Задержи дыхание (сборник)

– Ломаем дверь?

Портье, горничная и слесарь ворвались в номер и тут же замерли, теснясь на пороге.

– Я сразу понял, с ним что-то не так, – после короткой паузы сказал портье. – Бледный как смерть, руки дрожали…

– И я! – воскликнула девушка. – Я тоже заметила. Он… А зеркало разбито! Надо же, а казался таким тихим!

Она сделала шаг и машинально наклонилась, чтобы подобрать осколки, но портье ее остановил:

– Что зеркало! Он мертв! Кто его хоронить будет?! За чей счет?! Хотя… Нужно просмотреть вещи. Вдруг есть завещание или предсмертная записка. Не трогайте тело, слышите?!

– Здесь только фотографии… – Девушка подошла к постели. – Все похороны, похороны… И везде поставлены кресты. На пустом месте. Зачем?

– Ничего не трогай!

– Но, – горничная робко взглянула на своего начальника, – где тот, второй?

– Что? – бросил портье, внимательно рассматривая тело постояльца, лежавшее перед разбитым зеркалом. Из рамы вдруг вывалился осколок, и все разом вздрогнули. – Какой второй?

– Ну тот, кто был с ним, – боязливо пояснила горничная, стараясь не смотреть на труп. – Я еще удивилась, почему вы сдали одноместный номер двум людям, но…

– Двум? – возмутился портье. – Он был один!

– Я ухожу, – внезапно заявил слесарь. – Если это убийство, расхлебывайте сами!

– Я видела двоих… Второй шел за ним… – уже еле слышно шептала девушка. – То есть мне казалось, что видела…

– То есть показалось? – с нажимом уточнил портье.

Та, нервно сглотнув, кивнула.

– Ну вот что, – портье заговорил громко и уверенно, окончательно придя в себя. – Неприятностей у нас достаточно. Сейчас я вызову врача, а там видно будет, самоубийство это или что другое. Крови нет, шея целая, разве что таблеток наглотался… Записки нигде не замечаю. Все это может нам повредить. Если пойдут слухи, от номера начнут шарахаться, как от чумы… И зеркало нам будет чего-то стоить… Ладно, ты можешь идти! – Он жестом отослал слесаря. – А ты приберись, как следует, когда его отсюда унесут. И никому ни слова!

Горничная что-то пискнула в ответ и метнулась было к двери, но мужчина ее остановил.

– И главное, больше не заикайся о ТОМ, втором. – Портье больно сжал ее локоть и тут же отпустил. – Потому что я его тоже, кажется, видел, – негромко добавил он, когда девушка скрылась за дверью.

Два по цене одного

Наверное, только автокатастрофа и указала мне верный путь. Ничто иное не смогло бы пробудить меня от спячки, которая длилась уже почти тридцать лет – всю жизнь. У меня была работа (в банке), квартира (небольшая, но обставленная со вкусом), мать (заботливая и педантичная), невеста (мы решили подождать со свадьбой, чтобы накопить денег на стиральную машину). Жил ли я счастливо, не знаю, но меня ничто не тревожило. Нужен был удар, чтобы проснуться, и я получил его как-то утром, в центре города.

Столкнулись две машины. Две маленькие желтые машины, совершенно одинаковые. Это случилось у афишной тумбы, заклеенной одинаковыми плакатами. В наш город приезжала какая-то певичка, а поскольку мы живем в провинции, больше клеить было нечего. Вокруг сразу собралась толпа, все громко кричали, и каждый высказывал свое мнение о том, кто из водителей виноват. У меня тоже имелось свое мнение – никто! Машины были изуродованы одинаково, и оба водителя, распахнув помятые дверцы, ошеломленно стояли, потирая виски и разглядывая друг друга, как во сне. Я стоял в первом ряду зевак и видел, как явились патрульные. В одинаковой форме они были похожи друг на друга, как близнецы. Все говорили одновременно, и я слышал сквозь бурный гул голосов, что говорят они одно и то же. Мне стало скучно, и я отправился наконец своей дорогой, в гости к невесте.

Я нес ей подарок – глянцевый календарь на следующий год, иллюстрированный репродукциями знаменитых женских портретов эпохи Возрождения. Я купил два по цене одного – в магазине была распродажа, а я ни одной не пропускаю. Второй календарь – для матери. На обеих обложках бледная женщина прижимала к бескровным губам тяжелую черную флейту.

На следующий день, придя на работу, я разговорился с коллегой. Он тоже бухгалтер, мы уже пять лет сидим рядом. Я рассказал ему о вчерашней автокатастрофе. Он уже знал о ней из газеты (я выписываю такую же), но позавидовал, что я все видел сам. Мы договорились пообедать вместе.

Во время перерыва, в кафе, он поздоровался с девушкой за соседним столиком. На ней был серый английский костюм в клетку. Мой приятель представил нас (он знает ее давно, она работает на почте) и спросил, как поживает ее пекинес (собака приболела, ее пришлось отвезти в ветеринарную лечебницу, а это недешево). Мы выпили кофе, я хотел закурить, но пачка оказалась пуста. У моего приятеля тоже. «Схожу за сигаретами, – сказал я. – Тебе купить?» Тот дал мне денег, и я вышел на улицу. Табачный магазин был за углом. Возле него я увидел девушку в сером английском костюме. В клетку. Она вела на тонкой цепочке пекинеса. На вид он был совершенно здоров. Я так уставился на девушку, что та несколько раз изумленно обернулась.

Понимаете… У нее было то же лицо, как у той, в кафе.

Каждое утро моя мать начинает с того, что отрывает очередной листок с календаря, открывая то арфисток с бриллиантовыми фероньерками на лбу, то японских гетер, готовящихся к состязанию, и те же самые картинки в той же последовательности наблюдает на другом конце города моя невеста. Они обе очень пунктуальны. Мы почти накопили денег на стиральную машину, так что свадьба скоро. Счастлив ли я? Да, почему же нет. Но я кое-что знаю. В этом городе точно есть дверь, которую я никогда не открывал, но за которой мне наверняка не удивятся. И там – тот же иллюстрированный календарь, такая же мебель в гостиной и… Та же невеста. Два по цене одного.

Завтра свадьба, и мне звонит коллега, уточняет время. «Полдень? – кричит он. – Ровно?» Опаздывать ему нельзя, он мой шафер. Я тоже кричу и плохо его слышу, он живет в Западном районе, я – в Восточном. Связь постоянно прерывается, а нам столько всего надо обсудить! И вдруг он замолкает окончательно, и я собираюсь перезвонить, но слышу в трубке два мужских голоса. Один – его. Второй… В этом городе будет когда-нибудь нормальная телефонная связь?! Кто врезался в разговор?!

Было назначено два бракосочетания подряд. Мы – вторые. Стояли в дверях и ждали, пока отзвучит музыка (для нас заказана такая же), разглядывали затылки жениха и невесты. Собственно, ее затылка я не видел, на девушке красовалась пышная фата. А он… Он почему-то сделался мне ненавистен, хотя и головы не повернул. Не знаю почему. Меня выводила из себя его тонкая шея, слишком короткие щетинистые волосы (явно, как и я, стригся накануне), узкие плечи, обтянутые черным пиджаком (таким же, как у меня). Они расписались, музыка смолкла. Какая-то женщина растроганно всхлипывала. Моя мать тоже начала плакать, по моему мнению, рановато.

Пара обернулась. Невеста удовлетворенно улыбалась, жених глядел в одну точку и явно подсчитывал, во что ему обойдется угощение в ресторане. Шафер покрутился рядом с ними, пошептался о чем-то и бросился ко мне. А я-то гадал, куда он делся?

– Ты уж прости! – выдохнул он, теребя белую гвоздику в петлице. – Но один школьный друг попросил быть шафером на свадьбе… И так совпало, что… Но я же успел! Сейчас твоя очередь.

– Это ничего, – ответил я, беря под руку свою невесту. – Это просто два по цене одного.

Когда я ставил подпись, у меня тряслись пальцы. Но не потому, что я так боялся лишиться холостяцкой свободы. Дело в том, что тот, предыдущий жених… Мы с ним встретились взглядами, когда новобрачные выходили из дверей зала, и мне показалось, что жених тоже вздрогнул.

– Замечательный парень! – заливался мой сослуживец, усаживаясь с нами в машину, чтобы ехать в ресторан. – Я вас обязательно познакомлю!

– Не стоит. – Я крутанул вокруг безымянного пальца обручальное кольцо – новенькое, гладкое, безликое. – Мы знакомы.

Задержи дыхание

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы рассказать о том, что произошло. И тут же умолкаю. Я боюсь не того, что люди узнают о моем преступлении. Я боюсь… самих слов. Главным образом, произнесенных вслух. Потому что никогда не знаешь, кто именно тебя слушает.

Когда я наконец уговорил жену поехать в гости к моему старому приятелю, на Урал, та собирала вещи с непроницаемым лицом. И потом все время, пока мы ехали на восток в спальном купе, пили красное вино и смотрели в окно на яркие, холодные осенние леса, она молчала. За двое суток жена произнесла всего несколько фраз.

Я на нее не сердился, потому что знал – Елена всей душой против поездки. Мне это было даже приятно, и сразу скажу почему. Вот уже четыре года, как она стала моей женой, но до этого считалась девушкой Петра – того самого человека, к которому мы отправились в гости. Я никогда не спрашивал, любила ли она его. Мне было достаточно знать, что теперь она любит только меня. И наверное, из нас троих одна до сих пор помнит о старых временах. Я все забыл, и Петр тоже. Иначе зачем он нас к себе пригласил? Зачем?

Мы вышли на маленькой станции, не доезжая до города километров сорок. Петр встретил нас на изрядно забрызганном грязью армейском уазике. Он обнял сперва меня, потом Елену. Сразу оговорюсь, что ничуть не ревновал. Я думал, что знаю этого человека. Поверить, что он может любить женщину, было невозможно – не зря же Елена с ним рассталась. Для него существовали только горы. Он ими жил, пропадал в них большую часть года, и в конце концов сам стал похож на выветрившуюся скалу из красного гранита. Твердое, шершавое лицо, пронзительные голубые глаза – как два ледника, рот – зарубка от ледоруба. Грубые, корявые, отмороженные во время какого-то опасного подъема руки. Теплый, потрепанный спортивный костюм, щедро изукрашенный репьями и колючками. И разговоры только о горах.

– Наконец-то увидите, как я тут устроился, – говорил он, увозя нас все дальше от станции. В небрежно вымытом окне промелькнул маленький, нищий городишко. Сонные бабы на рыночной площади, бледные худые дети, пьяный мужик с собакой на веревке. Через несколько минут мы выехали за город и стали медленно подниматься в гору. – Продал все – и квартиру, и дачу, и машину. Взамен купил вот эту развалюшку, довел до ума. Лучше не нужно! Домик у меня малюсенький, но зато теплый. А вокруг-то, ребята… Вам понравится – увидите.

Мы поднимались все выше по плавному, на удивление гладкому серпантину. Над нами медленно, как тяжелая карусель, поворачивалась пологая гора, покрытая смешанным лесом. На дорогу косо сыпались розовые и желтые листья, небо было бледным и пронзительно-чистым. Петр опустил стекло, в салоне запахло хвоей, сыростью и ночными заморозками. Елена сидела на заднем сиденье, подняв воротник куртки, и молча смотрела в окно. С тех пор как она поздоровалась, ею не было сказано ни слова.

– Вы такие бледные, – заботливо говорил Петр, почти не глядя на знакомую дорогу. – Молодцы, что приехали! Я кое-что вам покажу. Не знаю даже, как и назвать… Это мое открытие.

– Новая вершина? – спросил я. Альпинизм давно стал для меня воспоминанием. Я перестал ходить в горы с тех пор, как заработал ревматизм – в двадцать-то лет!

– Совсем наоборот, – радостно откликнулся Петр. – Это пещера. Лен, тебе не холодно? Закрыть окно?

Жена не ответила, даже не пошевелилась. Она сидела так тихо, будто ее и вовсе в машине не было. Но, оглядываясь, я всякий раз встречал ее напряженный, грустный взгляд. Как будто она чувствовала… Нет – знала, что должно произойти.

Ехали долго. Я потерял счет склонам, на которые мы поднимались, с которых плавно съезжали. Помню только, что один раз дорогу перебежала линялая тощая белка. Петр коротко просигналил и пояснил:

– Они здесь почти непуганые, так и лезут под колеса. Тут и лоси есть. Ну, как вам дышится после Москвы?

И обернулся. Я – машинально – тоже. Елена упорно смотрела в окно, и в этот миг она, со своими рыжими короткими волосами, бледным лицом и застывшим темным взглядом, удивительно походила на белку, едва не попавшую нам под колеса. Только пуганую белку. Затравленную. В этот миг я впервые пожалел, что уговорил ее поехать. Что не имеет значения для мужчин, связанных многолетней дружбой, то может больно ранить женщину. Все, что угодно, – воспоминания, неосторожное слово, камешек, брызнувший из-под колес.

Петр остановил машину у серой бревенчатой постройки, ничем не огороженной. Я заметил, что к ней не подходили линии электропередачи, и в самом деле, света в домике не оказалось. Петр, едва войдя в сени, зажег керосинку, которую сразу нашел на ощупь. Медовое пламя широко вытянулось, побледнело и застыло, прикрытое закопченным стеклом.

– Вы не пугайтесь – у меня все тут есть. И печь, и скважина с артезианской водой, – говорил он, занося в комнату наши вещи. – Это уже я пробурил, а раньше приходилось ходить на родник, на гору лезть. Запасы сделал – могу не спускаться в город несколько месяцев. Это на зиму, когда занесет дороги. Есть рация на батарейках и приемник. Вот телевизора нет, не обижайтесь. Да он тут и ловить ничего не стал бы – вокруг горы!

Елена медленно, будто неохотно расстегивала куртку. Казалось, она его не слышит. За все время она ни разу не взглянула на Петра, не встретилась с ним взглядом. Села к столу, молча поела вареной картошки и тушеного мяса, молча выпила с нами рюмку водки за встречу. И поднялась наверх, в мансарду, стелить на ночь постель.

– Пойми, – говорил мне размякший от водки Петр. – Ничего человеку не нужно, никаких благ цивилизации. Стоит один раз понять, что все это мираж, шелуха – и уже ничего не нужно.

– И все же, здесь такая глушь, – упрямо твердил я. Что со мной случилось, водка ударила в голову? Или пронзительный воздух, пахнущий молодостью и нетронутым лесом? Или замкнутый взгляд жены? Я горячился: – Что ты здесь делаешь? Кого видишь? Тут поговорить не с кем!

Петр поднял красный, шершавый палец. На его лице застыло торжество:

– Не с кем? Погоди. Я покажу тебе такое, что ты и не поверишь. Я-то кое с кем разговариваю, да! И чаще, чем ты думаешь!

Я подумал, что он пьет нечасто, раз так быстро опьянел и принялся нести чепуху. Выбрал момент, попросился спать и тоже поднялся наверх.

Петр отвел нам теплую мансарду, обшитую струганными досками. Я увидел широкую кровать, застланную чистым бельем, огромные деревенские подушки. На подоконнике в банке стоял букет из осенних листьев и рябины. В углу висел жестяной умывальник. Я ополоснул лицо остывшей водой и подошел к постели. Елена лежала навзничь, залитая лунным светом, падавшим в мансарду из незашторенного окна. Я боялся ее разбудить, но вдруг увидел, что она смотрит в потолок. Сел рядом. Руки у нее оказались холодными, будто обмороженными луной.

– Ну что с тобой? – спросил я. – Почему ты такая? Он, конечно, ничего не скажет, но обидеться может…

– Не нужно было нам приезжать, – тихо сказала Елена. Она по-прежнему рассматривала доски на потолке. Тени от ресниц вытянулись на полщеки, рот казался голубым, лицо пугающе незнакомым. Как будто на подушке лежала не голова Елены, а сама луна – яркая, белая, испещренная резкими тенями.

Наверное, я выпил больше, чем нужно. Проснулся от жаркого солнца, заливавшего постель так же беспощадно, как ночью заливал простыни свет луны. В мансарде явно не хватало занавесок, но Петр к таким вещам равнодушен. Елены рядом не оказалось. На подушке осталось несколько рыжих волосков и ее запах. Я полежал немного, вдыхая его и, как всегда, пытаясь разложить аромат на составляющие. Что это было? Белая лилия, свежая вода, любовь, молодость, слабость?

Я встал. Воды в умывальнике осталось на донышке – Елена умылась тщательно. Спускаясь вниз, уже с лестницы различил в кухне голоса.

На столе красовалась огромная чугунная сковорода с яичницей, на тарелках лежали огурцы, яблоки, хлеб. Елена сидела, подперев подбородок сложенными ладонями, и не мигая, смотрела на Петра. Впервые смотрела прямо, как завороженная. А он безостановочно говорил, то и дело цепляя на вилку куски глазуньи.

– Дело, конечно, в акустике, но я не физик, сама знаешь, и мало в этом разбираюсь. Ясно одно – в пещере другие законы распространения звука. Звук – это волны, верно? Так представь себе волну, которая одновременно и легкая рябь, и барашек, и цунами. И бог знает что еще!

– Вы это о чем? – Я присел рядом, налил себе молока.

Водку Петр не выставил. Я подумал, что меня стошнит, но на лбу выступила испарина, и муть постепенно ушла. Петр увлеченно продолжал, теперь обращаясь ко мне:

– Понимаешь, неподалеку, километров пять отсюда, есть пещера. Глубокий разлом, я спустился туда случайно, когда бродил по горам. И знаешь, сперва ничего не понял. Крикнешь в этой пещере «эй!» и себя не слышишь. Никакого эха – это я еще могу понять, мне это встречалось. Но там себя, собственного голоса не слышно! Будто онемел или оглох. А если постоишь еще минут пять, вдруг откуда ни возьмись – твой голос, и так громко: «Эй!» А потом еще раз, подальше, как из-под земли. Или так, будто кто-то тебе на ухо шепчет.

Он быстро перекрестился. Я не знал, что Петр стал набожен. Поискал глазами и в самом деле нашел в углу закопченную икону.

– В первый раз я так и сказал: «С ума можно сойти!» И сбежал оттуда, от греха подальше. Живу внизу день, два, только об этом и думаю – да разве такое возможно? И не хочу идти, а тянет туда. Все-таки решил проверить – может, мне показалось? Иду в горы, спускаюсь в разлом, стою, слушаю. Боюсь рот открыть. И вдруг слышу откуда-то свой голос, и так ясно, чисто: «С ума можно сойти!» Меня оттуда так и вымело!

Елена улыбнулась и покачала головой. Она не верила ни единому слову, я это видел. Это понял и Петр, у него в глазах появился фанатичный стеклянный блеск.

– Не верите? – горячо переспросил он. – Да я сам не верил, даже после второго раза и после третьего! Привез туда друга, ни о чем его не предупредил. Зашли мы в пещеру, и я, как ни в чем не бывало, с ним заговорил. Он стоял рядом и не слышал ни звука! Глядел на меня, как помешанный, потом вижу, у него тоже шевелятся губы. Спрашивает меня о чем-то, это я понимаю, но тоже ничего не слышу. А когда он «наговорился» и собрался удрать, на нас, как с потолка, упал весь разговор! Фраза за фразой. «Ну как тебе это? – Что? Что ты говоришь? Черт! – Спрашиваю, как тебе моя пещерка? – Да что это?! – Я предупреждал! – Пошли отсюда!» – Петр хохотнул: – Мне-то было смешно, а он чуть сознания не лишился. Крепкий парень, все горы исходил, битый, ломаный, на нем места живого нет. А убежал очертя голову, да еще меня убеждал никогда больше туда не ходить!

Мы с женой переглядывались, но не перебивали. Альпинисты любят рассказывать байки, и Петр не был исключением. Просто немножко перегнул палку, да и то, чтобы нас развеселить. То есть Елену.

– Но самое смешное, – продолжал он, доедая яичницу, – что, когда я через месяц туда спустился, опять услышал его.

– Кого? – спросил я.

– Того парня! Его слова, его голос – будто с того света. А потом и себя. Правда, уже не весь разговор, только обрывки, и все перепутано – будто газету порвали, клочки перемешали и склеили. Он все спрашивал, почему я говорю шепотом, почему он меня не слышит – несколько раз подряд, а я твержу сперва, что предупреждал, а только потом спрашиваю, как ему нравится пещера.

Глаза Петра сияли. Он был так горд, будто в самом деле сделал невесть какое открытие:

– Понимаете? Звук законсервирован! Он куда-то попадает, в какие-то проломы, впадины, черт знает куда, – быстрый взгляд на икону, – может, очень глубоко. И никуда уже не исчезает. Все, что сказано в той пещере, хранится вечно! И через десять лет я буду там звучать, и через сто, и потом, когда уже никого из людей на земле не останется, мой голос будет там жить. Это же бессмертие звука! Каково?

– Ну ладно, не увлекайся, – сухо ответил я. Его запал начинал меня тревожить. Байки так фанатично не рассказывают. – Такого не может быть.

Елена опустила глаза в стол и промолчала.

– Значит, не может быть? – с расстановкой повторил Петр. – Так вот что я тебе скажу. Здесь, на этой горе, давно уже никто не живет. Изба эта выморочная досталась мне чуть не даром. А прежде тут жили какие-то староверы, пара древних стариков. Они умерли, наследников не было, никто к ним не ходил – какие здесь гости! Ну кто, скажи, мог ходить в ту пещеру? Как часто? Да тут на сорок километров ни души! А сколько там звучит голосов, сколько!

Его глаза мечтательно, почти нежно засветились.

– И вот что я тебе скажу – там звучат голоса тех, кого давно уже нет в живых. Может, этих самых стариков, может, их предков, а может, еще кого древней. И говорят они так диковинно, как сейчас уже никто не скажет, даже в самой глухой деревне. И молятся они там, и плачут, и шепчутся, и смеются. Старые, молодые – всякие. А один раз было… – Он понизил голос: – Знаешь, я ведь местные диалекты знаю с юности, тут родился. Иностранные языки тоже неплохо различаю на слух. Но там я слышал такое… Не знаю, с чем сравнить. Это, конечно, был человек, но его голос… И то, как он говорил… – Петр нервно сглотнул: – Это был не то замедленный лай, не то волчий вой… Какие-то странные звуки, гортанные, почти без согласных, без ударений. Я слушал, и у меня мурашки по коже бежали. Что делал этот человек, производя такие звуки, – плакал, забившись в пещеру, голодный, израненный, испуганный, или совершал обряд? У меня ни на миг не появилось ощущения, что я слышу деревенского идиота, случайно заблудившегося в горах. Нет, это был какой-то очень древний человек. С другим строением горла и строем языка. Как он мог выглядеть – не представляю.

Мне было уже не смешно. Я молча слушал Петра и думал о его одиночестве. О том, как оно меняет человека. О том, что может случиться, если месяцами живешь в глуши, без телевизора и электричества, без семьи и соседей. О том, что в таких условиях слишком заманчиво вообразить себе призрак общения. Такую вот пещеру, полную голосов живых и давно умерших людей. И даже не людей. Полулюдей, жалких существ, едва разогнувших спину, вставших с четверенек где-то на заре цивилизации, когда сами эти горы были совсем другими – воистину великими хребтами, рассекающими пополам материк, где не было еще ни Европы, ни Азии.

И тут жена встала.

– Я хочу туда спуститься, – сказала она ясным, бестрепетным голосом.

Я изумленно посмотрел на нее, но она уже надевала куртку, торопливо шнуровала теплые ботинки. Петр тоже оделся. Все еще азартно взглянул на меня:

– Ну а ты, маловер? Это недалеко, пойдем прогуляемся!

– Лучше вас дождусь, – иронично ответил я. Мне очень хотелось посмотреть на лицо Елены, когда она вернется из этой мифической пещеры. Вернется обманутая, смущенная, может быть, злая… А может, будет улыбаться, обратит все в шутку. Но так или иначе веселье будет неискренним, потому что я видел – она поверила Петру. Поверила настолько, что я впервые ощутил что-то вроде ревности и ждал ее возвращения со злорадством.

Больше я не видел ее живой. Через два часа Петр мощным пинком открыл входную дверь и, пошатываясь, внес в комнату труп Елены. Она висела у него на руках, как тряпичная кукла. Голова была разбита, в рыжих волосах запеклась яркая кровь – будто запутался осенний лист. Петр положил ее на серый дощатый пол, сел рядом и молча укусил свое запястье.

Только тогда я смог выбраться из-за стола. Толкнул его, расплескав из кружки молоко, недопитое Еленой. Подошел к телу, склонился над ним. Потрогал холодную, чуть влажную щеку, коснулся голубых век, открытой шеи. Губы моей жены были чуть приоткрыты, а на лице, как мне показалось, застыло выражение испуга. Не смертельного ужаса, а легкого испуга или даже изумления.

– Она оступилась, – с трудом выговорил Петр, хотя я ни о чем его не спросил. У меня исчез голос. – Там, в глубине пещеры, есть трещина, очень опасная. Я давно ее знаю. В темноте можно угодить туда ногой и сломать лодыжку. Мы вошли, осмотрелись, она убедилась, что я говорил правду… Потом отошла от меня в дальнюю часть пещеры, стояла там и слушала голоса. Их сегодня было много… И тут у меня случайно погас фонарь, а она в это время как раз двинулась дальше. И попала в трещину… Ударилась головой о выступ скалы… Когда я включил фонарь, она уже умирала. Я ничего не мог сделать, ничего.

Я увез Елену в Москву и похоронил рядом с ее родителями, в одной ограде. Там оставалось еще одно место, но никто не думал, что оно ждет именно Елену. Ее смерть не расследовали, зарегистрировали как несчастный случай в горах, каких случаются десятки. Петр на похороны не приехал. Он прислал из своей глуши телеграмму – очень короткую, формально составленную. После ее смерти он больше не смотрел мне в глаза, и мы почти не разговаривали.

Только в начале весны я решился прикоснуться к вещам жены и разобрать их. До этого наша квартира имела такой вид, будто Елена все еще тут жила. На подзеркальнике теснились ее духи, в шкафу висели платья. На полочке в ванной по-прежнему стояли две зубные щетки, ее пудра и крем. После уборки я оставил себе на память только одно голубое платье – ее любимое, и янтарный браслет – он был у нее на руке в день гибели. Все остальное решил отвезти к ее сестре. Бумаг у жены было немного – все больше письма, поздравительные открытки, театральные программки. Я перебирал эту пачку, выуженную из старой коробки для обуви, и вдруг увидел на одном из конвертов имя Петра. Еще одно письмо, еще… Она хранила на самом дне коробки с десяток его писем еще той поры, когда не была моей невестой. Я ничего о них не знал. Немного поколебался, держа в руках потертые конверты. Было видно, что эти письма не раз перечитывали. На одном стоял штемпель с датой нашей с Еленой свадьбы.

Только это письмо я и решился прочесть – все-таки оно уже имело отношение и ко мне. Петр писал, что она совершенно напрасно извиняется перед ним за свой поступок. «Таким простым путем совесть не облегчить, – прочитал я фразу в середине письма. – Тебе не станет легче, а я все равно не смогу тебя простить. А ты ведь этого хотела?» Далее он желал моей жене семейного счастья и обещал никогда в жизни не напоминать ей о прошлом. «Но больше никогда не извиняйся, – писал он. – Не хочу тебя обманывать – простить не смогу».

Тогда я прочитал и остальные письма. Они были короткие, и везде я узнавал голос Петра, его отрывистую, а иногда страстную манеру выражаться. Он ее очень любил. Больше, чем я думал. Больше, чем мне говорила Елена.

Я положил письма обратно в коробку, накрыл крышкой. Они не виделись четыре года – с самой нашей свадьбы. Елена никогда о нем не заговаривала, я-то вспоминал друга куда чаще. Откуда я мог знать, что у них все было так серьезно? Она не говорила… Она вообще говорила так мало! Даже не смогла признаться, насколько ей не хочется ехать в гости к человеку, который не «сможет простить». Уступила мне, поехала, ничего не сказав.

Я вспомнил ее бледное лицо в машине, когда мы поднимались в гору, белку под колесами, свет луны на постели, ее слова, что напрасно мы сюда явились. Она была напряжена, ждала чего-то дурного. Объяснения, быть может? Как охотно она вызвалась пойти с ним в пещеру, прекрасно зная, что я туда не пойду, не желая поддерживать глупую шутку! Хотела остаться с Петром наедине? Спросить, простил ли он, забыл ли?

Спросила она об этом или нет? Успела ли это сделать, прежде чем оступилась?

Они вошли в пещеру, и секунды темноты ей хватило, чтобы встретить там свою смерть. Фонарь погас, она ступила в трещину между камнями, ударилась виском о скалу… Петр в это время был далеко, пытался включить фонарь. Что случилось с фонарем?

Да случилось ли с ним что-то вообще? Я похолодел. А если Петр был рядом с ней, а не на другом краю пещеры? Если он ждал этого затемнения четыре года? «Не хочу тебя обманывать – простить не смогу».