Кносское проклятие

Черный джемпер до горла и черная короткая юбка, открывающая обтянутые черными колготками стройные ноги. Одно серебряное колечко на правой руке, никакой косметики.

Нет, с такой внешностью не надо работать в Эрмитаже — это разбазаривание того, что досталось от природы. Имея такую фигуру, такие волосы и такое лицо, можно зарабатывать деньги, разгуливая по подиуму под вспышки фотоаппаратов. И это будет справедливо…

Она подошла и села напротив меня, закинув ногу на ногу. Серо-голубые глаза буравили меня так сильно, что могли прожечь дырку.

— Слава Богу, — сказала она, видимо, удовлетворившись разглядыванием моей скромной персоны. — В этом чудовище проявилось что-то человеческое, если он все-таки нанял вас. Я думала, что смерть сына не произведет на него никакого впечатления.

Голос у Зои был грудной, очень сексуальный, как звуки саксофона.

— Вы имеете в виду отца господина Лигуриса? — спросил я. — Вы с ним знакомы?

— К счастью, нет, — покачала она головой.

— Тогда почему вы о нем так говорите?

По правде сказать, после вчерашней встречи с Константиносом у меня не осталось о нем впечатления как о чудовище. Несколько замкнутый, зажатый человек, и все…

— Димис его не любил, — пожала плечами Зоя. — У них были плохие отношения. Впрочем, какое это имеет значение теперь? Вас пригласили найти убийцу, и я очень рада этому.

— В каких отношениях вы были с убитым? — спросил я, когда всклокоченная официантка принесла нам кофе и удалилась, виляя полными бедрами.

Девушка оценивающе посмотрела на меня и сунула в рот сигарету.

— Мы были любовниками.

Может быть, она думала смутить меня такой откровенностью? В таком случае она ошиблась: чтобы шокировать человека, много лет прослужившего в питерской милиции, а затем много лет — частным детективом, нужно проявить фантазию и отчебучить что-нибудь действительно оригинальное…

— И давно? — спросил я, поднеся зажигалку к сигарете Зои.

— Что — давно? — не поняла она.

— Ну, давно вы стали любовниками?

— В тот день, когда Димис приехал в Петербург. И были вместе до дня его смерти.

— Его убийства, — поправил я. — У вас был ключ от его квартиры?

— Конечно, — криво усмехнулась Зоя. — А как вы думали? Ведь я приходила к нему каждый вечер.

Двадцать шестого августа Зоя пришла к Димису в обычное время — около девяти. Она делала так каждый вечер. После работы шла из Эрмитажа домой, а затем к любовнику.

— Это было ужасно, — просто сказала она, дойдя в своем рассказе до страшного момента, — он лежал на спине в луже крови. Вы представить себе не можете…

— Почему же? — мягко возразил я. — Очень даже могу себе представить. Десятки раз видел… Вот скажите мне лучше: что означает бабочка?

— Какая бабочка? — изумленно взглянула на меня девушка.

— Изображение, которое убийца вырезал на груди у Димиса, — пояснил я. — Вы ведь видели это изображение? Оно сделано тем же ножом, которым ваш друг был убит.

В глазах Зои вдруг появилось какое-то зачарованное, испуганное выражение.

— Это не бабочка, — медленно пробормотала она, покачав головой. — Вы что, не поняли? Это же минойский топорик.

— Минойский топорик? — Я чуть было не подпрыгнул на стуле. Что-что, а уж это было последним, что могло прийти мне в голову. До этого момента я собирался сделать запрос соответствующим специалистам по символике, принятой у преступников.

В разных странах у разных категорий преступников бывают символы, которые они иногда оставляют на месте своих злодеяний. Этакая криминальная бравада. В советском детективе «Место встречи изменить нельзя» бандиты рисовали углем на стене черную кошку. Итальянская мафия, казня предателей, засовывает трупу в рот камень.

Мне казалось, что вырезанная на груди убитого бабочка может указывать на принадлежность преступника к какой-нибудь конкретной банде или этнической группировке. Мало ли…

— Ну да, — пояснила Зоя, — что тут непонятного? Посередине — древко, а с двух сторон — по лезвию. Символ минойской цивилизации. Вы что, в школе не проходили?

Почему в школе? Я и в университете проходил, забыл только. Давно это было. Минойская цивилизация — первый курс исторического факультета. Да, помнится, там присутствовали какие-то топорики…

— Он что, занимался минойской культурой? — спросил я. — Ваш друг был специалистом по минойской истории?

Зоя кивнула и добавила:

— Он как раз писал диссертацию по Кносскому дворцу.

Я даже слегка опешил от неожиданности. Дело приобретало совершенно непредсказуемый оборот. Такого я не предвидел.

Убийство совершено на профессиональной почве?

Но это большая редкость. К тому же убийца был явно нанятый. Неужели в научном мире возможно, чтобы какой-либо ученый нанял киллера для убийства другого ученого?

Наверное, теоретически такое возможно. Есть области науки, где идет жестокая борьба за первенство, где конкуренция обострена. Но это в тех областях, где научные открытия сулят быстрые и огромные прибыли. Космические дела, фармацевтика…

Но древняя история? Абсурд!

Мне, как историку по специальности, понятно, как трепетно относятся некоторые мои несостоявшиеся коллеги к своим научным изысканиям. Да, это бывает очень интересно. Но все же, все же…

Все же, как ни крути, но из-за обуглившихся раскопанных черепков и древних каракулей никто не станет нанимать дорогого профессионального киллера!

Или мы имеем дело с сумасшедшим?

Сумасшедший историк! Маньяк, спятивший на почве минойской цивилизации. Хорошенькое дело!

Чтобы скрыть свое потрясение, я снова обратился к сидевшей передо мной девушке. Как-никак она была человеком, который обнаружил труп.

— А как вы познакомились? — спросил я. — При каких обстоятельствах?

— В университете, — улыбнулась Зоя. — Димис приехал туда сразу из аэропорта, а я пишу диссертацию на той же самой кафедре. У профессора Гимпельсона.

Саула Ароновича Гимпельсона я помнил по собственным студенческим годам. Он читал у нас древнюю историю, которой я никогда по-настоящему не интересовался. Как давно это было!

— Кстати, я сразу же помогла Димису с квартирой, — сказала Зоя. — Гимпельсон знал, что к нему должен приехать стажер из Англии, и спрашивал всех знакомых, нет ли у кого на примете квартиры для аренды на год. А у меня как раз такая квартира была. Вот в первый же день я и повезла Димиса на эту квартиру.

Она на мгновение умолкла, а потом, словно решившись, вскинула на меня глаза и закончила:

— Там мы сразу стали любовниками.

— Сразу? — усмехнувшись, уточнил я.

Но Зоя не отвела взгляда и не смутилась.

— Сразу, — повторила она. — Он оказался великолепным любовником, как я и предполагала.

Мне надоела эта бравада. Я понял, что девушку пора остановить, не то ее откровения могут увести нас слишком далеко от темы разговора.

— Слушайте, — раздраженно сказал я, — а зачем вы мне все это говорите?

Ага, удалось все-таки ее смутить — щеки заметно порозовели, а взгляд сделался чуть растерянным.

— Я думала, что вас, как сыщика, интересуют подробности, — пробормотала она, безуспешно пытаясь вернуть себе уверенность.

Я решил закрепиться на позиции.

— Совсем не все подробности, — резко заявил я. — Меня интересуют подробности, относящиеся к делу, которое я расследую, а не подробности вашей сексуальной жизни.

Наверное, с девушками все-таки так нельзя. Конечно, Зоя была сама виновата, нарвалась, но и я оказался излишне груб — после моей отповеди она вдруг расплакалась.

Сначала задрожали губы, с каждым мгновением все сильнее. Потом рот скривился, а в уголках глаз скопилась влага. За первыми капельками хлынул поток — девушка закрыла лицо руками и затряслась. С соседнего столика на меня осуждающе посмотрела пожилая пара. Мерзкий гнус довел барышню до слез!

— Я не собиралась, — сквозь слезы выдавила она, не отнимая рук от лица, — просто мне очень страшно. Думаете, легко теперь вот так жить?

Лица Зои я не видел — только руки и трясущиеся от плача плечи.

— Как жить? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

— Все случилось так неожиданно, — простонала она, — я не ожидала, что его убьют! Я пришла и вдруг увидела… Эта кровь, там была целая лужа…

Нет, так дальше не могло продолжаться. Рыдающая красивая девушка громко оповещает все кафе о пролитой крови и убийствах. Так можно и в милицию угодить.

— Слушайте, — я решительно встал и дотронулся до Зоиной руки, — давайте прогуляемся. На воздухе вы успокоитесь, и мы нормально поговорим. И прекратите плакать.

На улице она быстро пришла в себя. Покой Лебяжьей канавки действует умиротворяюще, в особенности осенью, когда вокруг не снуют толпы туристов.

Зоя оперлась на мою руку, словно ища поддержки и утешения, и мы медленно двинулись в сторону Невы.

— Вот вы только что сказали, — начал я, — что не ожидали убийства. Верно? Скажите, а сам Димис ожидал чего-нибудь в этом роде? Он вам не говорил, что кого-нибудь опасается?

В этот момент я отчетливо ощутил, как дрогнула ее рука, лежавшая на моей. Чуть отстранившись, Зоя искоса взглянула на меня.

— Откуда вы знаете? — подозрительно спросила она. — Я как раз все время об этом думаю. И сейчас, и сразу после того, как увидела Димиса… Как вы догадались?

Мне осталось только пожать плечами и загадочно промолчать. На самом деле ни о чем я не догадывался, а задал самый традиционный вопрос, который положено задавать друзьям и родственникам убитых людей. Даже странно, что Зое его еще не задали в милиции — о чем они только думают?..

Но развеивать внезапно возникший ореол провидца не стал. Все к лучшему. Пусть девушка думает, что я ясновидящий — это на пользу делу.

— Кого боялся Димис? — спросил я. — От кого он ожидал нападения?

— Он не говорил, — потерянно пробормотала Зоя.

Она шла рядом со мной, опустошенная, с поникшими плечами. Теперь в этой испуганной и растерянной женщине было бы не узнать ту самоуверенную до наглости юную красотку, которая пришла на встречу со мной десять минут назад. Как будто она заранее готовилась к нашему разговору, накручивала, придумывала для самозащиты имидж нахалки и хулиганки. А потом из нее разом вышел весь воздух, как из резиновой игрушки, и она обмякла.

— Димис всего боялся, — ответила Зоя, — можно сказать, что и собственной тени. Мне это казалось смешным, я даже подтрунивала над ним. И вот… — Она прерывисто вздохнула. — Он оказался прав.

— Он не говорил, кого именно он боялся?

— Нет, — покачала головой девушка. — Да я и не расспрашивала. Мне этот страх казался просто шизофреническим.

— Может быть, у него были враги в науке? — допытывался я, не оставляя надежду на внезапное озарение. — Конкуренты? Ведь, судя по вырезанному у него на груди минойскому топорику, убийство было совершено именно на почве его научных изысканий.

— Я не знаю, — прошептала Зоя, ежась как от холода, хотя день был теплым и даже солнце, висевшее над набережной Невы, еще пригревало. — Но мне очень страшно. Очень.

Тайна профессора

— Строго говоря, о минойцах мы не знаем практически ничего, — заявил профессор Гимпельсон, крутя в руке низкий и широкий бокал, на донышке которого плескался коньяк. — Этот народ — одна из признанных загадок древней истории.

Саула Ароновича я разыскал по телефону, и он, едва услышав, что я расследую убийство его стажера, без колебаний пригласил меня к себе.

Считается, что профессора и вообще люди науки влачат почти нищенское существование.

Судя по дому, к которому я вечером подрулил на своем стареньком «рено», это не всегда так.

Мы вообще живем в обществе «лейбловой» культуры. Каждому предмету, каждому явлению соответствует кем-то придуманный и тщательно лелеемый лейбл — этикетка. Актриса — красивая, милиционер — продажный, а профессор — нищий.

На самом деле каждый из нас может легко вспомнить собственных знакомых: уродливую актрису, честнейшего милиционера и необъяснимо богатого профессора…

Домик Саула Ароновича находился в пригороде и был хоть и небольшим, но каменным и двухэтажным, а припаркованная во дворе «вольво-круз-кантри» отметала последние сомнения в платежеспособности хозяина.

Когда профессор Гимпельсон встретил меня на пороге своего дома, он был голым.

Ну, не совсем до конца голым, потому что плавки на нем имелись, однако в остальном…

За прошедшие сутки погода резко изменилась: питерский сентябрь властно вступил в свои права. Температура упала до десяти градусов, пошел нескончаемый ледяной дождь. Согласитесь, в такой обстановке встретить на пороге дома человека в одних плавках несколько неожиданно.

— Проходите, Олег, — радушно произнес профессор, посторонившись и запирая за мной дверь. — Как испортилась погода, а? Раздевайтесь.

Он вгляделся в мое лицо и улыбнулся.

— А, я вас узнал! Когда вы сказали по телефону, что когда-то учились у меня, я не смог вас сразу вспомнить. А теперь узнаю. Кажется, вы недолюбливали древнюю историю? Что я вам поставил на экзамене?

— «Четыре».

— А, ну да, — заулыбался Саул Аронович еще шире прежнего. — Значит, вы оказались полной дубиной. Четверки я обычно ставлю именно таким. Потому что умница получает «пять», а тоже умница, но с плохой подготовкой — «три», чтобы потом пересдал на «пять». А «четверку» я ставлю тем, кого не желаю больше видеть. Чтоб отвязались.

— Логично, — кивнул я, и в этот момент из открытой двери сбоку появилась стройная девушка лет двадцати двух в купальнике.