франческо Монтерги, которому он и передал свое ценнейшее сокровище незадолго перед смертью в тюрьме. Итак, я утверждаю, что секрет цвета в первозданном состоянии является добавлением великого Козимо к оригинальному тексту. В часовне больницы Святого Эдигия — это здесь неподалеку — есть маленькая иконка работы того самого Козимо да Верона. Она представляет собой барельеф, столь же странный, сколь и прекрасный, известный под названием «Триумф света». Много раз останавливался я перед этой работой; ее созерцание всегда оказывает на мой дух волнующее и одновременно благостное действие. Эта икона — серия из четырех изображений; из них выделяется одно, представляющее Младенца со Святой Девой, остальные три — мрачные и зловещие картины зла. По крайней мере так мне всегда казалось. Итак, фигура, которая получается при отделении чисел от букв, абсолютно точно совпадает с очертаниями барельефа работы Козимо. Я взял на себя труд воспроизвести здесь икону из часовни Святого Эдигия:

Вас поразит смысл, который заложен в этой иконке. Только посмотрите, какие удивительно знакомые значения порождают эти изображения! Первое из них представляет Деву и Младенца восседающими на ослике. Если вы приглядитесь к деталям, то заметите, что Младенец держится не за шею и не за гриву животного — он обхватывает ослика за голову, закрывая ему глаза. Полагаю, теперь вы уже догадываетесь, что это означает. Но словно бы этого было мало, под картинкой ясно различима надпись: «ViaCrucis» 20. Помимо странного впечатления, которое производит эта надпись в сочетании с изображением — одно ведь никак не связано с другим, — слово «Via» написано ярче, чем «Crucis». Вы, безусловно, понимаете прозрачный смысл этого указания: «Via» значит «Улица», ослик с прикрытыми глазами — это Слепой Осел, все вместе — улица Слепого Осла. Та самая, над которой проходит мост, где и стоит ваша мастерская. Если бы оставались сомнения, что речь идет об указании места, вторая картинка тут же их развеивает. Здесь изображен дьявол, вокруг которого группа женщин вершит какой-то темный ритуал — речь, несомненно, идет о колдовстве. Если присмотреться, в верхней части этой картинки изображен герб королевства Кастилия. А по-испански «Брюгге» будет «Brujas» 21. Таким образом, эти два изображения говорят нам, что нечто находится в городе Брюгге, конкретнее — на улице Слепого Осла. Представьте себе мое изумление: добраться до Флоренции, чтобы выяснить, что круг замыкается в месте отправления. Третья картинка, изображение человека, копающего могилу в глубь земли, в царство Люцифера, как представляется, тоже указывает на место. Фигура парки, витающей над этой сценой, должна быть вам знакома: вспомните, ведь такая же парка вырезана на одном из бревен в запретных покоях вашего брата, еще точнее — на косом бревне, которое поддерживает крышу. Там-то и должен находиться ключ к разгадке: возможно, речь идет о скрытом механизме для открывания потайной двери, ведущей — как на то указывает изображение — в какое-нибудь подземелье. И наконец, четвертая картинка показывает нам адское видение: мучимые грешники, погруженные в зловонные воды подземной реки. Однако облака в верхней части изображения указывают на то, что здесь есть небосвод. А если есть небо, стало быть, вряд ли речь идет об аде. Если вы внимательно приглядитесь, то заметите, что у центральной фигуры глазницы пусты: этот человек утратил зрение. Теперь приходит черед спросить о значении этого светящегося объекта, этой раскаленной сферы, которая, занимая более или менее значительное место, присутствует во всех четырех сценах. Несложно догадаться, что это и есть интересующий нас предмет, цвет в первозданном состоянии. И кажется, именно эта сфера и стала причиной слепоты грешника. Послание словно бы заключаете себе предупреждение: если будешь смотреть на то, что тебе запрещено, наказанием тебе станет слепота. И снова мы возвращаемся к знакомым вещам. Ваш брат Грег, который сейчас обладает секретом, тот, кто знает тайну цвета в первозданном состоянии и единственный может сотворитьOleumPresiotum, потерял зрение, когда изготавливал этот состав. По спине моей пробежал холодок, когда я вспомнил, что и Козимо да Верона умер слепым.

Приговор, который несет это изображение, как представляется, бесспорен: того, кто попытается проникнуть в тайну цвета, ожидает смерть зрения, то есть слепота, что еще раз подтверждает фигура парки, несущей на своей косе вырезанные глаза грешника. [1овторяю вам еще раз: то, за чем вы меня послали во Флоренцию, находится в Брюгге, в подземелье дома на улице Слепого Осла, прямо под вашими ногами. Но теперь вы предупреждены, какова цена знания. Я не хотел бы, чтобы с вами произошла трагедия. Впрочем, есть еще кое-что, о чем я должен вас предупредить.

Франческо Монтерга глубоко вздохнул и стал читать письмо дальше. Флорентийский мастер почувствовал, что мир рушится у него под ногами. Первая часть письма открывала ему то, чего он никогда не мог увидеть, поскольку это находилось прямо перед его носом; Монтерга понял, что самый долгожданный момент его жизни наступил слишком поздно. Это мгновение славы, к которому он стремился большую часть своей жизни, разминулось с ним всего на несколько минут. Но если все прочитанное до сих пор привело художника в изумление, следующие строки письма наполнили его паникой. Возможно, еще есть время, сказал он сам себе.

Именно в этот момент мастер помчался вниз по лестнице в надежде перехватить Хуберта раньше, чем тот отправит письмо.

VII

Он заметил Хуберта в рыночной толчее. Но было уже слишком поздно. И все-таки, хотя Франческо Монтерга и проиграл гонку за временем на коротких улицах, отделявших его от здания почты, он все еще мог прибыть в Брюгге раньше, чем дойдет письмо. У мастера оставалось во Флоренции единственное дело. И он его сделал. В спешке и несколько небрежно. Но сделал.

Путешествие было долгим и рискованным. С той же неуклонной волей, какая управляет стрелкой компаса, Франческо Монтерга продвигался на север. Всегда на север. Пешком, на спине мула, на лошади, по воде и посуху, перебираясь через реки и горы, следуя обрывистой и ненадежной альпийской тропой, с железным несгибаемым упорством, заставляющим лосося подниматься вверх по течению, флорентийский мастер стремился оказаться в Брюгге раньше, чем письмо. Из Флоренции он попал в Болонью, из Болоньи — в Верону; там путь ему преградила стена Альп. Когда Монтерга достиг долины Адидже, он добрался по ней до Инсбрука. В Страсбурге он наконец-то увидел долгожданные берега Рейна. Попав на борт медлительного и скрипучего баркаса, ненадежного суденышка, переполненного теми, кто стремился прочь от закона или войны, от голода или несправедливости, или просто от скуки, Франческо Монтерга продолжал свое движение на север. Всегда на север. Письмо Хуберта следовало морским путем, который, словно собирая на одну нитку жемчужное ожерелье из городов, начинался в Генуе, проходил через Марсель, через Барселону и Картахену, а оттуда сквозь узкие ворота Гибралтара выходил в Атлантику; затем письму предстояло приласкать гостеприимные очертания Португалии, свернуть под прямым углом у Ла-Коруньи и, взяв курс на север, достичь Нормандии, миновать Ла-Манш и лишь после всего этого очутиться в Нидерландах. Франческо Монтерга, наоборот, выигрывал в расстоянии, проходя внутренними долинами, взбираясь на горы, плывя по рекам — всегда по прямой. Всегда на север. Он двигался в компании людей, говоривших на языке молчания или на языке оружия, он заразился от них болью и отчаянием, лихорадкой и духом странствий, он излечился и снова заболел. Он подхватил лихорадки всех известных цветов, и других цветов тоже. Ему пришлось защищать свою честь с ножом в руках от бандитов и отщепенцев. И Франческо Монтерга убедился, что он не лучше и не хуже их. Он был ранен, но он и сам вонзал металл в человеческую плоть. И впервые не чувствовал себя трусом. Впервые он убивал с достоинством, нанося честный удар, лицом к лицу со своим противником. Впервые он убивал не предательски, не из-за угла. Впервые это не было подлое нападение, направленное на беззащитного простодушного юношу. Впервые ему не нужно было скрывать свое авторство, не нужно было сдирать кожу с лица и проливать слезы притворной скорби.

Так Франческо Монтерга в конце концов добрался до Брюгге, очистившись от старой крови новой кровью.

8. Цвет в первозданном состоянии

I

Портрет Фатимы был завершен. Создавалось впечатление, что картина одухотворена дыханием подлинной жизни. В ней была та же светозарная живость, что и в самой португалке. И та же темнота, что таилась в ее душе. В этот день истекал срок, назначенный Жилберто Гимараэшем. И этот же день был последним для ответа, которого ждал Дирк ван Мандер. У них все еще было время, чтобы вместе бежать. Однако Фатима, казалось, не обращает внимания ни на что, кроме своего портрета. Она вглядывалась в поверхность холста, словно желая быть этой женщиной, а не той, которой она была. Дирк стоял возле окна и, ничего не видя, смотрел на мертвый город с высоты маленького мостика на улице Слепого Осла; своим молчанием он умолял португалку дать ответ до наступления вечера. Раньше, чем он мог ожидать, молодой человек услышал поступь приближающихся лошадей. Дирк в отчаянии наблюдал за каретой, которая должна была увезти Фатиму в гавань Остенде. Однако угольки последних его надежд вспыхнули с новой силой, когда младший ван Мандер понял, что человек, подходящий к дверям дома, был не кучером, а письмоносцем. Дирк на неверных ногах отправился ему навстречу. Женщина наблюдала из окна, как прибывший передал художнику письмо. Молодой человек вернулся в мастерскую, неся на ладони запечатанный свиток. Фатима сразу же догадалась, кто был отправителем письма. Не проявляя особого нетерпения, Дирк собрался сломать сургучную печать. И тогда Фатима нарушила молчание. Она подошла к художнику, протянула ему руку и призналась, что не была уверена, достанет ли ей храбрости бросить все, оставить своего мужа и свой дом в Лиссабоне. У Дирка перехватило дыхание, лицо его озарилось нежданным светом. Фатима взяла его за обе руки. Младший ван Мандер отложил письмо на конторку и прижал женщину к себе в объятии столь же долгом, сколь и осторожном. Их час приближался. Обоим теперь нужно было принимать быстрые практические решения. Движение Фатимы, послушно и откровенно принявшей объятия художника, словно освобождаясь от давнего тяжкого груза, было тем ответом, которого дожидался Дирк. Он мог бы простоять так целую вечность. Но теперь нужно было проявить энергию. Художник мягко отстранил женщину от своей груди и, не выпуская ее рук, сказал, что пора подготовиться к побегу. Он говорил так, как если бы речь шла не о нескольких минутах, а обо всей оставшейся жизни. Дрожащим от волнения голосом Дирк прошептал, что прямо сейчас пойдет готовить лошадей и все, что может понадобиться в путешествии, и что еще до наступления вечера можно будет отправляться в дорогу. Фламандец снова обнял Фатиму и лишь потом бросился прочь из комнаты.

Из высокого окна женщина видела, как художник уходит все дальше от мастерской. Когда он скрылся из виду, Фатима развернулась и, повинуясь неотложной потребности, бросилась к конторке, схватила свиток и дрожащими руками сломала печать на письме.

Вышло так, что письмо и Франческо Монтерга добрались до Брюгге одновременно: одно — долгим, но спокойным морским путем, другой — более короткой, но опасной сухопутной дорогой.

Фатима развернула свиток и обнаружила перед собой ясную и внятную карту, которая указывала путь прямо к сокровищу. Нужно было торопиться. Фатима читала письмо и в то же время выполняла шаг за шагом указания Хуберта — ныне покойного, хотя она об этом не знала. Женщина пересекла мастерскую и направилась к сумрачному убежищу Грега. Она вошла в его комнату без предупреждения, как делала всякий раз, когда Дирк уходил из дому, тем самым освобождая путь к тайным свиданиям Фатимы и Грега. Но сейчас у португалки были иные цели; на самом деле она надеялась, что старого художника не будет в его темной внутренней цитадели. Однако когда старший ван Мандер уловил легкую поступь женщины, входящей в его покои, у него не осталось сомнений: это будет их прощальная, самая желанная встреча. Увидев, что Грег находится в комнате и на ощупь приближается к ней, Фатима сделала шаг назад и прижалась спиной к стене; письмо она все так же сжимала в руке. Грег подходил все ближе, женщина изогнулась, словно загнанная в угол кошка; она искала способ просочиться между слепцом и противоположной стеной. Будь что будет, но ей нужно было увернуться от этого большого мужчины и добраться до косого бревна под потолком — того самого, о котором упоминалось в письме, того самого, на котором вырезано изображение парки. Когда Фатима готовилась сделать первый шаг, старый художник с ловкостью хищника бросился на свою добычу. Завязалась борьба. Фатима отчаянно стремилась вырваться, но Грег своими огромными руками уже сжимал запястья женщины у нее за спиной. Португалка понимала, что криком можно только ухудшить дело. Она пыталась защищаться, используя колени, голову и зубы. Но чем больше она боролась, тем больше запутывалась и сбивалась с дыхания. Каждое новое движение Фатимы отнимало ее силы, она вынуждена была отдаться на милость старшего ван Мандера. Вот уже Грегу удалось удержать ее запястья одной рукой, освободившаяся правая начала путешествие по телу женщины, сжавшемуся от страха и отвращения. Это положение вовсе не было неудобным или неприятным для Грега: казалось, сопротивление даже нравится ему, как будто бы его очевидное превосходство доставляло старому слепцу извращенное наслаждение. Он начал с того, что с грубой страстностью провел рукой снизу вверх по бедрам женщины, одновременно покусывая набухшие вены на ее шее. Фатима не смогла сдержать вопля ужаса, когда почувствовала, что его точная и быстрая рука прокладывает себе под юбками дорогу к месту соединения ее ног. И тогда крик Фатимы слился с криком Грега. Художник, давно потерявший зрение, теперь решил, что против него взбунтовалось и осязание. Там, где его пальцы рассчитывали отыскать плоскую равнину лобка, они столкнулись с совершенно неуместной возвышенностью. Сначала был момент замешательства, предшествовавший ужасу. А потом крик. И тогда Фатима, нежданно, себе на беду освобожденная от естества женщины, которой она научилась быть, взяла силы у мужчины, которым она уже не была, и оттолкнула от себя Грега. Слепец шумно рухнул назад. Одновременно с этим тот, кто был когда-то Пьетро делла Кьеза, воскрешенный помимо собственной воли, схватил прислоненную к стене тяжелую дубинку и нанес сухой и страшный удар по лицу старого художника. Грег больше не шевелился; поправив юбки, проведя ладонью по растрепавшимся волосам, Фатима, все еще с дубинкой в руке, приняла решение навсегда похоронить маленького Пьетро.

II

Дирк решительным шагом направлялся к конюшням, которые находились по другую сторону канала. Прямо над его стоячими водами, на мосту, он разминулся с человеком, шагавшим в противоположном направлении. Спешная поступь обоих пешеходов заставила доски моста грохотать посреди тишины мертвого города. При других обстоятельствах эти двое непременно обменялись бы любопытными взглядами. Но Дирк, подгоняемый нехваткой времени и крутизной спуска, не обратил внимания на чужеземца, по виду напоминавшего нищего. И тот и другой много раз представляли, каким должно быть лицо врага. А теперь, когда им наконец-то выпала возможность встретиться лицом к лицу, Дирк ван Мандер и Франческо Монтерга разошлись, так и не посмотрев друг на друга.

А в доме над мостом на улице Слепого Осла Фатима, держащая в руке письмо, следовала указаниям, которые перед смертью угадал Хуберт. Женщина приподняла юбки и переступила через недвижное тело Грега. Она отыскала в комнате подсвечник и зажгла свечу. Подняв глаза к потолку, Фатима разглядела косое бревно с едва различимым изображением парки. Женщина попыталась добраться до него, вначале поднявшись на цыпочки, потом проделав серию торопливых нервных прыжков. Но было слишком высоко. Фатима вскарабкалась на табурет, ухватилась за бревно и изо всех сил попыталась сдвинуть его с места. И все-таки тяжелый ствол оставался неподвижным. Тогда Фатима обхватила его руками и спрыгнула с табурета; в конце концов бревно начало медленно подаваться под весом ее тела, опускаясь вниз и совершая работу рычага. В этот момент раздался пронзительный скрежет, и Фатима увидела, как под ее ногами между досками пола раскрывается черная квадратная пропасть. Женщина отпустила бревно и осторожно заглянула в эту мрачную бездну, словно боясь, что какой-нибудь демон протянет оттуда свои когти и утащит ее к себе. Фатима поднесла свечу к отверстию в полу и обнаружила там вертикальную лестницу, уводящую в бесконечность.

Это был сложный спуск: в одной руке свеча и письмо, другая цепляется за скрипучие перекладины, которые одна за другой исчезают во мраке. Когда ноги Фатимы достигли дна, пламя свечи высветило коридор, открывавшийся перед ней. Здесь дул холодный ветер неясного происхождения. Женщина шла, на ощупь ориентируясь в темноте, пока не добралась до двери, выглядевшей намного старше, чем остальные постройки в доме. По спине Фатимы пробежали мурашки. Она наполнила легкие ледяным воздухом, собралась с духом и открыла дверь. Фатима оказалась в небольшой каменной клетушке, сырой и холодной. В центре возвышалось нечто вроде языческого алтаря, придававшего промозглой клети облик диковинного святилища. Сверху этого странного ковчега, каменного монолита, лишенного всяких украшений, стояла золотая чаша, накрытая тяжелой крышкой. Крышку венчала фигура филина с огромными глазами, который, казалось, бдительно охраняет вход. Фатима поняла, что сейчас она очутилась лицом к лицу с тем, о чем когда-нибудь да мечтал любой художник, с тем, что одни представляли себе как формулу, а другие воспринимали в виде некоей неясной энтелехии: самый ценный секрет, бесформенное предположение или неизречимая гипотеза — цвет в первозданном состоянии. И теперь это находилось здесь, стоило лишь протянуть руку. Фатима отбросила прочь письмо и со свечой в руке двинулась к чаше. Она протянула другую руку и приготовилась поднять крышку. Ей так и не было суждено прочесть предупреждение, оставленное Хубертом ван дер Хансом в конце письма.

III

Франческо Монтерга, худой как щепка, с бородой, спускающейся до самой груди, с взглядом, потерянным в глубинах его собственной печали, бежал по улочкам Брюгге, сам точно не зная куда. Он наискось пересек рыночную площадь и углубился в тесный лабиринт, что начинался за церковью Крови Господней. Подобно собаке, ориентирующейся по запаху, на каком-то углу он свернул и вдруг увидел перед собой мост, переброшенный через улицу Слепого Осла, — тот самый, который описывал в своем письме Хуберт. Художник остановился в узкой тени, которую мостик отбрасывал на мостовую, огляделся по сторонам, пытаясь угадать, где здесь может быть дверь, и, благодаря скорее удаче, чем расчету, вошел в дом ван Мандеров. Не задумываясь о последствиях, Монтерга побежал вверх по лестнице, пока не достиг прохода, соединявшего две стороны улицы. Не увидев здесь никого и не слыша ничего, что говорило бы о присутствии обитателей, художник решительным шагом двинулся в мастерскую. Сначала он заглянул на кухню, потом заметил приоткрытую дверь напротив. Мастер легонько толкнул ее и, не распахивая полностью, обследовал узкий освещенный пятачок, открывшийся перед ним. Когда глаза Монтерги чуть привыкли к царившему внутри сумраку, он разглядел человеческую фигуру, вытянувшуюся во всю длину в центре небольшой комнатки. Франческо Монтерга прошел внутрь, обойдя странное бревно, свисавшее с пола до потолка, и обнаружил черную квадратную дыру, зиявшую рядом с бездыханным телом старшего из фламандских братьев. Старый художник боялся, что пришел слишком поздно. Он ринулся вниз по узкой лесенке, пропуская перекладины, не обращая внимания на жестокое жжение в ладонях, которые он стер о поручни. Мастер буквально рухнул на пол подземелья. Он сильно расшибся, но боли не почувствовал и бросился по темному коридору к приоткрытой двери, из которой виднелся слабый огонек свечи. Собрав последние силы, флорентийский мастер достиг входа в каменную клеть. Он толкнул дверь и увидел своего ученика, Пьетро делла Кьеза, одетого как женщина, уже положившего руку на голову филина, уже готового поднять крышку чаши.

— Пьетро, нет! — успел крикнуть Франческо Монтерга.

Фатима ясно расслышала чужой голос и вздрогнула от неожиданности. Но, услышав звук этого имени, не поняла, что обращаются к ней. Женщина обернулась через плечо и с большим трудом признала в этом иссохшем, одряхлевшем человеке, от которого остались лишь кожа да кости, своего старого учителя. Со дня их последней встречи прошло совсем немного времени. И все-таки казалось, что прошли столетия. Фатима не хотела вспоминать. Ей не нужны были воспоминания о том дне, когда они решили разыграть страшный фарс. О том дне, когда появилась на свет португалка Фатима и ее несуществующий муж, судовладелец Жилберто Гимараэш. О том дне, когда она впервые оделась женщиной, чтобы Хуберт мог выследить ее в библиотеке, якобы во время ее тайных посещений. Образ этой женщины был вдохновлен памятью о сестре Марии, так заботливо нянчившей Пьетро в Оспедале дельи Инноченти. Это сестра Мария дала супруге судовладельца свой язык, это у нее позаимствовала Фатима свое крестьянское простодушие и наивность. Но для того, чтобы пробудить к жизни Фатиму, сначала было необходимо убить Пьетро. Стоя у подножия золотой чаши, в которой находился предмет ее заветных помыслов, Фатима не хотела воскрешать в памяти день, когда, чтобы окончательно похоронить маленького ученика, им пришлось убить невинного крестьянина со сходным телосложением и изуродовать его лицо, чтобы никто не смог заподозрить подмены. Оставалось сделать всего один шаг, чтобы раскрыть секрет цвета в первозданном состоянии, и Фатима отказывалась вспоминать проблему, с которой им пришлось столкнуться, убив молодого крестьянина: семья погибшего могла заявить права на тело, найденное в лесу. И тогда пришлось прятать смерть среди других смертей. Исчезновение второй жертвы должно было вызвать смятение и навести на мысль, что причина этих смертей коренится в чьем-то повредившемся рассудке. Изобретение Фатимы должно было стать идеальной приманкой, которая заставит Дирка ван Мандера заглотить крючок. Что может быть более соблазнительного, чем взяться за работу, на которую оказался не способен смертельный враг, Франческо Монтер-га. Как выдумать лучший способ проникнуть в дом врага: прекрасная женщина в мертвом городе, юная соблазнительная женщина в доме двух одиноких отчаявшихся мужчин. Какое отмщение могло более подойти Пьетро, чтобы расквитаться за все издевательства Хуберта, фламандского шпиона — того самого, который, высмеивая его малый рост и отсутствие волос на теле, называл его La Bambina , — чем действительно превратиться в Bambma и отплатить фламандскому учителю за перенесенные от ученика унижения. А теперь, в шаге от самого вожделенного секрета, Фатиме явно не понравилось бы услышать ни о безвинной смерти Хуана Диаса де Соррильи, II Castigliano, ни о пытках, которым подвергли единственного друга Пьетро, Джованни Динунцио. Фатиме ничего не захотелось бы знать и о том, какую смерть принял Хуберт ван дер Ханс от рук Франческо Монтерги в день, когда отправил свое последнее письмо. Стоя в центре этого ледяного склепа, Фатима не хотела вспоминать ни об извращенном злоупотреблении властью, которой Монтерга обладал над своим учеником из Борго-Сан-Сеполькро, ни о той ночи, когда он застал их в библиотеке. Повернувшись спиной к чаше, не сводя взгляда со старого мастера, Фатима наконец решилась открыть заветный сосуд.

— Пьетро, нет! — еще раз крикнул Франческо Монтерга. Но было уже поздно. На этот раз Пьетро делла Кьеза был окончательно погребен.

Фатима подняла крышку золотого кубка.

IV

Когда Фатима подняла крышку, произошло такое, что никто никогда не сможет описать. Потому что на самом деле она этого не видела — женщина стояла спиной к ковчегу, глядя в глаза Франческо Монтерге, который, против своей воли, продолжал смотреть прямо на золотой кубок. Сияние невыразимой белизны вырвалось из сосуда и заполнило собой всю комнату. Флорентийский мастер в конце концов наблюдал своими глазами бесценный секрет цвета в первозданном состоянии. Он видел одновременно Все и Ничто, видел черное и белое, видел повторяющиеся до бесконечности хаос и космос, видел саму развернутую бесконечность вселенной и видел также дурную, перевернутую бесконечность, которую предугадал Зенон Элейский. Он был свидетелем конца и начала, он увидел разрешение всех апорий и понял глубинный смысл всех парадоксов, он видел все картины, какие есть на свете — те, что прятались в затерянных пещерах Франции, когда Франция еще не имела названия, египетские и греческие картины, картины своего учителя и картины своих учеников, и те, что написал он сам. А еще те, что до сих пор не были написаны. Он видел купол капеллы и палец Бога, дающего жизнь первому человеку, видел загадочную полуулыбку какой-то женщины на фоне ада и на фоне рая, видел самые безупречные перспективы, когда-либо построенные человеком, видел лестницы, которые одновременно поднимались и опускались, и так до бесконечности. Он видел Сатурна, пожирающего своих детей, и шеренгу людей, которых казнили с помощью неизвестного оружия; видел нож, отрезающий человеческое ухо, и поле подсолнухов — такое, каким никто его доселе не писал; видел повторяющиеся изображения собора Парижской Богоматери — одинаковые, но все-таки различные в зависимости от положения солнца; видел скалистые берега, отвесно обрывающиеся в море, и дикий сумрак английских лесов; видел веселых обнаженных женщин, заброшенных в бордели какого-то отдаленного и мерзкого будущего; он видел дневной пейзаж посреди кромешной ночи и ночную улицу, залитую полуденным солнцем; видел истекающих кровью коров, подвешенных за задние ноги; видел все возрасты женщины и просто цвета, лишенные всякого смысла; отражение художника в зеркале и семейство неизвестного монарха; видел искаженное изображение лошади, высунувшей свой искаженный язык на искаженном фоне далекой разрушенной Герники. И больше он ничего не видел. Никогда. Так же как у его учителя, Козимо да Верона, так же как у Грега ван Мандера, до последнего дня своей жизни оберегавшего глаза своего младшего брата, так же как у всех, кому было явлено откровение цвета в первозданном состоянии, — глаза Франческо Монтерги потухли, погрузились в черную ночь, из которой нет возврата.

Пьетро делла Кьеза, Фатима, все так же стоявшая спиной к чаше, не оборачиваясь, положила крышку обратно на кубок, и в комнате снова воцарился полумрак. Старый мастер Монтерга опустился на колени и, прикрывая мертвые глаза, попросил ученика подать ему чашу. Казалось, он не придает никакого значения своей внезапной слепоте. Единственное, что имело для него значение, — это обладание чистой субстанцией, сияние которой превращает самую заурядную краску в совершенный, безупречный цвет. Франческо Монтерга хотел только одного — этого абсолютного света, одна капля которого придает самому грубому пигменту недосягаемую чистоту. Он заплатил за Oleum Presiotum дорогую цену и теперь предъявлял права на то, что ему принадлежало. Даже зная, что ему никогда больше его не увидеть. Фатима смотрела на своего старого учителя, размахивающего в воздухе руками, бранящегося и умоляющего, и ощущала в глубине его мертвых глаз самую глубокую и необъяснимую алчность. Женщина взяла массивный факел, висевший на стене, осторожно подошла к двери, а потом одним прыжком выскочила из клети, захлопнула тяжелую железную дверь и заперла ее снаружи, просунув рукоять факела в дверные кольца. Уходя все дальше по темному коридору, ведущему к лестнице наверх, Фатима в последний раз слышала приглушенные вопли Франческо Монтерги.

Из окна мастерской на улице Слепого Осла Фатима смотрела, как сумерки сгущаются над мертвым городом. Женщина настежь распахнула створки окна и глубоко вдохнула этот холодный воздух. Она подошла к тазу со свежей водой и смочила лицо и руки. Потом встала у зеркала, отмыла пятна со своего платья из зеленого бархата, пригладила ладонью волосы и водрузила на голову островерхий колпак, накрытый вуалью. В этот момент она расслышала конский топот. Бросив последний взгляд в зеркало, женщина, вся сияющая, побежала вниз по лестнице.

Дирк, сидевший на козлах, протянул ей руку, и Фатима грациозно уселась рядом с молодым художником. Солнце в этот час напоминало о себе лишь золотистым сиянием на мостовой. Португалка подумала о далеком запахе моря и о веселой толчее Лиссабона. О том городе — ее Лиссабоне, — в котором она никогда не бывала и который принадлежал именно ей. Карета проехала под мостом на улице Слепого Осла и скрылась из виду на другой стороне канала.