Паническая атака

И тут я посмотрел Саше в глаза и понял, что нанес ему ужасное оскорбление, которое непонятно как и чем смывать. Поняв, что оскорбил, я понял, что оскорблен. Я его «Похоронным маршем», он меня «Пиром». Упал опрокинутый стул.

— Вставай, — приказал Сегень.

— Зачем?

— Я вызываю тебя на бой.

На бой так на бой. Драчун из меня дрянной, но тут уж не отсидишься.

Мы встали в позы, которые, наверно, считали боксерскими, и начали наступать-отступать, как Ливанов с Соломиным в известном фильме. Прозаик Сегень любил подраться, однажды я видел, как он двумя ударами кулака успокоил шайку дебилов-акселератов, горлопанивших в поезде метро. Но я повыше ростом и руки у меня подлиннее, поэтому ситуация на лунном ринге была все больше ничейной. Мы боксировали, пыхтя алкоголем. Остатками сознания, плававшими на поверхности алкогольного омута, я понимал, что происходящее — как-то неталантливо. Но сил придумать, как все это прекратить нормальным образом, уже не хватало.

Тут Сегень ткнул меня в левый бок, дыхание у меня сбилось, я сел на свой стул, держась руками за якобы ушибленное место, радуясь тому, что нашелся выход из дурацкого положения.

— Ты меня в сердце ударил.

— Так умри! — произнес Сегень голосом Ричарда Львиное Сердце.

— Нет, правда, послушай!

Саша еще немного покрутил в воздухе быстрыми кулаками, но, что-то, видимо, рассмотрев в моей бледной от особого освещения физиономии, сел напротив, сопя все менее воинственно. И услыхал историю из моего далекого, необыкновенного, но уже тогда пораженного ржой воображения детства. Это было в детском саду, меня и еще одного пацаненка решили наказать за драку. Мой противник принял наказание молча, а я же, чтобы потрясти воображение воспитательницы, стал уверять, что мне был нанесен удар «по сердцу». Больше всего меня разозлило не то, что меня все-таки наказали постановкой в угол, а то, что моя душераздирающая история не произвела на воспитательницу никакого впечатления.

Этот абзац начинается уже дома. Я боялся пошевелиться. Мне было отлично известно, что с сердцем не шутят. Сердечную боль нельзя терпеть. А перебои? Какие под рукой лекарства? Валокордин. В холодильнике на дверце. Ленка пьет как снотворное. Я начал осторожно подниматься, молясь об одном: чтобы аорта не лопнула прямо сейчас. Осторожно переставляя ноги, побрел на кухню. Пузырек с валокордином в холодильнике я нашел, но пустой. Была там еще зеленка с прикипевшей крышкой и ампулы с витамином В₁₂. Коробка с лекарствами тоже не порадовала. Бромгексин, манинил, активированный уголь, левомицетин, баралгин, три одноразовых шприца, уже, кажется, по разу использованных. Вороша без всякой надежды этот лекарственный мусор, я вдруг понял, что делаю это не машинально, я знаю лекарство, которое мне нужно. Атенолол. Зубавин, врач-прозаик, как-то в разговоре упомянул о нем, на тот случай, если сердце «с похмелья стучит».

Только где его взять? Часы показывали без четверти четыре. Аптеки закрыты, и будут закрыты еще минимум четыре часа с четвертью. Но есть же какие-то дежурные. Счастливая мысль!

Я начал одеваться. Медленно, обливаясь гнилым похмельным потом. Пришлось обойтись одним носком, второй так далеко заполз под широкую двуспальную кровать, что тянуться за ним я не решился. При каждом наклоне головы начинало казаться, что она сейчас лопнет; кроме того, сердечный грохот перемещался в череп, и глаза сами собой закрывались. Нет, все-таки в аптеку с голой ногой нельзя. Пришлось достать из комода пару новых носков. Выпив полбутылки поддельного, но холодного нарзана, я медленно, осторожно, как сбежавший с постамента памятник, вышел из дому.

В этот омерзительно ранний час наша улица Короленко была пуста. Густо припаркованные к обеим краям машины делали ее похожей на артерию гипертоника.

Я осторожно брел вдоль ограды венерологического института, носящего имя самого доброго из русских писателей. Строго говоря, это компрометирует память порядочного человека. Институт дурных болезней носит имя человека, который, по словам Зинаиды Гиппиус, ни разу не изменил жене.

Короленковский дом наконец остался позади.

Утро уже проклевывалось, впереди, на широкой Стромынке, проносились машины, я хотел было прибавить шагу, но почувствовал, что сердечко мое к этому не готово. Поднялась какая-то муть, и случился сильнейший удар пота. Все на мне промокло, даже новые носки.

Медленно, почти не отрывая подошвы от асфальта, я выбрел на бережок Стромынки и начал делать дрожащей рукой жесты пролетающим мимо машинам. Интересно, как же это я поеду, когда так мутит? И в этот момент в мою сторону юркнул яркий «фольксваген». Я распахнул дверь, но сказать, что мне нужно до ближайшей дежурной аптеки, не смог, вернее, не успел: опережая слова, ринулся из меня вон выпитый только что нарзан, видимо обезумевший от того, что ему пришлось обнаружить в моих внутренностях. Я еле успел отвернуться и выпустил его на асфальт. И отпустил ручку двери, уверенный, что такой красивый автомобиль брезгливо укатит прочь от блюющего. Нет. Водитель ждал, да еще и участливо наклонился в мою сторону:

— Плохо?

Как будто не видно!

— Да… так… сердце.

— Что «сердце»?

— Ну, аритмия, — сказал я неожиданно новое про себя слово, уходя от надоевших «перебоев».

Водитель распахнул бардачок.

— Мне бы до аптеки. До ночной.

Что я несу, кругом утро.

Водитель одной рукой поправил усы, предмет, видимо, особой заботы, второй протянул мне таблетку, похожую на крохотное бледное сердечко.

— Мне говорили, нужен атенолол.

— Это лучше. — И он произнес название, похожее на «конкорд». — Берите-берите, сразу станет лучше, испытано.

Я решил, что это какое-то специальное лекарство, которое дают во время перелета на сверхзвуковом самолете, чтоб не тошнило. И сердце, наверно, успокаивает. Вот, даже по форме его напоминает.

Я взял таблетку всеми пятью пальцами и поднес к грязному рту.

— Адьё! — попрощался «фольксваген» и улетел как реактивный.

Я бросил сердечко на язык и не без усилия проглотил. Но за атенололом все же ехать надо. Авиационная таблетка, может быть, и хороша, но лучше следовать советам знакомого пьющего врача, чем идти на поводу у сердечного автомобилиста. Кстати… Я вдруг понял, что одет не по форме. Натянул старые джинсы, а ведь все деньги у меня в новых брюках. Проверил карманы… Да, деньги, если они еще есть, остались дома.

Я отправился домой и, добравшись до родного подъезда, вдруг понял, что сердце мое бьется нормально. Контрастный душ, свое обычное похмельное лекарство, я принимать побоялся, лег спать и, как ни странно, уснул. И проспал до самого звонка жены, решившей поздравить меня с праздником и заодно проверить, в каком я состоянии. Мне все еще было плохо, но держался я бодро, даже шутил. Велел поздравить от моего имени тестя-фронтовика и тещу — труженицу тыла. Девятое мая, расцветшее за окнами, было для меня двойным праздником — и всенародным, и сугубо личным. Именно сегодня истекли те шесть инкубационных месяцев, о которых шла речь в той незабвенной статейке о водобоязни/бешенстве. Нет, не надо думать, что все эти месяцы после трагического новогодья я только тем и занимался, что напряженно считал и трясся.

Больше в тот день сердце меня не беспокоило. И назавтра, и послезавтра. Но вот дня через четыре возвращаюсь я не поздно вечером домой и на выходе из метро, уже на ступеньках, вдруг чувствую внезапный ноющий провал в груди. Остановиться нельзя, вверх по лестнице валит потная толпа, сглатывая распяленными ртами последний кислород. Надо тащиться вверх по ступеням, хотя в глазах темно. Вываливаюсь через стеклянные двери на улицу, из духоты в духоту. В мае в Москве бывают иногда такие дни, разведчики июля, когда неготовый к летнему температурному порядку организм начинает паниковать. Я прислонился к стене в куцей тени, прислушиваясь к себе. В груди вроде бы ничего не происходило, но вместе с тем было понятно, что там не все в порядке. Стоило мне двинуться, как холодные, внезапные пустоты в груди стали образовываться одна за одной. Останавливаться глупо, сверху почти отвесно хлещут солнечные потоки. До дома идти минут пятнадцать и здоровым-то шагом, а сейчас, когда я ноги-то с трудом переставляю…

Допрыгался!

Не знаю, как у кого, но во мне всегда сидел такой злорадствующий негодяй, никогда не упускающий случая потыкать пальцем в каждую новую рану. Глупый негодяй, ибо не понимает, что если я и умру, то весь, вместе с ним.

Было страшно, но я решил бороться. Собственно, первая реакция всегда у меня такая: врешь, не возьмешь!

Побрел домой, петляя, стараясь как можно чаще оказываться в тени дерева, здания, не брезговал даже тенью столба.

«Скорая помощь», вот что мне сейчас нужно.

Войдя в квартиру, я не стал запирать дверь изнутри. С тоской «понял» смысл этого своего действия. Рядом с дергающимся сердцем завозилась тоска. Я набрал 03, перебарывая что-то похожее на стыд. Неловко отрывать занятых людей, занятых, может быть, вытаскиванием по-настоящему пострадавших граждан из лап смерти. В этой неловкости доживало свой век замордованное, многажды обманутое мое гражданское чувство. Мы можем потерпеть, пусть проходят те, кому срочнее надо. Я для чего-то вспомнил свою призывную военную комиссию и одного парня, которому должны были удалить четыре зуба и он потребовал, чтобы это было сделано без анестезии. Когда он вышел из кабинета с окровавленным ртом и подмигнул мне, стоявшему в очереди за маленькой пломбой, я понял, что жизнь сложная штука и мне ее, возможно, и вообще не изучить как следует — я ведь никогда не откажусь от анестезии.

Равнодушно-деловитый женский голос спросил, что со мной.

Сердце. Аритмия. Полных лет 46. Адрес такой-то.

Ждите.

Я осторожно перетащил стул из кухни к дивану. Тут сядет участливый, мудрый доктор. Пощупает пульс.

Убрал с дивана тренировочные штаны, а с журнального стола недопитую чашку кофе с молоком.

Сердце вело себя подло — полностью спряталось в обычный ритм работы, как будто и не кувыркалось пару минут назад. Оно словно подслушало мой разговор со «скорой». Я почувствовал себя обманщиком. Где-то в наших майских Сокольниках пропадает обездвиженный ветеран без своевременной медпомощи, а тут бородатый бугай расприслушивался к каким-то неопределенным шевелениям за грудиной.

Я замедленно лег на диван, выпустив полустон сквозь нос, мне хотелось хотя бы внешним видом походить на больного.

Раздался звонок в дверь.

Явились две медички. Молоденькая, маленькая, белокурая и длинная, черная, кудрявая. Первая — тихоня, вторая — бодро развязная. Я не сразу понял, что маленькая тихоня — главнее.

Пришлось с кухни притащить два стула, разложили они на нем свой прибор для кардиограммы. Кудрявая все пошучивала, цепляя мне на ноги и руки холодные зажимы, белокурая лепила на волосатую грудь присоски с проводами. Я в это время тоже трудился — описывал симптомы своей «аритмии». И испытывал некую раздвоенность: с одной стороны, мне нужно было достаточно впечатлить «скорую помощь», с другой — мне хотелось услышать от них успокаивающий все же диагноз.

— Так, тише, — сказала старшая.

Машинка на стуле заработала, выпуская широкую, мелко исчерченную ленту. Врач перехватывала ее правой рукой, левую держа на моем запястье.

Я молчал, стараясь дышать ровнее. Машинка перестала работать. Мне страшно хотелось спросить: «Что там? Инфаркт? Или что-нибудь похуже?»

— Вы знаете, мы две минуты выводили, ни одной экстрасистолы, — подытожила врач.

Я шевельнулся, как обвиненный в маленьком обмане. Но медичка меня успокоила:

— Но пальцами я одну поймала.

Я не знал — радоваться мне или впадать в панику.

— Но это, но…

— Что я вам могу сказать… Единичные экстрасистолы… для вашего возраста… сорок пять?

— Сорок шесть.

— Тем более, это почти норма.

Кудрявая влезла в разговор, взмахнув обеими руками:

— Да с этим живут, и не просто живут, а еще и злоупотребляют. Сегодня духота, солнце вообще провоцирует перебои. Если прихватило на улице, это вам на будущее, валидол под язык и присядьте в теньке.

Врач измерила мне давление:

— Почти норма. При таких цифрах редкие экстрасистолы — это неопасно.

— Ну, извините за побеспокоил что. Перепугался. Сердце.

— Вы все сделали правильно. Никогда не стесняйтесь в таких случаях.

Я полез в карман и достал заранее приготовленные двести рублей, чем, кажется, еще улучшил мнение медичек обо мне. Они пожалуй что готовы были признать, что у меня вообще железное здоровье.

Были еще разговоры, даже до анекдотов дошло, они не спешили уезжать, я понял почему — все же сердечник, вдруг, несмотря на легкий диагноз, начнет все же внезапно давать дуба.

Когда они уехали, на прощание наулыбавшись мне, — может, и искренне, — я остался в каком-то не очень приятном раздумье. Такое чувство у меня бывает, когда я покупаю, да еще и задорого, какую-нибудь не слишком нужную мне книгу. Что же произошло сейчас? Я тоже купил нечто. Слово «экстрасистола» за двести рублей.

Заверения белых халатов меня успокоили, но и… не успокоили. Влекомый любопытством, к которому примешивалось что-то неуловимо стыдноватое, я на следующий день забрел в медицинский отдел на втором этаже книжного магазина на Новом Арбате. Обычно я посещаю другую часть магазина, в левую сторону от входа. Я даже не подозревал, сколько интересного, а главное, нужного можно найти, повернув вправо. Кардиологическая полка как бы сама вышла мне навстречу, мне даже не пришлось искать ее. Издания на любой вкус. И фолианты, и брошюры. От бесстыдно популярных — «Счастливая жизнь после инфаркта» — до угрюмо специальных — «Типы флюктуаций при расширительном…» и т. д. Все формы сердечного нездоровья предусмотрены. Помимо инфарктов, еще и блокады, ишемическая болезнь, пороки. Очень быстро я нашел касающееся меня. Тоненькая книжка «Нарушения ритма сердца», написанная кандидатом медицинских наук с красивой фамилией Трешкур и кучкой соавторов. Не унося ее с собой, я углубился в чтение тут же, на месте. Уже через несколько минут я понял, что эта книга написана для меня. Никакой Гоголь, никакой Конан Дойл не могли бы встать рядом. Когда человек обнаруживает свои казавшиеся столь неповторимыми, столь индивидуальными симптомы напечатанными на бумаге и изложенными даже образнее, чем он выразил бы сам, даром что литератор, его, можно сказать, охватывает некий экстаз узнавания и сопричастия. «Сердце как бы замирает, кувыркается», именно «кувыркается!». Если успели из миллионов жалоб выкристаллизоваться эти точные слова — значит, дело исследовано, глубоко понято специалистами. Потрясающе приятно, что я не один, все носители сходных симптомов вдруг почувствовались мною как близкие родственники, даже, может быть, и ближе. Ничто так не роднит, как сходство страданий.

Пережив волну этих первых, таких новых чувств, я конечно же захотел узнать прогноз, проистекающий из моей хвори. Скончаюсь ли я на этой неделе, или мне предстоит тусклое, скорбное существование с вечно прижатой к левой стороне груди ладонью и таблеткой под языком. Или у меня есть шанс выкарабкаться? Разумеется, я желал надеяться на последнее. И в поисках подтверждений ринулся по страницам книжки, выклевывая сведения, которые считал имеющими отношение к моему случаю. По ходу дела попадались симптомы обнадеживающие и сразу вслед за этим — вгоняющие в ступор. Так что же у меня, наконец, черт возьми? Мерцательная аритмия? Пароксизмальная тахикардия? Брадикардия? Неполная блокада сердца? Ни одна не подходила полностью, и ни одна не казалась полностью не имеющей ко мне отношения.

Одно было ясно: книжку надо взять с собой и изучить в спокойной обстановке.

Продолжал читать я в метро и продолжил дома. При этом все время прислушиваясь к себе.

Часа через два, когда явилась с работы Ленка, я был полностью интеллектуально размонтирован и заразился сразу несколькими страхами. Я очень боялся мерцалки и пароксизмальной тахикардии, но, кажется, мог себя успокаивать, что симптомов этих жутких нарушений у меня меньшинство. Маячил еще синдром слабости синусового узла, но с ним меня связывали совсем уж натянутые признаки. Я готов был согласиться на один из видов экстрасистолии. Более предпочтительной была, конечно, функциональная форма. Она возникает от пьянства, обжорства, стрессов. Больше всего мне нравилась последняя, четвертая причина функциональной экстрасистолии, я готов был ее признать немедленно: недостаток калия и магния в организме. Ликвидируется эта четвертая причина введением в рацион кураги, изюма, чернослива.

Но, наученный опытом своей уже длинной, можно сказать, жизни, я знал, что мне никогда не выпадает жребий ни самый жуткий, ни самый сладкий. Я не оказываюсь ни в числе проклятых, ни в числе избранных. Остаюсь всегда наедине с собой, отсюда столь развитое, всегда побуждающее меня к большей частью глупым порывам желание «примкнуть».

Смотря на пасьянс симптомов трезво, надо, наверное, примерять потихоньку себе если и функционалку, то происходящую от первой причины. От обжорства и пьянства. Достаточно вспомнить, с чего все началось.

Да, надо бросать пить и объедаться, вот такое мне будет наказание. В самом деле, не может же так быть, чтобы человек постоянно издевался над своим организмом и не нес за это никакого наказания.

Я соглашаюсь на нестрашное, почти милое функциональное расстройство, а толковая книжка намекает мне, что дела мои (может быть) и не так уж безоблачны. Ведь есть еще органическая экстрасистолия. Причиной ее могут быть: 1) ишемическая болезнь сердца (не мое!), 2) миокардит (к черту!), 3) эндокардит (вообще не слыхал никогда), 4) порок сердца (ищите у кого-нибудь другого), 5) кардиомиопатия (ну-у…), 6) гипертоническая болезнь. И тут я почувствовал, что со свистом съезжаю вниз с горы снисходительного презрения, на которую забрался по вышеперечисленным ступенькам. А ведь давление-то у меня 140 на 100, и уже немало лет назад мне врачи ставили диагноз: гипертоническая болезнь 2-й степени или стадии.

Тут стоит только начать. Маятник полетел в обратную сторону.

С чего это я так уверен, что у меня нет, скажем, вот этой длинной — кардио-мио-патии?

Посчитал пульс — 92 в минуту. В сидячем, спокойном положении. Не тахикардия, конечно, но все же, все же. По крайней мере, не пароксизмальная. Вчитался в симптомы и остался в неприятном сомнении. Ничего исключать нельзя.

Вывод из всего один: надо провериться. Супруга поддержала мое решение. Но легко сказать — «провериться». Районная поликлиника создана для пенсионеров: только у них достаточно времени и здоровья, чтобы выдержать все эти очереди — сначала в регистратуру, потом в кабинет к невнимательному врачу, который тут же скажет, что ваша хворь не по его части. В литфондовской, прежде чем тебе приложат хотя бы холодный стетоскоп к груди, надо заплатить двести долларов. Уже давным-давно я живу и лечусь словно никакого Литфонда нет. Куда тогда? В таких случаях я звоню Саше Неверову, и он чаще всего помогает. Оказалось, что есть женщина, способная меня выслушать. Анна Владимировна, и работает она в кардиоцентре имени Мясникова.

Но на дворе пятница, вторая половина дня. И в любом случае терпеть надо до понедельника. Именно терпеть, потому что жизнью назвать часы этого жуткого уик-энда нельзя.

В понедельник помчался. За четыреста рублей получил без очереди симпатичную, внимательную собеседницу, которой были интересны все мои, даже самые мельчайшие, жалобы. Обслушала, общупала, измерила давление. «Поймала» пару перебоев и отправила меня на кардиограмму и УЗИ.

— Не завтракали сегодня? Тогда еще кровь на биохимию. Из вены.

— Да хоть из артерии, — очень глупо пошутил я.

Я испытывал облегчение от того, что мной так плотно занимаются. Кровью все не закончилось. Посмотрев кардиограмму и остальное, Анна Владимировна сказала, что в моем случае неплохо бы иметь данные суточного мониторинга.

Медсестра облепила меня датчиками и навесила на пояс квадратную кобуру. Дала разлинованную бумажку:

— Это дневник. Будете записывать, что с вами происходит и свои ощущения в этот момент.

Всю свою жизнь занимаюсь этим, подумал я, но вслух ничего не сказал. Вышел из прохладного подъезда на раскаленную Маросейку, осторожно передвигая ноги, чувствуя себя то ли шахидом, то ли инвалидом. Вспоминались случаи похожей немощи из разных кинофильмов. Первая запись будет такая: дорога домой. А что там в груди? Внимание, сползшее к монитору, срочно вернулось в пределы грудной клетки и тут же нашарило там пару непонятных шевелений и три вида покалываний.

Так и прошли эти сутки.

Когда я прочитал этот дневник, мне пришло в голову, что, пожалуй, нельзя представить себе более бездарный и ничтожный день! Вот так я убиваю время, которым якобы дорожу! Не лучше ли позволить умолкнуть своему сердцу, умереть достойно и без страданий?.. Смерть «от сердца» прилична, позволяет умирающему сохранить достоинство, даже гордую выправку. Не гангренозный диабет. И не бешенство (без всякого юмора вспомнил я). И потом, 46 все-таки лет, даже слишком ранней такую кончину не сочтут. Максимум «безвременной». Открыл дверь кабинета Анны Владимировны.

Она уже была готова к разговору. Все анализы и расшифровки лежали перед ней. Я внес в кабинет уравновешенную смесь покорности и любопытства. В конце концов, что может быть интереснее состояния собственных потрохов. Только из этого состояния исходя, можно судить хоть сколько-нибудь уверенно о своем будущем. Недаром древние гадали по внутренностям. Правда, не по своим, а по бараньим.

Итак: изменения в сердце есть. Увеличен левый желудочек, утолщена на один миллиметр межжелудочковая перегородка. Что-то там еще с фракцией выброса. Но, как мне было сообщено, волноваться особенно не надо. Надо просто заняться своим здоровьем, и все можно поправить.

— А эти…