Кносское проклятие

Дочь? Племянница? И почему оба вечером в купальных костюмах?

Когда я много лет назад учился в университете, Саул Аронович был уже немолод, и сейчас ему уж точно не могло быть меньше шестидесяти пяти лет. Это по крайней мере, а глядя на него трезвым взором — все семьдесят.

— Аня, — протянула мне руку девушка в купальнике. — А вы учились у Семы?

— У кого? — опешил я, в первую минуту не поняв, кого имеет в виду моя новая знакомая.

— У Семы, — проворковала барышня, прижавшись к поросшей густыми волосами впалой груди Саула Ароновича и глядя на меня лукавыми бусинками глаз. — Это я его так называю.

— Моя жена, — представил девушку профессор, обняв за голые плечи. — Проходите в гостиную. Может быть, вы тоже разденетесь заодно с нами?

Очень любезное приглашение, но я отказался. Нет уж, тем более что вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то не привык, знаете ли, раздеваться догола, придя в гости к малознакомым людям…

В гостиной горел камин, а пол был застлан огромным ковром в стиле модерн с геометрическим рисунком. Преобладали разноцветные квадраты, расположенные по принципу домино, что почему-то сразу вызвало у меня ассоциации с азартной игрой. Может быть, этот ковер и призван сразу же сообщать гостю, что ему будет предложена какая-нибудь игра?

Мне указали на низкое кресло возле камина, а сами хозяева уселись прямо на ковре рядом с пламенем. Аня положила голову на костлявые колени Саула Ароновича.

— Наливайте себе сами, — предложил профессор, указав на столик поблизости от меня с картинно расставленными на нем бутылками — тут были виски, коньяк и ликер, а также большая бутыль «Бога Аквы» для разбавления. — Несчастный Димис, — сказал Саул Аронович, отпив маленький глоток из своего бокала. — Вы пришли рассказать нам подробности?

— Отнюдь, — покачал я отрицательно головой. — Подробности вам могут рассказать в милиции, если захотите. Да и нет никаких подробностей, честно говоря. А что касается меня, то я пришел для того, чтобы выслушать небольшую лекцию. Дело в том, что во время учебы я не был слишком силен в древней истории, а теперь жизнь заставляет наверстывать упущенное. Меня интересуют минойцы, как это ни странно.

Я рассказал о знаке, вырезанном на груди у несчастного грека. Профессор кивнул.

— Да, — подтвердил он. — Это минойский топорик, без всяких сомнений. Тем более что бедняга Димис как раз занимался исследованиями минойской цивилизации. Весьма странно занимался, я бы сказал, но это уж другой вопрос.

— Почему другой? — удивился я. — Это именно тот вопрос, с которым я пришел к вам. Димиса Лигуриса убили явно в какой-то связи с его научными изысканиями, и я хотел бы выяснить, в чем именно они заключались. Грубо говоря, в чем тут фишка. Вот вы, например, занимаетесь древней историей, и вас никто не убивает. Наверное, Димис занимался ею как-то иначе?

— Он вообще ею не занимался, — пожал плечами голый профессор. — Если уж быть совершенно откровенным, Димис вел себя как настоящий шарлатан, а не как ученый.

— Что вы имеете в виду? — удивился я. Это утверждение шокировало меня больше, чем встреча с двумя голыми людьми.

— Строго говоря, — начал профессор, — о минойской цивилизации мы знаем только то, что она была. Ее родина и центр — остров Крит в ста километрах от материковой Греции. Именно на Крите и прилегающих островах и существовала древняя культура минойцев. Это было ужасно давно, в доисторический период. Вы помните, что такое доисторический период?

— Конечно, — я энергично кивнул, воскрешая в памяти давно ставшие ненужными сведения, — доисторический период — это эпоха, когда еще не было письменности и потому мы не имеем о ней никаких документальных свидетельств.

— Именно, — усмехнулся Саул Аронович. — Что-то вы запомнили. Минойская цивилизация погибла в четырнадцатом веке до нашей эры. Представляете, как давно это было? Чтобы вы лучше поняли, я скажу, что события, о которых рассказывается в гомеровских «Илиаде» и «Одиссее», — это примерно двенадцатый век до нашей эры, то есть на двести лет ближе к нам, чем последние дни минойцев.

Современному человеку зачастую кажется, что древний мир и древняя история — это что-то общее, единое. Кажется, что египетские фараоны с их гробницами, Гомер и Римская империя существовали хоть и давно, но примерно в одно время. Если изучать историю по американским блокбастерам, то создается именно такое впечатление.

На самом же деле древняя история растянулась на множество столетий. Например, Гомер жил примерно в пятом веке до нашей эры, а сочинял свои «Илиаду» и «Одиссею» о событиях совсем не своего времени, а весьма отдаленных. В пятом веке до нашей эры Гомер рассказывал о том, что происходило в двенадцатом веке, то есть за семьсот лет до его жизни. Это как если бы сейчас кто-то стал писать о монголо-татарском нашествии…

Что же касается минойцев, то этот народ жил еще раньше событий Троянской войны. Период существования минойцев — с двадцатого по четырнадцатый век до нашей эры. А потом они исчезли.

— Совсем? — изумился я. — Разве так может быть? Целый народ вдруг взял да и исчез с лица земли. И не осталось никаких следов?

Гимпельсон скептически усмехнулся и развел руками.

— Да нет, отчего же, — сказал он. — Следов осталось довольно много. Минойская цивилизация была обширной и по тем временам весьма высокоразвитой. Минойцы выращивали хлеб, делали вино, вели бурную морскую торговлю по всему Средиземноморью. Корабли минойцев ходили в Финикию, в Малую Азию, в Египет. Можно сказать, что минойцы — одна из великих культур древности, один из великих народов. Они жили на Крите, и на этом острове было по меньшей мере семь минойских царств. Семь городов-государств, из которых, вероятно, самым могущественным был Кносс.

— Кносс? — переспросил я, начиная что-то воскрешать в памяти и невольно удивляясь тому, в какие древние дебри завело меня расследование. Прав был Вазген, когда интуитивно понял, что это дело нужно отдать мне. Если расследовать убийство молодого грека в Петербурге можно, лишь узнав о Кносском дворце, то дело это под силу далеко не всякому шустрому детективу.

— Ну да, — кивнул профессор. — Кносский дворец — самый крупный на Крите. Дворец — не совсем точное слово для определения того, что это было. Обилие разнообразных построек, собранных воедино. Постройки самого различного назначения: там были дворец царя, дома жрецов, святилища богов, мастерские и дома ремесленников, склады и так далее. Дворец — это город.

Например, Кносс, или, как называют его современные греки, Кноссос, сами минойцы дворцом скорее всего не считали и не называли. Это был город, столица Кносского царства. Конечно, там жил царь, но, кроме того, там протекала вся хозяйственная и религиозная жизнь.

— И вы говорите, что от всего этого ничего не осталось? — еще раз уточнил я. — А как же быть с археологическими раскопками? Должно было остаться множество артефактов — черепки, орудия труда…

— Черепки! — фыркнул Саул Аронович. — Там сохранилось довольно много, а не только черепки. Вы помните историю археологии? Кстати, а почему вы ничего не пьете?

Я замешкался с ответом на его внезапный вопрос. Действительно, а почему я не пью?

Наверное, меня сковало оцепенение: слишком уж непривычным делом я сейчас занимался. Сидеть в комнате в компании двух голых людей, один из которых — поросший седыми волосами старик с жилистыми ногами и дряблым животом, а другая — юная особа с прозрачной белой кожей и томными глазами, да еще слушать при этом чинный рассказ о давно исчезнувшей цивилизации…

Видимо, и правда надо выпить, а то можно рехнуться. Может быть, выпив, я начну адекватнее воспринимать ситуацию.

— Душенька, поухаживай за нашим гостем, — сказал Саул Аронович, подтолкнув локтем прижавшуюся к нему девушку. — Налей Олегу чего-нибудь, а то он стесняется.

Откровенно заскучавшая было Аня вскочила и забегала вокруг меня, сверкая белизной юного тела. Во время нашей беседы с Гимпельсоном она томилась: заводила глаза к потолку, вздыхала, принимала различные позы, крутилась, как кошечка, возле старого мужа-профессора.

Скосив глаза на Аню, я в который уже раз поймал себя на том, что не могу поверить, что эта двадцатилетняя девушка — жена старого Саула Ароновича. Внучка — да. Может быть, с большой натяжкой — дочка. Но жена? Да он старше ее лет на пятьдесят!

В то же время сомневаться в их сексуальных отношениях не приходилось. Можно даже сказать, что оба не скрывали этого, а демонстрировали со всей возможной откровенностью. Чего стоит одно их появление передо мной в голом виде. Надо полагать, они всегда ходят так по дому — голышом. Н-да, как только не сходят с ума люди…

— Вам положить лед? — осведомилась Аня. Она склонилась надо мной с бокалом и намеренно прижалась ляжкой к моей руке, лежавшей на подлокотнике кресла. Получив согласие, она убежала на кухню, а вернувшись, снова уселась возле мужа.

Свежее тело девушки с молочно-белой кожей контрастировало со старческим костлявым телом Саула Ароновича. Как ни тренируйся, а в семьдесят лет профессор явно не выглядел атлетом: обвисшая кожа на боках, вздувшиеся вены. Ох, не стоило бы профессору Гимпельсону таскаться по дому в одних плавках…

На протяжении всего девятнадцатого века считалось, что древнегреческие мифы и соответственно построенные на них произведения Гомера — не более чем выдумка поэтов, из которых слепой сказитель был главным. Ученые, да и просто любители античной культуры, дружно сходились на том, что не было никакой Трои и Троянской войны, а есть только прекрасные поэтические легенды.

Первым человеком, задумавшим доказать обратное, оказался Генрих Шлиман, которому по праву может принадлежать высокое звание отца-основателя археологии.

Петербургский купец немецкого происхождения потратил годы своей жизни и все состояние на то, чтобы доказать себе самому и всему миру, что Троя, она же Илион, существовала. Он раскопал Трою в Малой Азии на том самом месте, где она и должна была находиться, по словам Гомера.

Именно это открытие и положило начало современной археологии.

Правда, с самим Шлиманом судьба сыграла довольно злую шутку. Уже на склоне дней его дьявольская интуиция вдруг подсказала новую идею: имеет смысл копать на острове Крит, в пустом и безлюдном месте.

К тому времени Шлиман уже был прославленным человеком — открывателем легендарной Трои.

Почему ему пришло в голову начать раскопки именно на Крите? Что подсказало ему именно это место?

Этого никто не знает, и сам Шлиман не знал тоже. Но он вдруг поехал туда и, будто по странному наитию, купил большой участок земли в нескольких километрах от главного города острова — Ираклиона.

Покупка состоялась, можно было начинать раскопки. Казалось, сама рука Провидения привела петербургского немца на это место. И тут вдруг что-то случилось: неведомое, необъяснимое. Будто на Шлимана нашло мгновенное помрачение.

Согласно договору купли-продажи, на участке должна была расти тысяча кустов винограда. Но Шлиман ни с того ни с сего решил пересчитать кусты и обнаружил только девятьсот. Гневу его не было предела…

Зачем он взялся считать эти несчастные кусты? Для чего? Никогда Шлиман не был виноградарем и не собирался им становиться. Виноград был последним, что интересовало его в жизни.

И вдруг — на тебе!

Делу о недобросовестной продаже был дан ход. Договор расторгли по суду, и Шлиман уехал с Крита. Уехал ни с чем, но, видимо, весьма довольный, что не стал жертвой обмана с этими несчастными кустами.

Это он, Шлиман! Он, который не пожалел всех своих денег ради поисков Трои и добился успеха! Ничего не пожалел, а потом из-за сотни паршивых кустов отказался от земли, куда привел его перст судьбы.

Нет, положительно греческие боги за что-то разгневались на Шлимана! Рассердились и лишили его рассудка. Видимо, древние божества решили, что с одного археолога достаточно и одного великого открытия. Хватит Шлиману и Трои!

Через несколько лет, движимый таким же перстом Провидения, на остров прибыл сэр Артур Эванс — и тотчас прямиком направился на тот самый участок земли. Вероятно, античные боги на сей раз выбрали его.

Почему не Шлиман? Почему Эванс?

А вот так, просто. Кто знает, о чем думают древние боги?

Британский историк и искусствовед Артур Эванс взялся за раскопки, и вскоре нанятые им ленивые греческие землекопы уже сняли пласты выжженной солнцем земли — и после полутора тысяч лет мрака на свет явился Кносский дворец.

— Но Кносс — это вам не Троя, — сказал Саул Аронович, покрутив лысой головой из стороны в сторону. — О Трое и троянцах мы знаем довольно много. А вот о Кноссе, как и вообще о народе минойцев, мы не знаем практически ничего. Этот народ канул в вечность, в небытие. Да, остались предметы их культуры, быта — развалины дворцов-городов, керамика, настенные росписи с различными изображениями. Но мы не знаем самого главного: на каком языке они говорили? Мы не можем прочитать их письмена, а значит, ничего о них не знаем. Каков был их уклад жизни? Каким богам они поклонялись? Как поклонялись? О чем думали?

— Кисик, а разве это важно? — вдруг, окончательно ошалев от скуки, решила вмешаться в разговор Аня. Она приподняла голову и игриво пощекотала кончиками пальцев дряблые складки на животе мужа. — Кому это нужно, Кисик, знать, что там думали эти древние люди, а?

— Важно, — усмехнулся Гимпельсон; он нисколько не разозлился, напротив, в ответ с нежностью пощекотал Аню за ушком. — Очень даже важно. Просто в твоей безмозглой головке это не укладывается.

— Но мне скучно, о чем вы тут говорите, — капризно протянула девушка, выгнув тонкую спину и принимая новую соблазнительную позу.

— А ты не слушай, — посоветовал профессор. — Молчи и думай о сексе. Это гораздо веселее и тебе подходит.

Глядя на расположившуюся на ковре голую парочку, я подумал: вот была бы отличная картина в стиле Сальвадора Дали — он любил совмещать несовместимое и сочетать несочетаемое. Зрелище поросшего седыми волосами старика рядом с юной красоткой ему бы понравилось…

— Понимаете, — продолжил профессор, задумчиво глядя на языки пламени, плясавшие в камине, — минойцы — очень таинственный народ. Эта загадка терзает многих ученых. Уж очень мало мы о них знаем. Я бы сказал, подозрительно мало.

— Подозрительно? — встрепенулся я. — А что вы имеете в виду?

Заметив мое напряжение, Саул Аронович улыбнулся.

— Ага, в вас заговорила профессиональная бдительность! — обрадовался он. — Я имел в виду подозрительно в философском смысле, а не в криминальном. Жил веками целый народ. Высокоразвитый народ, заметьте. С языком, религией, традициями. А потом вдруг взял и бесследно исчез. Как не бывало. И мы ничего о нем не знаем. Вот я и спрашиваю вас: это подозрительно? Подозрительно!

— А куда они пропали? — спросил я. — Должно же быть какое-то объяснение? Вот про мамонтов известно, например, что их убила солнечная радиация после того, как какой-то метеорит пробил дыру в земном озоновом слое. А динозавры погибли от холода во время ледникового периода. Простудились и умерли. Должно быть такое же объяснение и про минойцев.

Профессор засмеялся.

— Такое есть, — радостно объявил он, — мы знаем это объяснение. Оно звучит вполне логично и убедительно для школьников и студентов вроде вас, которых все это не интересует.

В четырнадцатом веке до нашей эры с севера на территорию нынешней Греции хлынули ахейские племена. Появились они неведомо откуда и быстро завоевали всю страну. Затем дикие ахейцы переплыли пролив и вторглись на Крит. Ахейцы разбили минойцев, разрушили их города-дворцы и уничтожили минойскую цивилизацию. Вот вам хорошее объяснение. Чем плохо?

Профессор умолк, глядя на огонь, а потом добавил:

— Я вам даже больше скажу: именно так все и было на самом деле. Письменные источники, а также найденные в результате раскопок артефакты все это объективно подтверждают. Завоевав Грецию и Крит, дикие ахейцы постепенно стали культурными и превратились в древних греков, которых мы хорошо знаем. Сделались основателями современной европейской цивилизации.

— Чем же плоха теория? — поинтересовался я. — Что вас в ней не устраивает?

— В теории? — хмыкнул Саул Аронович. — Меня в ней устраивает все, кроме того, что она не объясняет исчезновения минойцев. Ну, пришли ахейцы — будущие древние греки. Победили, разрушили дворцы и так далее. А куда девались сами минойцы со своей культурой, религией и языком? Все это же не могло пропасть бесследно! Так не бывает! Куда все это девалось? А, я вас спрашиваю!

Раздраженно фыркая, Гимпельсон поднялся на ноги и принялся подбрасывать поленья в успевшее ослабнуть пламя. Потом поворошил кочергой и, подойдя к столику, налил себе еще коньяка.

— Я — сын еврейского народа, — веско сказал профессор. — Одного из древнейших народов, сохранившихся на земле. Римляне разрушили наш храм в Иерусалиме. Они изгнали нас из Израиля и принудили рассеяться по всему миру. После этого христиане из века в век соревновались в том, кто сильнее станет давить нас и уничтожать. И что же? Мы исчезли? Мы пропали куда-то? Или мы провалились сквозь землю? Нет! А вот минойцы провалились! И я спрашиваю: куда?

Последние слова профессор почти что выкрикнул, и я вдруг заметил, какие безумные сделались у него глаза: зрачки расширились так сильно, что белков почти не стало видно, и от этого взгляд приобрел зловещий блеск.

Полно, да в себе ли он? Что вообще происходит?

Саул Аронович стоял передо мной, и я волей-неволей вынужден был смотреть на него. В голом виде старик производил жалкое и отталкивающее впечатление. Тонкие кривые ноги со вздувшимися склеротическими венами, впалая тщедушная грудь — старый цыпленок… И как только молодая красивая девушка согласилась стать женой этого старика?

Я перевел взгляд на Аню, лежавшую на ковре, и она показалась мне необычайно привлекательной и желанной. Как это раньше я не замечал ее сексапильность? Да она ведь просто королева любви!

Наши взгляды встретились, и она улыбнулась. Потом посмотрела на мужа и улыбнулась снова — томно и мечтательно. Потом плавно перекатилась на спину и раскинулась, как нимфа. Белое тело на черно-красном ковре…

Засмотревшись на Аню, я на короткое время отключился, вырубился из действительности. Когда мое сознание включилось вновь, я услышал, что Саул Аронович продолжает свою речь. При этом он был сильно возбужден — глаза горели, а в уголках рта пузырилась слюна.

— Мне страшно! — кричал он, вращая черными глазами без белков. — Понимаете? Страшно! Что, если минойцы на самом деле никуда не исчезли? Что, если они скрылись где-то и вынашивают свои замыслы?

Слова профессора показались мне смешными. И вообще — к чему весь этот нелепый разговор? Глупость какая-то…

— А почему вас так пугают минойцы? — заулыбался я, внезапно с удивлением ощутив, как путаются мысли и как трудно строить даже простые фразы. — Что в них такого страшного?

— Страшного? — переспросил Гимпельсон, для убедительности выбросив вперед обе руки и крутя пальцами перед моим лицом. — А вы можете себе представить, что это за народ — минойцы? Нас отделяет от них такая толща веков, что мы даже представить себе не можем их психологии. Это же как инопланетяне! Калигула и Атилла по сравнению с ними — просто наши современники. Парни с соседнего двора!

Саул Аронович на мгновение остановился, словно зачарованный собственными словами. Потом сглотнул слюну и, обведя гостиную невидящим взглядом, заговорил снова.

— Чаще всего, — сказал он, — нашему пониманию недоступны психология, мотивировка поведения древних греков и римлян. Нам непонятен ход их мыслей, нам абсолютно чужда их система ценностей. Перечитайте внимательно греческие мифы или почитайте о быте и нравах древних римлян — это же совершенно чудовищно для нас!

А теперь представьте себе, что минойцы, о которых мы сейчас говорим, отстоят от нас в два раза дальше. В два раза! Это существа иного мира!

— Но они же давно мертвы, — с блаженной улыбкой заметил я, потягиваясь в кресле и окончательно теряя контроль над собой. — О чем же беспокоиться, профессор? Жизнь так прекрасна.

Аня снова заулыбалась мне и потерлась щекой о ворс ковра. Я подмигнул ей: мне в тот момент показалось, что это будет более чем уместно.

Как ни удивительно, но резкое изменение моего состояния не показалось мне странным. Я совершенно забыл о цели своего визита. Забыл и о том, что нахожусь в чужом доме среди незнакомых мне людей.

Нет, я не забыл, кто я такой, помнил свое имя и род занятий. Однако эти мысли казались мне скучными и не стоящими внимания. Аня становилась для меня все интереснее и интереснее…

— Кажется, ты перестаралась, — послышался голос Саула Ароновича, — с собой и с нашим гостем. Мне нужно спешить, чтобы дойти до вашей кондиции.

С этими словами профессор пошел на кухню. Мне показалось, что он парит в десяти сантиметрах над полом и плавно движется по воздуху. Я счел это довольно любопытным, но не стоящим серьезного внимания. Вот Аня…

Поднявшись с ковра, она приблизилась ко мне, и ее лицо оказалось совсем близко.

— Ну что ты тут застыл в этом противном кресле? — жарко дыша на меня, сказала Аня. — И сидишь все время одетым. Здесь тепло, раздевайся — и пойдем.

— Куда? — спросил я, глупо засмеявшись и целуя ее в горячее плечо.