Поющие камни

— Правильно! Сейчас прикажу радисту. Лучше гляди за морем, Трофим!

— Есть лучше глядеть за морем! — повторил Троня, повесил трубку и снова пряник к биноклю.

Прошло несколько минут, и сейнер пошел, взяв курс на Бакланьи камни, а все кавасаки с Большой отмели потянулись к острову.

Троня прислушался, и на лице его мелькнуло недовольство. Он услышал на лестнице Костины шаги. Сегодня Костя пришел совсем некстати. Дедушка не любил, когда в горячую пору на маяке находятся посторонние люди. Да и сам он занят по горло. Троня покачал головой: «Не вовремя пришел Костя, но ведь он не виноват? Почем он знает, что у нас затевается? Ждал, наверное, меня, ждал, взял да и пришел».

Костя показался из люка и весело крикнул:

— Вот ты где!

Троня, не отрываясь от бинокля, пригласил его жестом подойти поближе. Костя спросил:

— Ты что это там увидел? Дай-ка посмотреть!

— Погоди! Горизонт осматриваю. Не видел разве штормовые знаки?

Костя задрал голову:

— Повесили уже? Может, ничего не будет! Хотя папа получил телеграмму. Меня с пристани прогнал. Я дома сидел-сидел, ждал тебя, ждал и решил: дай, думаю, схожу на минутку, узнаю, что случилось. Погода-то какая! Красота! Искупаться бы...

Троня оторвался от бинокля и сурово посмотрел на Костю.

— Вот что! Я сейчас на вахте. Ты знаешь, что будет, если хоть кто-нибудь останется в море до вечера?

Костя зевнул.

— Что-то спать хочется. Ты знаешь, зачем я к тебе пришел?

— Ну, сказал уже. Что это там такое белеет? Купаться захотелось? Парус? Нет, чайка. Какая-то шальная, вроде тебя. Все к берегу летят, а она от берега.

— Сейчас уйду. Очень интересно мне на пустое море глаза пялить. Подумаешь, вахтенный!

Троня ответил так, будто не слышал этих задиристых слов:

— Ага, дядя Кузьма домой тронулся вместе с сейнером. Ну, кажется, теперь чисто в море. — Опустил бинокль и показал на небо: — Видишь, какая размазня появилась?

На мутно-голубом небе будто кто намалевал вкривь и вкось белые полосы, спирали, крючки.

Костя бросил скучающий взгляд на небо и ответил как ни в чем не бывало:

— А мы ведь сегодня собирались с тобой в лагуну переходить. Харловские там весь день бултыхались.

Троня сказал с усмешкой:

— Они туда как на службу ходят. Может, досидятся там до тайфуна.

Костя потянулся, зевнул.

— Тайфун — тоже интересно. Ты знаешь, я почему-то люблю всякие бури. Когда ветрище, волны! Ух, красота!..

Троня покачал головой.

— Ты думай, что говоришь. Красота! Это сидеть на берегу, на каменном линкоре — красота. А там, — он махнул рукой в океан, — там сколько кораблей погибло. Тайфун всю Японию снес. Сейчас, наверное, уже над Хоккайдой проходит. Вот-вот у нас будет. Нам-то что! А вот там...

Костя виновато притих, пытаясь представить себе тайфун, погибающие корабли. Он вспомнил самую сильную бурю, какую ему удалось пережить. Волны залили тогда пляж, порыв ветра повалил киоск с газированной водой. Ветер бил в лицо, нес соленые брызги. Костя с мамой и все отдыхающие в Гагре стояли на дороге возле пальм и любовались этим красивым зрелищем.

— Ты что задумался? — спросил Троня.

— Да так, тоже вспомнил один ураган. Тогда о нем все газеты писали. На моих глазах целый дом ветром перевернуло.

— Дом?

— Ну да, так и полетел вверх тормашками, — врал Костя без зазрения совести, чтобы вырасти в глазах друга.

Троня опять стал глядеть в бинокль, губы его лукаво улыбались.

— Говоришь, целый дом перевернуло? Сколько этажей?

— Этажа три-четыре! На моих глазах!

— Дом перевернуло, а ты остался стоять?

— Я за пальму держался.

— Мертвая хватка!.. Опасный случай!.. Смотри, какая волна пошла. А только был штиль. Ох, и хлещет!

— Дай-ка посмотреть. Ты не веришь? Ну, может, и не три этажа...

— Понятно. Где там этажи считать в такую бурю.

— Если хочешь знать, то все-таки перевернуло!

— Дом?

— Ну, пусть не каменный.

— Какой? — допытывался Троня, не отрываясь от бинокля.

— Пусть деревянный. В нем водой торговали... Ну дай же взглянуть!

— Киоск с газировкой?

— Пусть киоск... Ну дай же!

— Вот это другое дело. На! Ремешок на шею накинь, а то уронишь бинокль, тогда дедушка нас живьем съест. Ты посмотри, какое солнце стало, как донышко у алюминиевой кастрюльки.

— Да, совсем белое. Хоть бы ветерок. Прямо дышать нечем. — Костя вялыми руками поднес бинокль к глазам. Ему показалось, что океан накрыли волнистым железом. От подножья скалистого мыса, от рифов, закрывающих с моря лагуну, доносился густой рев. Берег побелел.

— Ты посмотри хорошенько, нет ли еще где кавасаки, — попросил Троня.

— Кавасаки нет, на горизонте дым: наверное, какой-то торгаш идет.

— Это не дым: небо такое тусклое.

Костя снял с шеи ремешок бинокля.

— Пошли вниз.

— Мне нельзя. Я должен за морем смотреть. — Троня взял у Кости бинокль. — Может, с другого острова появится кавасаки или сейнер, и вдруг у него радио испортилось. Пропадет без меня!

— А что ты сделаешь, если увидишь?

— Сейчас же по радио дам приказ разведчику.

— Здорово! Вот бы нам вместе подежурить!

— Только не сегодня. Дед так наладит!

— Ну, хорошо. Приходи завтра на пристань. Что это мне так спать хочется?

— Приду.

Костя ушел позевывая. Троня тоже испытывал во всем теле непривычную тяжесть, ему захотелось прилечь, потянуться. Он поборол в себе это желание и стал не отрываясь глядеть в бинокль. «Хотя бы ветер, что ли, подул», — тоскливо подумал Троня, вытирая рукой потный лоб.

Костя замешкался внизу. Он заглянул в радиорубку. Там таинственно шипели и пощелкивали приборы, тоненько тревожно пел зуммер. Радист в синей майке торопливо писал, слушая сигналы. Он держал голову немного набок, его усики то поднимались, то опускались, левое ухо тоже двигалось.

— Ну, как там? — спросил Костя и сам испугался своей смелости.

Радист даже не оглянулся. Костя мысленно ругал себя: «Вот дурак, привязываюсь к человеку. Он с погибающих судов принимает телеграммы, передает приказы, а я со своими вопросами». Костя за несколько минут влюбился в этого всемогущего человека. Он решил, что сам тоже станет радистом и уговорит Троню избрать такую же специальность. И, конечно, они отрастят усы и научатся двигать ушами. Не откладывая дела, он тут же попробовал пошевелить правым ухом.

— Передай! — услышал он и, не веря себе, увидел в протянутой руке радиста листок бумаги. — Кэптану.

Костя схватил листок и выскочил в коридор, раздумывая, кто же это здесь «Кэптан».

«Он, наверное, так зовет Тронькиного дедушку!» — решил Костя и побежал искать Степана Харитоновича.

Смотритель говорил по телефону. Увидав Костю, он сказал в трубку:

— Здесь еще твой. Сейчас направлю. Погоди, он мне, кажись, телеграмму принес. Ну-ка, Константин, дай-ка ее сюда.

Степан Харитонович прочитал в трубку телеграмму. Из рыбного треста передавали приказ вытащить на берег все легкие плавучие средства.

— Ты уже вытащил, поди? Заканчиваешь? Вот и хорошо. Да не забудь сейнера поставить за скалу, да на якоря особенно не надейся. Так, так, самое правильное. Ну, прощай пока. Твоего сейчас налажу... — Он повесил трубку и сказал Косте: — Беги домой. Отец сердится. Ну, будь здоров!

Костя простился, вышел на дворик. В лицо пахнуло горячим ветром, и снова воздух замер. Костя обогнул башню и быстро зашагал по каменистой дорожке. Но не прошел он и ста шагов, как почувствовал толчок в спину и заметил, как прямо, не снижаясь, полетела его кепка. Он повернулся, стараясь удержаться на ногах, в глаза ударила воздушная волна, сдавила лицо, толкнула в грудь, и он упал, больно ударившись о камни. Костя хотел подняться, встал только на четвереньки, но ветер снова повалил его на бок и покатил по камням. Костя отчаянно цеплялся руками за камни, но они были гладкие, скользкие, руки у него срывались, и он медленно катился к обрыву. Наконец ему удалось удержаться на животе. Он лежал, распластавшись на гладкой базальтовой плите, запустив руки в трещину, ноги тоже нашли упор.

«Далеко ли я от края?» — думал он, боясь пошевелиться. Что-то надо было предпринимать, он чувствовал, как горячая, упругая струя воздуха поднимает его над плитой. Костя чуть приподнял голову и увидел, что впереди ничего нет, кроме серого неба. Его ударил камень по ноге, но он почти не почувствовал боли. Повернул голову налево. Там метрах в двадцати серела скала. Всего полчаса назад он стоял возле нее и любовался отражением вулкана в застывшей поверхности лагуны.

«Надо ползти назад, под скалу. Вот сейчас немножко стихнет, и я переползу!» — утешал он себя.

Быстро темнело. Ураган не стихал. Потоки воздуха все увеличивали скорость. Костя понял, что, лежа на камне, он долго не продержится. Устанут руки, и ветер снесет его с гребня мыса на острые камни на берегу лагуны. И мальчик стал сантиметр за сантиметром двигаться под прикрытие базальтового барьера. Ему помогала трещина, она то суживалась, то расширялась. Было удобно упираться руками в ее надежные края.

Вдруг Костина рука не нашла опоры. Он подался вперед, но пальцы его хватали только упругий воздух, голова свесилась над пропастью. Внизу, в сизой мгле, он разглядел довольно широкий выступ, а на нем каких-то птиц. Вначале этот выступ показался ему очень далеко внизу. А потом он убедился, что до выступа было не более метра.

«Надо спуститься туда, там затишье. Сидят чайки», — думал Костя, не решаясь оторвать правую руку, впившуюся в кромку трещины.

Над головой вспыхнул ослепительный свет. Это спасло Костю: он увидел почти вплотную, возле плеча, бурый выступ скалы. Свет погас. Но он уже уперся рукой в теплый камень, откинулся назад и, собрав силы, скользнул под защиту скалы. Здесь его прижало, сдавило воздухом. Он задыхался. У него ослабли руки и ноги, пот заливал глаза. Снова ярко, до боли в глазах сверкнул над головой луч маяка. Костя увидел, что лежит под базальтовой стеной, и это его несказанно обрадовало.

«Теперь живем!» — подумал он. И вдруг услышал вой, свист, скрежет, пушечные выстрелы. Там, на дороге, он ничего этого не слышал. Вся его воля, все чувства боролись за метры пространства, отделяющего его от спасительной скалы.

В луче маяка, мелькавшего над головой, Костя видел мельчайшую водяную пыль. Она искрилась, светилась радугой. Он хорошо теперь различил дорогу к маяку, до него можно было добежать за десять секунд, но в барьере были просветы, и в них, как в трубы, с неудержимой силой устремлялись потоки воздуха. Он с большим трудом встал на ноги и почувствовал, что его сплющивает между шероховатым камнем и упругой стеной ветра. Ободрав спину, он опустился и опять лег, повернулся лицом к скале, решив переждать здесь тайфун.

Скоро ветер, насыщенный водяной пылью, стал пронизывать его до костей. Его колотила мелкая дрожь. Сердце сжалось; он вспомнил, что его ждут мать с отцом.

«Наверное, папа пошел меня искать и его самого унесло ветром, — подумал он и заплакал. — Плакса, слюнтяй! — ругал он себя через несколько секунд. — Только нюни умеешь распускать. Надо добираться до маяка и позвонить маме». Он стал на четвереньки. Блеснул свет, и он увидел возле себя Троню. Троню прижало к нему ветром; он что-то кричал ему в ухо. Костя ничего не слышал из-за воя и грохота, но сам, захлебываясь, давясь ветром, пытался рассказать, как его застиг тайфун на дороге и чуть не сбросил в лагуну.

Троня стал обвязывать Костю вокруг пояса веревкой. Завязал тройным узлом. Костя пощупал веревку и крикнул, не услыхав своих слов:

— Ого, толстая!

Троня толкнул его в бок и, когда гребень мыса осветил луч маяка, приподнялся и дернул за веревку три раза. Костя почувствовал, что его, медленно преодолевая силу ветра, тянут к башне маяка. Троня двигался немного впереди. Он часто поворачивался и что-то кричал ему.

«Как глухие! — радостно подумал Костя. — Вот это концерт!»

Теперь он уже ничего не боялся.

Они подползли к стене маяка, но и здесь ветер рвал и тискал их. Троня с трудом встал на ноги и, махнув рукой, скрылся из глаз.

«В окно влез», — понял Костя и сам стал подниматься, ставя ноги на выступы в стенке. Ему помогали, подтягивая за веревку.

Костя перелез через подоконник и, улыбаясь, смотрел на Трониного дедушку, на радиста, на Троню, который уже сматывал в бухту белый манильский трос. Степан Харитонович закрыл окно, и в комнате стало тихо, тепло, уютно.

— Ну, вот и хорошо! — сказал Степан Харитонович. — Натерпелся страху?

— Да нет... Ничего...

— Какой там ничего! Я еще подумал: «Вернуть надо парня», — как тебя шибануло. Вижу, ухватился за землю. Держится! Сбегал за концом. Хорошо, что все при себе держу. Ну, теперь слава богу!

— Из дома не звонили? — спросил Костя.

— Как же! Беспокоились. Да я сказал, что ты у нас задержался. Сидеть тебе велено здесь до конца катавасии.

— Повезло тебе, парень! — сказал радист, потирая ладони. — Чуть не сыграл в лагуну.

Степан Харитонович насупился, смерил радиста с ног до головы долгим взглядом и сказал неторопливо, подыскивая слова: