Сладкий хлеб мачехи

Сложив брови домиком, он протянул руку, цепко ухватился за рукав ее белого пиджачка. Обернувшись к нему, она протянула жалобно:

— Малыш, извини, я и правда не могу…

— Ну почему, теть?

— Маленький, да ты посмотри на меня! Куда я в таком виде? Волосы в крови и блузка вся кровью запачкана! От меня же все клоуны сразу разбегутся!

— Знаешь, Бася, я тоже, как и Глебка, не вижу никакой проблемы. Заедем домой, отмоем! — как-то очень легко, почти небрежно произнес Вадим, и она уставилась на него настороженно.

— Не поняла… К кому домой мы заедем?

— Да к нам домой. А что такое? Тебя что-то смущает?

— Но как же… Я не знаю… Неудобно как-то… А что ваша жена скажет?

— Тетя, да нету у нас никакой жены! — так же легко, как и отец, махнул ладошкой Глебка. — Мы с папой одни живем. У нас мама умерла. Давно уже. Поедемте с нами, тетя… Ну пожалуйста…

Бася непроизвольно прикрыла рот ладошкой, испуганно глянула на Вадима. Тот улыбнулся, коротко и печально пожал плечами. Потом протянул руку к сыну, тихо встряхнул его за плечико:

— Тетя поедет с нами, Глебка. Обязательно поедет. Не волнуйся. Правда, тетя? — снова поднял он глаза на Басю.

— Ну хорошо… То есть да, конечно… Я поеду…

— И правильно. Не надо ребенка травмировать. Видишь, ты ему понравилась. А это, между прочим, для Глебки большой прогресс, чтобы ему какая-то тетя вдруг взяла да понравилась. У нас с тетями как-то не получается, большие проблемы у нас с тетями… Правда, сын?

— Да ну их, пап! Они все приставучие какие-то, сразу целоваться лезут! И разговаривают со мной, будто я им игрушка, а не живой мальчик.

— Да уж… — снова вздохнул коротко Вадим и усмехнулся грустно. — Вот так у нас обстоят дела, Бася. Не хотим быть игрушками, хотим быть живыми мальчиками. Устами ребенка истина глаголет, и никуда от нее не денешься. Так что ты уж потерпи немного, уважь бедных сирот. Ну, идем сдавать твои документы! А то и в самом деле опоздаем…

…Первые крупные капли дождя резко забарабанили в оконное стекло, и она вздрогнула, вынырнув из того дня, растерянно оглядевшись кругом. Да, действительно, тот день был странным. Сколько его ни вспоминай, всегда новым кажется. И детали вспоминаются новые, неожиданные. И акценты расставляются тоже новые.

Получается, действительно, тогда ее Глебка сам выбрал из множества претендующих на его отца «теть». Сам в руки упал, сам выбрал…

Поежившись, она отошла от окна, села за стол, откинула голову на спинку стула. И глаза сами собой закрылись, и голова слегка закружилась. Наверное, это память, не насытившись воспоминаниями, не отпускает ее, затягивает в свой омут. Странный омут, как кинопленка. Бежит перед глазами короткими кадрами.

Вот они сидят втроем в кафе, в том самом, с клоунами. Такая смешная парочка, клоун и клоунесса. Студенты театрального института подрабатывают. Глебка хохочет звонко, все щеки мороженым перемазаны. А вот они вдвоем с Глебкой на карусели — мчатся, обнявшись, ветер волосы треплет. А внизу Вадим — нацелился объективом фотоаппарата.

А это уже другая картинка. Уже без Глебки. Темный зал кафе, цветы, шампанское. Интимная обстановка. Едва колеблется огонек свечи, за ним — лицо Вадима. Задумчивое, серьезное.

А вот она одна стоит — впилась глазами в список принятых в институт абитуриентов. Дрожит, ищет свою фамилию. Ищет, но так и не находит. Опустив горестно плечи, спускается по мраморной лестнице к выходу. Внизу — Вадим. Бросается к ней с объятиями, прижимает к себе, шепчет что-то успокаивающее на ухо. Она поднимает на него глаза — лицо у Вадима вовсе не огорченное. Наоборот, насмешливое и ласковое. И очень доброе. Наверное, именно с таким лицом делают предложение руки и сердца? Наверное, в такой момент все другие огорчения сами собой отходят на задний план, и вот она уже быстро кивает — да, да, да, конечно же я согласна, любимый…

А потом… Потом был тяжкий разговор с тетей Дуней. Она сидит на диване с виноватым видом, поджав под себя ноги, а тетя Дуня широко шагает по комнате, изредка поворачивая к ней яростное лицо. Вернее, не к ней, а к огромному букету роз, неприкаянно брошенному на диванную подушку.

— Нет, я даже слышать об этом не хочу! Дура ты, Баська, дура! Какой такой замуж? Совсем с ума сошла? Ты что, молодого парня себе не найдешь, что ли? Девке восемнадцать лет, а она замуж за вдовца собралась! Эко лихо! У нас только после войны девки за вдовцов замуж шли, а ты…

— Да при чем тут война, теть Дунь…

— Да при том! Ты посмотри, кто ты и кто он!

— А кто он?

— Да чистый бабник, вот кто! Рожа холеная, как у кота, и духами от него несет, словно от бабы разгульной! Городской прощелыга, вот он кто! Пижон! А ты, почитай, простушка деревенская… Ты посмотри, посмотри на себя в зеркало! Будешь при нем служанкой да нянькой, будешь всю работу по дому воротить! Нет, нету на то моего согласия, и не надейся даже! Вот если бы он помог тебе в институт поступить, я бы еще это поняла, а так… Нет, и все тут!

— Теть Дунь, да я уже согласие ему дала, что вы!

— Ой, да ладно! Ишь, быстрая какая! Как дала, так и обратно возьмешь. Эх, не я твоя мать, Баська! Я бы тебя живенько за волосы оттаскала, да так, чтобы и помысла в голове не было со старым мужиком свою жизнь связывать! Согласие она дала! Знаю я, чего ты ему дала, бессовестная!

— Да я… Да как вы можете такое говорить…

Почувствовав, как заливаются краской обиды щеки, Бася замолчала, сидела, уткнувшись взглядом в головки алых роз. Казалось, они тоже испытывают невыносимый стыд, и тоже, как она, возразить толком не могут. Из стыда и обиды проклюнулась вдруг спасительная мысль — как хорошо, что тетя Дуня и впрямь не ее мать… Наверное, на небе, или где там еще, знают наверняка, кому можно детей заводить, а кому — вообще противопоказано. Бодливой корове, говорят, бог рогов не дает? И хорошо, что не дает. И правильно.

— Ну, чего молчишь, губы расквасила? Что, скажешь, не спала ты с ним? Вместо того, чтобы об экзаменах думать, взяла и в койку к мужику прыгнула! Бессовестная! И не отворачивай рожу-то, не отворачивай! Я тебе чай не чужая, чтобы рожу от меня воротить!

— Тетя Дуня, не надо так… — еще ниже опустив голову, тихо прошептала она, с трудом сдерживая слезы. — Он же по-честному, он свататься пришел, с цветами… Он же замуж зовет…

— Эка честь, что с цветами! А ты и рот раскрыла! Чего ты, цветов не видала, что ли?

— Да как вы не понимаете, я ж люблю его! И он меня любит! И Глебушке тоже мать нужна…

— Ага. Это ты правильно сказала — его ребенку мать нужна. Вот и нашел тебя, дурочку. Умная-то баба сто раз наперед подумает, прежде чем ответственность за чужое дитя взять. Ты думаешь, это так просто — чужого ребенка вырастить? Думаешь, он спасибо тебе скажет?

— А зачем? Я же от души, от чистого сердца…

Резко остановившись посреди комнаты, тетка взглянула на нее с яростной грустью, потом вздохнула, покачав головой:

— Эх ты, девица наивная, ромашка ты моя полевая… Да ты того и не понимаешь, что такие пижоны, как он, чистой душой да чистыми сердцами только и пользуются! Обдерет он с тебя все лепесточки да и выбросит потом за ненадобностью. Он, поди, и в институте всех экзаменаторов подговорил, чтобы тебя не приняли! Дураку понятно — ему свое дитя в любви да в заботе вырастить хочется. Чтоб оно за мачехой, как за родной маткой, росло…

— Ну и что в этом плохого? — робко возразила Бася, подняв на тетку глаза. — Ребенку действительно любовь нужна… А в институт я потом поступлю, обязательно поступлю!

— Да где уж… — махнула раздраженно рукой тетя Дуня, продолжив свой демарш по комнате. — Ему теперь и не надо, чтоб ты шибко ученая была. Зачем ему грамотная служанка да нянька сдалась? Одумайся, Баська, пока не поздно! Одумайся!

— Нет, тетя Дуня. Я уже решила. Я люблю Вадима и Глебку тоже люблю. Тем более он уже успел ко мне привязаться. Он меня вчера мамой назвал… Ну как я могу одуматься? Нет, не могу…

— Ишь ты, мамой! Уж больно быстро!

— Так получилось, теть Дунь. Извините. Ладно, пойду я. Меня там, в машине, Вадим ждет. Зря вы его выгнали, теть Дунь. Он как лучше хотел, свататься пришел, а вы его выгнали…

— А не надо мне его сватовства! Пусть он тебя перед Фроськой высватывает, а мне такой чести не надо!

— Все равно нехорошо получилось, теть Дунь… Не по-людски как-то. Ладно, пойду я…

— Ну иди, иди, мачеха! Иди, поешь лиха. Думаешь, сладкий это хлеб — в мачехах-то ходить… Расстелешься добротой, а пасынок спасибо не скажет. А ты добрая душа, ты точно расстелешься…

Молча поднявшись с дивана, Бася потянула к себе букет, медленно прошла мимо тетки, неся цветы головками вниз. В дверях обернулась и, будто сглотнув обиду, произнесла сдавленно:

— Да, вы правы! И расстелюсь! И пусть не скажет! Он же не виноват, что у него мать умерла! Он же маленький еще… Вы его не видели, а говорите…

— Да больно надо мне его видеть! Мне же тебя, дурочку, жалко!

— Ой, ну чего вы меня мучаете, теть Дунь? Зачем вы так? Ребенок мне поверил, мамой назвал… Может, я и глупая, как вы говорите, но нельзя же по-другому… Люблю я их, понимаете? Люблю! И Вадима люблю, и Глебку люблю…

— Ладно, иди уж, чистота святая. Потом плакать начнешь, да поздно будет. Еще не раз меня вспомнишь.

— Ага, я пойду. Там Вадим ждет. До свидания.

В прихожей она неуклюже заторопилась, пытаясь одновременно сунуть ноги в туфли и открутить рычажок замка. Потом огляделась в поисках сумочки.

— Ишь, как заторопилась… — вышла проводить ее тетя Дуня, встала в проеме комнаты обиженным изваянием. — Ладно, иди, иди… Да не обижайся на меня, я ведь от добра только. Не забывай, заходи иногда. И дай бог тебе терпения великого, раз чужому ребенку матерью назвалась. Сама-то еще дитя дитем, господи… А теперь что делать — терпи. Терпи, Баська, терпи. Терпи…

…Она вдруг резко открыла глаза — показалось, тети-Дунин голос прозвучал в самое ухо — терпи! Оглянулась лихорадочно, будто она и впрямь могла стоять у нее за спиной, потрясла головой, обрывая поток памяти. Он тут же послушно иссяк, словно кто-то невидимый нажал на нужный рычажок, остановил пленку. Да и то, хватит уже. Прожила еще раз то время, и хватит. Иначе всякие сомнения в душу полезут, потом от них не отделаешься. Например, что тетя Дуня тогда не так уж и не права была…

Глубоко вздохнув, она выпрямилась на стуле, сильно потерла заплаканное лицо ладонями. Надо к Глебке идти. Ободрять и успокаивать. Вадим прав, ни к чему сейчас мальчишке всякие переживания. Потому что период у него пубертатный. Тьфу, какое словечко противное…

Постучав в дверь, она тут же приоткрыла ее, просунула в щель голову. И зачем стучала, интересно? Можно было и без того догадаться, что Глебка ее вежливости не оценит. Он этого стука не слышит просто. Сидит на диване, глаза грустные, из наушников музыка в голову плещется. Вон как ритмично головой покачивает, как китайский болванчик.

Плюхнувшись рядом с ним на диван, она оттянула пипочку его наушника, прокричала весело в ухо:

— Эй, на корабле! Прошу внимания, ваша мама пришла! Без молока, правда, но с хорошим настроением! Здравствуйте!

Мотнув головой, Глебка сдернул наушники, отвернулся обиженно. Протянув руку, она взъеро шила ему волосы, проговорила тихо:

— Да ладно, чего ты… Перестань. Подумаешь, мать немного расквасилась! Привыкай, с женщинами это иногда случается. Ничего, Глебка, переживем! И не такое переживали.

— Ладно, ма, давай и впрямь забьем на это дело…

— Ага. Давай забьем.

— Ну… Я ж говорю, отец побегает немного и успокоится, делов-то. Просто у него природа такая. Сильная и мужская, она ему покоя не дает. Мам, а вот скажи… А у меня она есть? Ну, эта природа отцовская?

— А то! Есть, конечно! Еще спрашиваешь! Да твоя природа сто очков вперед любой природе даст!

— Что, правда?

— Да зуб даю!

— Да? А почему тогда в меня это… ну… никто не влюбляется?

— Да погоди, Глебка, еще ж не вечер! Да и вообще… зачем она тебе, эта треклятая природа? Ты у нас однажды влюбишься в хорошую девушку и проживешь с ней долгую и счастливую жизнь. И нарожаешь нам с отцом кучу внуков…

— Ладно. Нарожаю. Как скажешь. Мам, а почему вы с отцом мне братика или сестренку не сообразили? А что? Было бы прикольно вообще-то…

Так. Хороший удар под дых, ничего не скажешь. Тем более не скажешь, что Глебка тут и не виноват. Чего с него возьмешь? Он дитя и всего лишь горькую истину глаголет устами. А отвечать что-то все равно надо, не молчать же.

— Знаешь, Глебка, ты сейчас очень сложный вопрос мне задал… Очень сложный. Ты пока мал еще, конечно, чтоб о таких вещах с тобой говорить… Одно могу сказать тебе совершенно определенно — ни братика, ни сестренки у тебя уже точно не будет. Никогда.

— Понятно. Это что, отец не захотел, да?

— Нет. Нет! Он… Он не знает… В общем, я была у врачей, и… Это я так устроена. Так бывает, Глебка.

— И что, никаких шансов?

— Да. Никаких. Так что отец тут совершенно ни при чем. Это только моя беда. Природа так распорядилась, понимаешь? А что делать? Да я уж и смирилась… Тем более ты у меня есть! Мне и достаточно!

— Мам, а ты отца очень любишь?

— Очень, Глебка. В том-то и дело, что люблю.

— Ну так и замечательно, мам! У нас в классе один пацан есть, так он знаешь, как говорит? Любовь — это как большой бизнес. И нервов много забирает, и бросить его не можешь. Как завязался, так уже и не выскочишь. В общем, за все надо платить. Так что будем считать твои слезы маленькой такой платой…

— Да дурак твой пацан, Глебка! — сердито перебила его Бася. — Любовь — это не нервы и не бизнес, это, наверное, прежде всего терпение. И умение прощать. И понимать. Бесконечно прощать, бесконечно понимать. А иначе — никак.

— Так а я о чем? И я о том же. Вот ты и терпи. Если есть за что.

— А я и терплю, Глебка. Я все перетерплю. Честное слово. Победа будет за нами. В семье всякое бывает… А перемелется, мука будет, как тетя Дуня говорит. Ой, надо ее навестить, кстати! Я ж как раз сегодня обещала… Хочешь, со мной пойдем?

— Не… У меня ж английский. Да и вообще… В понедельник уже каникулы заканчиваются, мы сегодня с пацанами хотели в парк пойти, отметить. Там девчонки ждать будут.

— Ну, если девчонки… Что ж, святое дело… А относительно отметить — это как? Надеюсь, не как в прошлый раз?

— Да нет… И хватит ту дурацкую историю вспоминать! Договорились же, что это было в порядке эксперимента! Будем считать, что опыт курения и пивной опыт я с честью прошел и выводы сделал. Не мое. Отдельная благодарность тебе, что отцу не рассказала. Но и напоминать каждый раз не надо.

— Ладно. Извини. А все-таки — куда вы пойдете?

— Так, пройдемся немного с девчонками по пленэру, листья попинаем. Да ты не напрягайся, они нормальные, в общем, девчонки…

— Ну-ну. Только зонтик не забудь взять. Сегодня на пленэрах, я слышала, дожди обещали. А я пойду все-таки тетю Дуню навещу…

Опять дождь. Мелкий, противный. Даже и на дождь не похож, на мокрый туман скорее. Идешь будто плывешь в сером влажном облаке. И на душе тоже — серость маетная, тревожная. Хотя, казалось бы, чего ей, душе, так маяться, вроде не впервой обиду в себе носит. Пора привыкнуть к подлым странностям замужней жизни. А что? Глебка, похоже, прав. Если любишь — терпи. Вадима все равно не изменишь. Природа у него такая — сам приключений не ищет, но и мимо явно зазывающей женственности пройти не может. Ловелас поневоле, если можно так выразиться. Хотя ей от этого нисколько не легче, конечно. Потому что терпение — оно ж не резиновое. Если его растягивать до бесконечности, внутри пустота образуется, и собственная любовь сидит в этой пустоте сиротой неприкаянной. Изнашивается любовь, как ткань, обращается в рваное рубище. Тело вроде прикрыто, а красоты — никакой.

Вздохнув, Бася подняла глаза, на серое тяжелое небо. Хоть бы лучик какой выглянул, прогнал дождевую хмарь. Или бы, например, снег пошел. Тоже хорошо. Самое противное это время — межсезонье. Кругом одно межсезонье — и в природе, и в собственной жизни. Надо из него в очередной раз выруливать, а сил нет. Надоело. Устала. Хотя если Глебке обещала, то надо выруливать…

Выудив из кармана плаща телефон, она привычным жестом нажала на нужные кнопки. Так, номер Вадима свободен, это уже хорошо. Грустная, до боли знакомая мелодия долго лилась в ухо, но так и не оборвалась ответом вызываемого абонента. Наверное, все еще со своими проектировщиками заседает. Конечно, не надо бы ему звонками мешать. Она понимает, она абсолютно все понимает. Только не понимает, что ей со своей неприкаянной маетой делать. Куда, в какое такое место ее приспособить. В кафе, что ли, зайти, чашку кофе выпить, пару пирожных сжевать?

В кафе было тепло, уютно. И кофе оказался хороший, двойной эспрессо. Сковырнув ложкой с пирожного цветок взбитых сливок, она отправила его в рот, на секунду прикрыв глаза от сладкого удовольствия. Сейчас, сейчас эта сладость обманет организм, укротит маету неприкаянности. Хоть на минуту, но укротит. А кофе силу придаст. Еще пирожное, еще кофе… Ну вот, уже и лучше. Можно снова достать телефон, кликнуть любимого мужа. О! Сразу ответил, надо же…

— Вадим, я на минуту… Я понимаю, что занят… Да ничего у меня не случилось! Я просто спросить хотела… Ты сегодня когда домой придешь? Почему — ерунда? Да, да, я понимаю, ты работаешь… Извини…

Сжав тельце аппарата в ладони, она отвернулась к окну, набрала в грудь воздуху, изо всех сил пытаясь не расплакаться. Сидящая за соседним столиком женщина посмотрела на нее с жалостью, даже улыбнулась немного ободряюще. Пришлось ей тоже улыбнуться — мол, ничего страшного, вовсе я не собираюсь плакать. Еще чего. Сейчас рассчитаюсь за кофе с пирожными и пойду себе.

Выйдя на улицу и по привычке собираясь раскрыть зонтик, она обнаружила, что дождь таки кончился. И даже серая небесная глухомань изволила расколоться на облака, пропустив на землю реденькие солнечные лучи. Тут же заплюхались на ветру последние желтые листья на деревьях, освобождаясь от тяжелой влаги, понеслись над бульваром классические осенние запахи — пряные, грустно утонченные нотки увядания. По такой погоде не грех и пешком пройтись. Подышать, подумать, успокоиться. Хотя идти до тети Дуни пешком — далековато будет. Но ничего, физическая усталость — это не пирожные, конечно, но тоже хорошее средство от маеты.

— Господи, Баська, что это с тобой?