Задержи дыхание (сборник)

Я говорила ласково, как только могла. Мой мальчик, моя надежда, моя гордость! Он достиг всего, на что я только могла рассчитывать. И я бы сказала ему: остановись! Но не была уверена, что он меня послушается. Ему была нужна жена, это я теперь понимала отчетливо. А мне нужны были внуки.

– На примете? – Он повернул голову, и я сразу встала, как будто мне кто-то приказал. Но хуже приказа были его безумные глаза и кривая улыбка, изуродовавшая милое, почти девичье лицо. – Да разве я могу себе такое позволить? Чтобы лет через пять она оказалась прикованной к дебилу, который только и способен на то, чтобы истекать слюнями и ходить под себя?! А ты…

Его глаза опустели, как будто он сознательно вышвырнул из них все мысли, чтобы я не могла их прочесть.

– Ты теперь не пропадешь, – жестким, незнакомым голосом закончил он. – Кредитная карточка на столе, рядом с цветами.

И снова уткнулся в книгу.

В институте меня считают чудаком, я знаю. Никаких пьянок, интриг, никакого флирта – только наука. И мои книги, за которые меня почему-то очень любят студенты. Есть даже поклонники. Приносят на подпись. На маминой карточке уже весьма приличная сумма.

Мама заметно притихла с тех пор, как ушла с работы. Я не хотел, чтобы она там оставалась, хотя бы потому, что где-то в больничном парке все еще стоит синяя деревянная беседка. И какой-нибудь сумасшедший из благонадежных так же обкашивает вокруг нее траву долгими летними днями. Ему что – у него время есть, от завтрака до обеда. А вот мое время очень дорого стоит, дороже, чем у любого другого человека, потому что я знаю, как его мало. И каждый раз, смыкая воспаленные от бессонницы веки, я вспоминаю тот разговор, хотя бы минуту-другую. И это все, что я могу себе позволить в плане развлечений.

Думаю устроиться еще на одну работу. Меня ценят и есть предложения. А сон можно сократить. Все равно вскоре высплюсь как следует. В подгузнике и под капельницей. И тогда я отдохну, и забуду все. И ее забуду.

Он пугает меня! Он почти не спит, не разговаривает со мной, даже слова перестал произносить полностью, как будто не хочет тратить на это времени. Ему двадцать восемь. Он доктор наук, его монографии очень высоко ценятся, книги приобрели поклонников, и в одной рецензии (а я их собираю и храню в папке) его сравнили с Хорхе Луисом Борхесом. Я такого автора не читала, но была польщена. Все так, все хорошо, и на моей карточке уже такой солидный счет, что я решилась съездить отдохнуть в Испанию.

От чего отдыхать, спросите? От него. От этих глаз, которые меня уничтожают, я видеть их не в силах.

В них ужас. Но и это не самое худшее. Хуже, когда в них нет вообще ничего.

А если я совершила ошибку?! Может, не нужно было ничего говорить?

Когда она вернулась с курорта, в кабинете сына разрывался телефон. Ее никто не встретил, впрочем, она и не ждала этого. Сын почти перестал бывать дома, разрываясь между несколькими кафедрами, где преподавал, конференциями и экспедициями. Она взяла трубку и услышала истеричный женский голос.

Звонили из института, где он когда-то учился, а теперь вел научный семинар. С ним случился глубокий обморок, упал во время лекции и его не удалось привести в себя. Вызвали «скорую», студенты столпились вокруг, некоторые девушки, тайно влюбленные в этого тихого, миловидного, молодого доктора наук, вытирали слезы и с ужасом смотрели на его застывшее, будто замороженное лицо.

Мать бросилась в институт, но сына уже не застала. Его увезли в больницу. Она поехала туда на такси, но спешила, как выяснилось, зря. Ее не пропустили дальше регистратуры.

Она узнала диагноз только через день.

Кома.

Он дышал, сердце билось, почки работали, но мозг бездействовал. И когда делали энцефалограмму, врач несколько раз проверял, не открепились ли датчики. И ей сказали, что он может прожить так еще долго.

Меня больше нет.

Что, как, почему?! Да это просто невозможно! Он не видит, не слышит, не думает, питается через уколы, испражняется, и все! Мой сын, моя надежда, мой мальчик! Я должна, должна помочь, хотя они говорят, что он не слышит, и я тоже не дура, знаю, что такие ничего не понимают, это просто организм, который будет жить, пока не сгниет от пролежней, потому что уход всегда плохой, даже если его оплачиваешь и таскаешь конфеты, знаю я этих санитарок, сама была медсестрой и помню… Нет!

Я приведу к нему врача, который делал ему в пятнадцать лет энцефалограмму! Пусть скажет все! Пусть поклянется! Это ведь неправда!

Меня больше нет.

Тринадцать лет назад медсестра, которая работала у нас в отделении интенсивной терапии, во время обеденного перерыва подошла ко мне и со смущенной улыбкой попросила немного помочь. У нас были хорошие отношения. Я жалел и ценил эту скромную работящую женщину, которая все силы тратила на то, чтобы поднять единственного сына. Она сказала, что у мальчика большие способности, но совершенно отсутствует внутренняя дисциплина. Он безалаберный, не ценит своего времени, не думает о будущем. Нужно как-то его подстегнуть.

Идея пришла в голову ей, не мне. Я бы на такое не решился, хотя мы, врачи, порой шутим цинично. Договорились, что она приведет ко мне парня, а я изображу, что результаты неутешительны, напугаю его как следует, чтобы тот взялся за ум. Которого у него (как мы ему скажем) скоро не будет.

А когда парню исполнится тридцать и он чего-то добьется, говорила та сестра, она сделает ему подарок на день рождения. Скажет, что диагноз был фальшивым, и теперь, когда он научился ценить свое время, можно никуда не торопиться. И это будет ему уроком.

Аппарат даже не был подключен, я для вида распечатал первое попавшееся исследование. Так что не могу сказать, виновен ли я в том, что случилось, или парень был изначально болен. Сейчас уже не могу, потому что вымысел стал реальностью, и концов не найти.

А ведь мы могли ему это внушить.

Меня больше нет.

Я привела врача. Он говорил с ним. Ничего! Ничего! Они говорят, у моего сына бездействует мозг. Ровная линия, потом легкий всплеск активности, и снова пусто. Да ведь он был совершенно здоров! Он и до тридцати не дожил, он…

Он жив еще!

Меня больше нет.

В палате отчетливо пахло бедой. Это был запах испачканного памперса, лекарств, вонь тела, которое живет лишь по инерции и только потому, что за ним ухаживают.

Старый знакомый, врач из больницы, где она прежде работала, уже ушел. Напоследок он даже не попрощался, и лицо у него было такое, что она съежилась, как будто он все еще был ее начальником. Женщина подошла к постели сына, сжала его исхудавшую, прохладную руку. Тот лежал, открыв глаза, но в них лучше было не смотреть.

– Я солгала!

Плакать она уже не могла. Ее квартира была забита цветами, которые присылали с его прежних работ, приходили незнакомые люди, выражали соболезнования… Одна молодая женщина постоянно звонила и спрашивала, как это случилось, где он лежит, нужны ли деньги, ее муж человек состоятельный… И главное, он когда-нибудь о ней говорил? Но мать отвечала, что нет, никогда.

– Я солгала, слышишь? – Она склонилась к застывшему, все более уходящему в себя лицу, похожему на слабо улыбающуюся архаическую маску. – Ты никогда не был болен! С тобой было все в порядке! Я хотела только поторопить тебя, потому что, пойми, когда женщина одна и у нее на руках ребенок со способностями, а он ленится, и помочь некому, и…

Меня больше нет.

– Сонный час, – равнодушно сказала медсестра, вкатывавшая в палату капельницу на штативе. Ее грубое лицо не выражало ровно ничего, как у большинства людей, ухаживающих за безответными «овощами».

– У него навсегда сонный час, – тихо ответила мать, отнимая руку от постели. – Пусть отдохнет. Я принесла вам конфеты…

Она вдруг поймала себя на том, что заискивает перед этой дебелой бабой, и узнала свой приниженный тон. Так когда-то говорили и с ней, оставляя на ее безучастных руках оцепеневшие и все же родные тела. И ей совали что-то родители, супруги, дети, чтобы за пациентами ухаживали получше. Не больно укололи, вовремя перевернули, помыли. И эти жалкие, порою купленные на последние копейки взятки раздавались впустую. Ведь такой пациент не мог ни на что пожаловаться, а ей не хотелось тратить на уход за полумертвым телом те душевные силы, ту теплоту, которую она пыталась сберечь для сына. И когда она возвращалась домой, а ее мальчик жадно поедал конфеты, последним, о чем она думала, был пациент в палате.

Мать робко наклонилась, чтобы поцеловать лицо сына, и его открытые глаза показались ей двумя аквариумами со сгнившей, мутной водой, где все мысли всплыли кверху брюхом, как умершие рыбки.

Друг семьи

Горничная внесла в номер чемодан и аккуратно поставила его возле кровати. Включила свет, взглянула на полотенца в ванной, пожелала доброй ночи и ушла. Новый жилец все это время стоял, держась трясущейся рукой за косяк двери, разглядывал на стенах и потолке спящих комаров и часто сглатывал слюну. Из открытого окна тянуло теплой сладковатой гнилью, а за мелкими болотцами с отраженным в них закатом грузно шли бесконечные товарные поезда.

После ухода горничной он немного полежал на постели, затем с трудом встал, открыл чемодан, достал оттуда конверт с фотографиями и вытряхнул его содержимое на подушку.

Первая фотография была самой неудачной, на ней все плакали и были непохожи на себя. Вот низкая железная ограда, за ней – пышный холмик в белых венках, позади семья. Мать, отец, старшие братья, две тетки, какие-то девушки, видимо, подруги покойной сестры. Его здесь нет, он был тогда очень мал и остался дома с нянькой. И чуть за плечом старшего брата – ТОТ ЧЕЛОВЕК. Одну руку он положил брату на рукав, другой поднес к лицу клетчатый носовой платок. Лица не видно.

– Держи крепче, а то клей не застынет! – ласково командовала сестра за год до смерти.

Они сидели за обеденным столом и мастерили елочные игрушки. Он сжимал позолоченную бумагу слабыми пальцами и с обожанием смотрел в лицо бледной, худощавой девушки, так – теперь ему становилось ясно – похожей на него. Она умерла, когда он был совсем малышом, и казалось, отчего бы ее любить сильнее прочих? Но руки сестры были такими белыми, бархатными, взгляд таким нежным, а дыхание – горячим, слегка пахнущим лекарствами. Ей исполнилось пятнадцать, когда доктор произнес свое роковое: «Все!» Мальчик тогда ничего не понял и даже думал, что сестра встанет и вечером поиграет с ним… Но наступил вечер, и в дом пришли чужие люди, и он впервые видел, как мужчины плачут. Тогда он впервые встретил ТОГО ЧЕЛОВЕКА, среди тех, кто пришел на ночное бдение у гроба. Гость пил кофе, аккуратно промокал совершенно сухие глаза, но кто он был такой? В маленьком городе все на примете, и даже пятилетний ребенок может уверенно сказать: «ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА я никогда не видел!» Потом ТОТ пришел на похороны как родственник или друг семьи, возложил венок на могилу, делано поплакал… И исчез на несколько лет. О нем никогда не упоминали.

Он долго и сипло кашлял в скомканный платок, так что уронил фотографию на постель, а отдышавшись, вынул из жилетного кармана карандаш и нарисовал на плече ТОГО ЧЕЛОВЕКА крест.

На второй фотографии вся семья стояла перед оградой, заслоняя аккуратную могилу старшего брата. Тетки (старые девы) глядели глупо и испуганно, как две большие дешевые куклы, потому что ТОТ ЧЕЛОВЕК бесцеремонно взял их под руки. Вышел он прекрасно. Обширное лицо, распаренное от слез, пятна земли на серых брючках (во время панихиды он усердно вставал на колени), жидкие вислые усы. Откуда он явился? Где жил? Почему в семье никогда не упоминали его имени? Что привело его сюда за день до смерти одного из братьев? Кто-то дал телеграмму, что юноша при смерти и уколы больше не помогают? Но кто? Зачем? Так или иначе, ТОТ ЧЕЛОВЕК был на похоронах и убивался так, будто потерял родного сына. Мальчик (уже подросший) помнил, что от него сильно пахло кладбищенской землей и гнилыми зубами. В тот миг, непонятно почему, он возненавидел ТОГО ЧЕЛОВЕКА, который подкрадывался к их семье, когда кто-то умирал. Ведь так было и с сестрой…

Он отметил ТОГО ЧЕЛОВЕКА крестом.

Следующая фотография – двойная могила теток. Он помнит, как отец взял его с собой в контору ругаться из-за страховки, и какой-то прыщавый агент, кисло пахнущий по́том, долго объяснял отцу, что страховка на случай пожара не может вступить в силу при автокатастрофе. На фотографии лицо у отца все еще раздраженное и тягостно-желчное. Он не любил истеричных и глупых сестер, но денег ему было очень жаль. ТОТ ЧЕЛОВЕК снова явился, неведомо откуда, почти одновременно с известием об аварии. По иронии судьбы, тетки ехали отдыхать на море, которого не видели ни разу в жизни, долго собирались в дорогу, переворошили весь дом, всего панически боялись, всему заранее радовались, но – вот… Не добрались даже до аэропорта. ТОТ ЧЕЛОВЕК все брал отца за плечо и задушевно произносил: «Какое горе…»

Он отметил ЕГО крестом.

Похороны отца. Вот он сам, вот мама, вот сослуживцы из конторы. Мать настояла на оркестре, и подвыпившие музыканты часа три подряд исполняли бесконечный, чахоточный мотив на расстроенных инструментах. Мать некрасиво кривила лицо, но не плакала, ее мысли были явно далеко – рядом со средним сыном, который не приехал на похороны, так и не простив покойному отцу слова «неудачник». Его отсутствие было очень заметно, ведь он жил в том же городе. Зато ТОТ ЧЕЛОВЕК приехал – как всегда, неизвестно, по чьему зову и неведомо откуда.

Он отметил крестом ТОГО ЧЕЛОВЕКА, частично захватив и руку матери, которую тот как раз поднес к оттопыренным губам. Поднялся, подошел к открытому окну. Поезда, шедшие до того почти беспрерывно, вдруг исчезли. Из белого домика вышел стрелочник и встал у путей, криво расставив ноги в сапогах. Сгорбился, закурил. Вытащил из-за голенища флажок и выставил его вперед. Прошел пассажирский поезд, и освещенные окна вагонов вдруг так радостно просияли на желтом закатном небе, что он, забыв о болезни, нечаянно глубоко и блаженно вздохнул. Тут же скорчился, обнял себя за грудь, пополз к постели, отдышался, прижимая к губам скомканные семейные фотографии.

«Поезда, поезда… Больше мне никуда не поехать. Я хорошо держался у стойки портье. Стоял твердо, не кашлял, сказал, что проживу здесь пару дней. Тот не заметил, что я умираю. Что мне нужен только ключ от номера, но не билет на поезд, который он предложил заказать. Что этот номер станет моим депо, конечной станцией. Что я устал бежать…»

Следующая фотография. На снегу – растоптанный ельник, алые гофрированные гвоздики. После, оставшись один, он, задохнувшись ледяными комками боли и морозного воздуха, грыз эти цветы, вытаскивая зубами длинные белые основания ярких лепестков. А после брел к воротам, мучительно выискивая на дорожке гладкие, крепкие следы ТОГО ЧЕЛОВЕКА рядом с узкими следами брата. На похоронах матери были всего трое – он, брат и ТОТ.

Он так нажал на карандаш, что проткнул глянцевую бумагу.

Глядя на последнюю фотографию, на двоих людей, стоящих в ограде новенькой могилы, он брезгливо и зябко вздрогнул, как всегда, когда ему вспоминалось, как крепко и упорно держал его за руку ТОТ ЧЕЛОВЕК, словно опасался, что последняя жертва убежит.

Он поставил крест и отшвырнул в сторону снимки. Темнело. В дверь деликатно постучались, но он не ответил. Это звали к ужину, а есть он не хотел и не мог. Он был почти счастлив, впервые за долгие годы, потому что ему все-таки удалось сбежать от ТОГО. «Значит, я умру здесь, – подумал он. – И ТОТ не найдет меня. Я убежал слишком далеко, менял поезда, делал пересадки. МЕНЯ он хоронить не будет!»

Сумерки заполнили комнату, и единственным светлым пятном в ней оставалось большое зеркало, висевшее напротив кровати. Словно слепой глаз, покрытый бельмом, оно смотрело на худого человека, корчившегося на смятой постели.

Внезапно он подскочил и вытер испарину со лба:

– Дверь? Кто отпер дверь? Ведь я не отпирал!

Но дверь отперта, он видит это, и там, в дверном проеме, где видна столовая, сидит вся его семья. Мать, отец, братья, сестра и обе тетки. Они ужинают, деликатно постукивая ножами и вилками, тихо переговариваясь между собой. Родители о чем-то совещаются, братья спорят – оба собирают марки и никак не могут договориться о том, какие серии предпочесть. Тетки сосредоточенно жуют, тряся морщинистыми зобами и кружевными жабо. Сестра задумчиво улыбается, накручивая на указательный палец густую прядь русых волос. Один прибор пуст. Кого-то ждали, но начали ужинать без него.

– Меня! – он встал с постели, сделал шаг. – Я всегда приходил последним!

Он бросился к двери, но натолкнулся на невидимую преграду.

Однако его заметили, все сидевшие за столом обернулись. Мать сдвинула брови, отец качнул головой, тетки, вздрогнув, снова принялись жевать. Братья засмеялись, а сестра ласково поманила его к себе, указывая на пустой прибор.

В глубине столовой открылась дверь, и вошел ТОТ ЧЕЛОВЕК.

– Нет!

ТОТ бесцеремонно подсел к сестре, положил на колени накрахмаленную салфетку, взял вилку и нож.

– Нет!

Он сделал рывок, пытаясь войти в столовую, и откуда-то издалека услышал звон бьющегося стекла. Ему удалось преодолеть невидимое препятствие как раз в тот миг, когда сестра любезно передала ТОМУ ЧЕЛОВЕКУ масло и хлеб. Он все-таки успел.

* * *

– Жилец не выходит вторые сутки, а номер оплачен до…

– Не отвечает, не отпирает, я столько раз пыталась достучаться!