Карьера доктора Фануса

Городишко все-таки маленький и скучный. Наступили жаркие дни. Говорят, летом здесь ужасно. Я загорел и стал похож на местных жителей. А они как негры! Не удивительно, что здесь популярна белая одежда, так сказать, тяготение к антиподу, даже если это и подчеркивает собственные недостатки. А зубы у них белизны ослепительной…

Очень тоскую по тебе. Попробую вырваться в Каир.

P. S. Администрация решила перевести меня в другой город, но, увы, не в Каир. Послал дяде второе письмо, надо, чтобы он похлопотал за меня, у него ведь так много знакомых… Жди, я обязательно приеду! Во что бы то ни стало добьюсь отпуска — хоть на несколько дней.

…Это были чудесные дни, самая прекрасная неделя в моей жизни! Я до мелочей изучил твое милое лицо, и воспоминания о нем храню в своем сердце…

Ты просишь, чтобы я забрал тебя с собой! Зачем? Ведь здесь трудно найти человека, с которым можно было бы поговорить по душам. А как они говорят! Тараторят так, что невозможно ничего разобрать. Лица их хмуры, неприветливы. Я не удивился, когда какая-то туристка, пристально посмотрев на угрюмое лицо одного из них, достала фотоаппарат и увековечила эту физиономию. Дорогая, я люблю тебя и именно поэтому не хочу, чтобы ты приезжала в этот жалкий городишко.

Представляешь, как я был удивлен, когда узнал, что мне опять нашли новую должность. Знаешь, какую? Сопроводитель! Да, есть и такая. Сюда часто приезжают экскурсии: туристы хотят знать как можно больше о стройке, о людях, которые здесь работают, а я должен сопровождать их и объяснять все от и до. Если бы ты знала, что это такое! Напрасная трата сил и времени. Толмач… гид! Вот тебе и диплом с отличием! Изо дня в день я повторяю одно и то же: «Это сверлильная машина, а тут землечерпалка. Это — подъемный кран, а вон там — самосвал. А ту машину, что так поразила вас… рабочие прозвали „великаном“…»

Если приезжают иностранцы, я то же самое твержу по-английски. Это выше моих сил… Так будет и завтра, и послезавтра. Я поймал себя на том, что и засыпая бормочу: «…да, турбины здесь…» Тьфу, остается только нацепить медную бляху — и настоящий гид!

P. S. Умоляю тебя, свяжись с моим дядей и напомни ему еще раз о моей просьбе.

Будь добра, поговори с доктором насчет больничного листа, как в прошлый раз.

…Оказывается, здесь есть плавательный бассейн! Теперь я каждый день хожу туда, хотя плаваю неважно. Не беспокойся, там не глубоко. А позавчера случилось следующее. Я, как обычно, вел по строительству очередную экскурсию. И вдруг замечаю, как один рабочий упал — он потерял сознание. Я помог рабочим перенести его в тень. Вызвали скорую помощь. А пока я сам пытался привести его в сознание. И можешь себе представить — удалось! Я наклонился, пристально вглядываясь в его лицо. Впервые я так близко и внимательно смотрел на здешнего жителя. И вдруг меня охватило странное чувство: его черты напомнили мне кого-то, несомненно знакомого прежде. Тонкий благородный профиль, будто изваянный великим мастером… И я вспомнил! Ну конечно, он удивительно похож на фараона! Да, да! Хеопса или Рамзеса. И могуч, как Рамзес! Он улыбнулся мне с благодарностью. В его умных глазах светилась искренняя доброта. И я сказал ему, чтобы подбодрить: «Ну, вставай, Хеопс, все в порядке». Он засмеялся, засмеялись и его товарищи. Уходя, я слышал, как они повторяли: «Ну, вставай, Хеопс, все в порядке!»

На следующий день, то есть вчера, я снова увидел Сейида, так зовут этого рабочего. Тот работал как ни в чем не бывало. Признаться, я очень удивился. А он, завидя меня, стал во всеуслышание благодарить. Я спросил его: «Почему же ты не отдохнул, Хеопс?» Рабочие засмеялись, а один сказал: «Теперь и мы зовем его Хеопс, Сейид-Хеопс!»

В полдень, часа два тому назад, я проходил мимо рабочих — они в это время обедают. Среди них был и Сейид. Знаешь, я подсел к нему и с удовольствием поел хлеба. Он совсем не такой, как в Каире. Немного сластит, будто с сахаром. Мы разговорились. И я с удивлением обнаружил, что понимаю здешний говор, правда, говорят быстро, но привыкнуть все же можно.

Я рассказал им о Каире, о великолепии его зданий, о столичных развлечениях. Все слушали, затаив дыхание. А потом, что я уж никак не ожидал, они поделились со мной своими мечтами, — и это тронуло меня до глубины души. Просто и непосредственно они говорили о самом сокровенном.

Сейид-Хеопс мечтает, например, о собственном доме, пусть самом маленьком, куда он смог бы привести свою жену. В деревне его ждет девушка. Это ради нее трудится он здесь, не жалея себя! Он говорил, мечтательно вглядываясь вдаль. Там — его любимая. Там — деревня, она стала для него его кыблой[24]. Сейид простыми, безыскусственными словами описал мне невесту: стройная, черноволосая, ямочки на щеках. А главное — она добра и бесконечно нежна! Посмотри в зеркало — и ты увидишь портрет этой девушки. Я так и сказал Сейиду: «Ты написал портрет моей невесты. Если бы я начал рассказывать о ней, то не нашел бы слов более прекрасных, чем твои».

Я не могу забыть его лица, как оно преобразилось, когда заговорил он о своей любимой. Изумительно, вдохновенно! А как трогательно было его волнение! Голос его дрожал! О дорогая, какое великое это чувство, называемое любовью!

P. S. Представь себе, ее зовут Сельма, а имя моей любимой — Самия. Оба начинаются на одну букву — «С» и, кроме того, есть еще общие буквы — «м» и «а».

…Ты права, назвав мое предыдущее письмо к тебе — письмом о Сейиде-Хеопсе. Действительно, он стал моим настоящим другом. Теперь я провожу все вечера вместе с ним и его товарищами. Они любят поговорить, помечтать о будущем. «Наш „малыш“ подрастает, — говорят они, — он крепнет, становится юношей, а это злит американцев…» Ты спросишь, кто этот «малыш». «Тот, кто одолел Великий Нил и изменил его русло!» — ответят они тебе. Наш «сын»… наше «детище»! — так любовно называют они высотную плотину. Да, это и есть их детище.

А иногда кто-нибудь из них начинает петь, просто так, для себя. И сразу все замолкают, лица их светлеют… Одни сидят, опершись подбородком о колени, другие мечтательно закрывают глаза, иные смотрят куда-то вдаль — каждый думает о чем-то своем… о жене, о любимой, о земле, о детской колыбели… А певец все поет — без всякого аккомпанемента, конечно, — и в его надтреснутом голосе почему-то слышится грусть. Как-то запел и Сейид. Это была песня о разлуке с любимой и о желанной встрече… Милая, ведь я тоже тоскую о встрече с тобой, вверяя свою печаль этим письмам, которые летят к тебе. Ах, если бы и я умел петь! Я бы пел для тебя!..

Я спросил Сейида: «Кто научил тебя этой песне?» Он, улыбаясь, ответил, что мелодия пришла сама, а слова родились «из сердца». Мне всегда делается грустно от их пения, а вибрирующие голоса певцов пронзают мое сердце. Я не могу теперь слушать песен, которые поют по радио, — они кажутся мне пошлыми и фальшивыми.

Вот и снова получилось письмо о Сейиде, правда, на этот раз и о его товарищах. Но, дорогая, как же иначе! Это удивительные люди, и я невольно преклоняюсь перед их благородством, их добротой и сердечностью. Меня они называют довольно странно: «Набиль-сопроводитель». Видимо, так у них принято. Помнишь, я писал тебе, что одну машину они прозвали «великаном»; это так привилось, что я даже забыл ее настоящее название, а советские специалисты официально признали это наименование.

Прежде, если иностранные туристы спрашивали меня о каком-нибудь механизме, заграничный ли он, я всегда отвечал «да». Но теперь мой ответ будет другим… Знаешь, здешние люди, преобразующие все вокруг, могут изменить даже течение Нила… Только одно остается неизменным — моя любовь к тебе. Она стала еще крепче и глубже…

Сейид передает тебе привет. Ему очень понравилась твоя фотография, он увидел ее, когда был у меня в гостях… Кончаю письмо и хочу поделиться с тобой своей сокровенной мечтой… Вчера я думал о тебе, о нас, о нашем сыне… У нас обязательно будет сын! Чудесный, милый малыш… Давай назовем его Сейидом…

Мухаммед Исмат

Последняя капля

Перевод Л. Петровой

Старые стенные часы гулко пробили семь. Звук их напоминал звон церковного колокола. Беременная женщина проснулась и принялась будить мужа, который храпел рядом, как в предсмертной агонии. Сейид Амин Уфаша поднялся с головной болью. Он провел бессонную ночь. А все из-за письма, которое он получил вчера от «искреннего доброжелателя». Мол, присмотрите за своей дочерью Несмой Лутфи и запретите ей встречаться с неким Шемс-ад-Дином. «Джеймс Дин» — так прозвали его студенты — обычно преследовал девушек на своей машине, предлагая подвезти в часы «пик», когда весь транспорт переполнен.

Сейид Амин поспешно оделся. От завтрака он отказался.

— Оставь, дай мне хоть сегодня добраться вовремя, — бросил он жене и хлопнул дверью.

Он устремился вниз по лестнице, на ходу завязывая галстук. Однако пришлось вернуться — забыл бумажник.

— Что приготовить на обед? — спросила жена.

— Свари мулухию[25].

Сточные канавы с грязной водой преграждали дорогу. Зажимая нос от зловония, он осторожно перешагивал через них. Вот наконец и улица Шубры. Знакомая остановка. Но автобусы, забитые до отказа, проносились мимо него: один, другой, третий… Пришлось отправиться пешком до площади Рамзеса, чтобы сесть там на трамвай, идущий в Гизу.

Он вытащил из кармана письмо и перечитал его, наверное, в сотый раз. Ну как уберечь дочь от этого обманщика! Почему шайтан в образе Шемс-ад-Дина подкрался к сердцу такой невинной девушки? Чем прельстил он ее?

Несма — свет его очей. На нее он возлагал все надежды, обманувшись в своих сыновьях — Мунире Фахми и Самире Хусни.

Поначалу Мунир был прилежным учеником. Но потом запустил занятия, постоянно проваливался на экзаменах, и младшая сестра без труда обогнала его. Он увлекся было футболом, мечтая стать чемпионом, но ему не повезло. А теперь он ступил на плохую дорожку: отнимает деньги и сигареты даже у своего брата.

И у Самира странная история. Каждое утро он уходит в школу, а возвращается поздно вечером, заявляя, что учит уроки у друзей, — дескать, подальше от злополучного братца. Несомненно, тут виновато кино — это орудие дьявола! Челка у Самира по самые брови, ходит развинченной походкой и смотрит как-то томно. И бил его, и денег карманных лишал — ничего не помогло. У него всегда есть на что купить билет в кино или сигареты. Интересно, откуда он берет деньги? Может, ворует?! Или… стал артистом? Или… что там еще? Нечего сказать, хорошенькая судьба ожидает его детей! Какой позор для благородной семьи Уфаша![26] И вдруг это слово предстало перед ним в своем буквальном отвратительном смысле: свалка, грязь. И эта мысль пронзила его, как нож убийцы…

У кинотеатра «Долли» прогуливалась разряженная девица. Она подошла к Сейиду Амину и развязно спросила, который час. Его так и передернуло от ее улыбки и липкого взгляда.

Да, Сейид Амин, ты человек порядочный, честно прожил свою жизнь. И ни разу не свернул с прямого пути. Окончил с отличием торговую среднюю школу, рано женился, без греха, на разумной, целомудренной, хотя и не очень красивой соседке. Тебе казалось, что с ней будет спокойнее. А вот она, сама того не зная, причина всех твоих несчастий… Впрочем, утешься, и святой Ганди породил порочного сына.

На площади Рамзеса он кинулся к трамваю, пробивая дорогу своим грузным телом. Трамвай прямо-таки распирало от пассажиров. Вот если бы подвернулась квартира, такая же удобная и просторная, как у него, но только в Гизе и за умеренную плату! Все же жизнь — тяжелая штука. Трамвай, как взбесившийся зверь, рванул с места, и Сейид Амин повис, вцепившись в поручни. Он не мог даже пошевельнуться.

На работу он опоздал на сорок минут! Сотрудники тотчас сообщили ему, что директор уже несколько раз вызывал его. Поспешно приведя в порядок свой костюм, Сейид Амин бросился в директорский кабинет.

— Почему вы опоздали, Сейид Амин?

— Транспорт, господин директор…

— А почему вы не рассчитываете свое время, как ваши коллеги?

— Дети, господин бей!..

— Да какое нам дело до ваших детей?! Так вот, Сейид Амин, мы с инспектором уже больше часа ждем вас, чтобы начать ревизию. Извините, господин Антун, что задержали вас. Сейид Амин получит выговор за свое опоздание!

Господин Антун, маленький, юркий человечек, поднялся с места, а тучный Сейид Амин проследовал к своему столу. Инспектор уже расположился там, покашливая и протирая свои сильно увеличивающие очки — в таких уж ничего не проглядишь! Он достал золотое перо с красными чернилами, которыми одарил его директор за исправление какой-то его собственной ошибки, и приступил к проверке. Господин Антун слыл непререкаемым авторитетом в бухгалтерском деле, не прощающим ни малейшего просчета, хотя совесть его была, между нами, весьма эластичной.

То и дело он что-то записывал, — правда, пометки мелкие, но ведь недаром говорится: курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. Всякий раз, когда на бумаге появлялись красные чернила, к лицу Сейида Амина приливала кровь. Наконец инспектор повернулся к кассиру своим желтым веснушчатым лицом и открыл рот, из которого несло гнилью.

— Откуда столько ошибок?

— Это одна и та же. Просто она повторяется на нескольких страницах.

— Зачем же вы ее повторяете?

— Много работы… Только Аллах великий не совершает ошибок…

— Ну-ну, любезный, в нашей работе строгие принципы. Откройте-ка кассу.

Он обнаружил недостачу в девять пиастров и снова приступил с расспросами: где деньги?

— Да это же пустяк при наличии десятков служащих и обороте в сотни гиней! — бормотал Сейид Амин. — Просто капля в море! Помните пословицу: «Сыщешь ли Айшу в базарной толпе?»

— Это не оправдание, «господин Айша»!

Сейид Амин вскипел.

— Послушайте, господин Антун, — закричал он, дрожа от гнева, — я никому не позволю унижать мое достоинство!

Инспектор холодно улыбнулся.

— Вы же сами упомянули «Айшу», не так ли? Ну, не «Айша», так «Уфаша», не все ли равно?

Уфаша снова с ненавистью подумал о своей фамилии, обидный смысл которой всюду преследовал его! Что ж, видимо, напрасно и пытаться оградить своих детей от злосчастной судьбы.

Инспектор опросил чашечку кофе, вытащил половину сигары и щелкнул зажигалкой. Сейид Амин узнал подарок старшего кассира. Тот презентовал зажигалку инспектору за покрытие какого-то просчета. Инспектор маленькими глотками потягивал кофе и, постукивая пером, ехидно вопрошал:

— Что вы скажете вот об этом, господин Уфаша? А каково ваше мнение, господин Уфаша, относительно того? А?..

Наконец, потеряв всякое терпение, Сейид Амин вскричал:

— Что вы заладили одно и то же? Чего вы от меня хотите?

Господин Антун вновь улыбнулся — так же спокойно и холодно, как в первый раз.

— Кажется, у вас не все в порядке с нервами, Сейид Уфаша! Все уже давно разошлись по домам, а я вот вожусь тут с вами! Пожалуй, я закончу проверку завтра. Только прошу вас без опозданий! Всего хорошего!

С папкой под мышкой самодовольный палач направился к двери.

Сейид Амин вышел на улицу. Голова кружилась, сердце щемило от боли. На автобусной остановке он неожиданно столкнулся со своим сослуживцем Мансуром. Тот громко поздоровался и торжественно объявил:

— Знаешь, директор отпустил меня пораньше. Я иду в отпуск, и проведу его в объятиях возлюбленной!

— А разве у тебя есть возлюбленная, Мансур? — рассеянно спросил Уфаша.

— Ну конечно, — рассмеялся тот, похлопав Сейида Амина по плечу. — Красавица Александрия! Я оставлю брату доверенность, и ты получишь за меня зарплату. Да что с тобой? Почему у тебя такой измученный вид?

— Жара изнуряет. И так болит голова, словно по ней стучат молотком. Надо сходить к врачу…

— Да хранит тебя Аллах! Поедем-ка лучше со мной в Александрию, на поезде «Море»! Свежий воздух вернет тебе молодость, а лазурная волна смоет с тебя все заботы. И врач не понадобится — сэкономишь на лекарствах.

Сейид Амин с завистью слушал этого беззаботного воробья, машинально кивая головой. Они вместе сели в трамвай. Уфаша полез за своей трамвайной карточкой… но карман был пуст: ни бумажника, ни удостоверения личности, ни той единственной гинеи, которая осталась у него от зарплаты. Что же это? Сердце его сжалось. Неужели потерял? Должно быть, бумажник вытащили у него утром, когда он висел, ухватившись за поручень трамвая. Что же теперь делать?!

— Подумаешь! Не обращай внимания. Мелочи жизни! — сказал Мансур и заплатил за Уфашу. Потом отвернулся к окну и замурлыкал какой-то мотивчик: «Александрия, о свет моих грез!».

А бедный Сейид Амин думал о несчастьях, которые обрушились на него и впились ему в глотку. За что такие мучения? В чем он виноват? Женился по ошибке? Или напрасно завел детей? А вдруг просчитался, когда определил свою дочь в университет? Но что же дальше? Как найти выход? Проблемы, проблемы. Так ли сложны его проблемы, как государственные? Водопровод, транспорт, снабжение, жилье… Там всегда один ответ: чудовищный рост народонаселения. И решить их не сложно. Достаточно принять срочные и решительные меры по сокращению рождаемости. Но как справиться с его проблемой?

Голова раскалывается! Да свались он сегодня утром под колеса того злополучного трамвая — и конец всем проблемам… Или удрать, как в той повести, где герой скрылся в день получки, прихватив с собой всю кассу. Нет, он не обманщик, не вор! Он умрет честно, как и жил. Может, броситься из окна высотного здания, как это сделал некий высокопринципиальный судья? Нет-нет, Аллах покарает его. Ах, если бы снова стать молодым! Он ушел бы в партизаны и погиб бы в каком-нибудь бою смертью храбрых. И его именем назвали бы улицу, на которой сейчас Шикуланский госпиталь. Каким именем? Уфаша?! Нет, невозможно, даже если это имя героя…

Его коллега вышел остановкой раньше, напомнив Сейиду Амину:

— Итак, я жду тебя четвертого июля, в четверг, на станции Сиди Гябир у поезда «Море». Да не забудь мою зарплату!

…Возле самого дома вонючие лужи преградили ему путь. К горлу подступила тошнота. Дверь открыла жена — всклокоченные волосы, увядшие глаза, впалые щеки… Он уставился на ее огромный живот и неожиданно гаркнул:

— Тебе мало всех наших бед?!

Она с упреком посмотрела на него.

— А ты тут разве ни при чем?

Он игнорировал ее реплику и продолжал, горячась:

— Ты что, не слышала речь президента? Рост рождаемости страшнее водородной бомбы!

Уфаша сел за стол и тут только вспомнил, что сегодня даже не завтракал.

Подняв глаза к небу, он произнес: «Аллах, помилуй нас!»

Жена с усмешкой плюхнула перед ним тарелку с мулухией.

— Помилует — в свой час…

Сейид Амин взялся за ложку и тут увидел, что в тарелке плавает муха. Он с отвращении швырнул полотенце в лицо жены и ушел в спальню. Жена попыталась было успокоить его, но тщетно.

— Оставь меня, — взревел он. — Меня тошнит от всего — от дома, от работы, от детей, от еды… Дай мне немного поспать и разбуди в семь, надо еще подготовить кое-какие бумаги.

С ожесточением хлопнув дверью, он растянулся на постели, мечтая о покое после трудного дня. Вдруг ему представился проклятый Антун, который уставился на него своими совиными глазами. Он содрогнулся при мысли о предстоящей встрече. Всплыло все: и ядовитое «Айша» — «Уфаша», и красные чернила…

…Старые стенные часы гулко пробили семь, и тотчас же раздался вопль несчастной женщины. Сбежались соседки, и она запричитала, давясь слезами:

— Ведь и не жаловался ни на какую болезнь… Страдал из-за нас… И ушел вдруг, не сказав последнего прости… — Она склонилась к бездыханному телу, распростертому на кровати. — Вот и пришел твой час!.. Аминь…

Сейид Джад

Прощание