Целующиеся с куклой

Александр Зиновьевич Хургин

Целующиеся с куклой

Целующиеся с куклой

1

— И, значит, родилось от Элиши-самоубийцы, при жизни парикмахера, двое близнецов-правнуков — Горбун и Шизофреник, — рассказывала о своих детях Раиса соседкам по травматологической палате. — Родились они, когда Элиши давно на свете не было, и понесли за него наказание сквозь свои жизни. Хотя никогда в глаза его не видели, разминувшись с ним во времени, а слышали о нём только от деда своего Йосифа — сына Элиши — урывками.

Конечно, по моему материнскому убеждению, да и по мнению разных других людей, наказаны они были несправедливо и, собственно, ни за что. За то, что смалодушничал Элиша и сам, по собственному желанию, наложил на себя руки, узнав, что новая болезнь его есть неоперабельный рак желудка, и что умирать ему предстоит долго и мучительно, несмотря на то, что до этого он долго и мучительно жил. И ему казалось, что не заслужил он своей простой скучной жизнью такого нелогичного и страшного её окончания, не заслужил такой участи. Он, правда, говорил сам себе для убедительности и успокоения души, мол, Создателю виднее — заслужил или не заслужил, — но в душе всё равно был уверен, что в данном конкретном случае прав он, мужской парикмахер Элиша, а не Создатель. Поэтому он и пошёл на самоубийство и, значит, на преступление против своей жизни и против давно закончившихся жизней отца и матери, родивших его на свет. Другими словами, против своего Создателя пошёл. Из страха перед болью, физическими страданиями и тяжёлой продолжительной болезнью, которая определена ему была в качестве способа умирания.

И никто от него этого не ожидал, потому что на протяжении всей своей жизни считался Элиша среди знакомых людей человеком спокойным и разумным, и не трусливым. А под старость считали его ещё и верующим в Бога, и Богу во всём доверяющим. Во всяком случае, когда речь шла о других людях, был он именно таким. А как дело вплотную дошло до него самого, так выяснилось, что верить и доверять был он склонен лишь до определённого предела. Впрочем, наверно, как и все. Поскольку верить наперекор, допустим, системе и существующему общественному строю — это одно, а верить наперекор Ему Самому и Его неправоте — это чуть другое. И наверно, мотивы Элиши можно понять — ну не видел он, не находил в своей скромной жизни проступков, за которые должен был бы платить невыносимой болью, болью, которую может утишить один только морфий.

Рассказывала всё это Раиса медленно и монотонно, с паузами и остановками, не торопясь. Соседки временами засыпали посреди её нескончаемого рассказа от травм и усталости, но она не принимала их сон во внимание и, продолжала говорить, говорить и говорить в пространство, как будто рассказ её предназначался не столько им, сколько ей самой:

— Возможно, в жизни его предков такие поступки и прегрешения были, даже наверняка были, но почему почти все они — несмотря на войны, перевороты, погромы и терроры — дожили до своей смерти и тихо, без мук, умерли, а он должен за них мучительно расплачиваться? Такой высшей справедливости не мог понять Элиша-самоубийца и смириться с нею не мог. И, выходит, не смирился, а восстал всею своею смертью, протестуя. А на детях и внуках Элиши никак его преступление перед собой и природой не отразилось, и они жили себе, как все, потихоньку, и прожили. Вернее, внук не прожил ещё, внук Бориска, муж мой по документам, ещё активно живёт и в какой-то степени здравствует. А дочь прожила до конца, в параличе, но ухоженная и спокойная, поскольку повезло ей случайно с мужем — бывшим военным майором, который до самых последних дней любил её и терпел. Невзирая на паралич и скверный старушечий характер на протяжении всей жизни. Сын Йосиф тоже, можно считать, что прожил. Хотя и не до конца ещё. И прожил он образованным сталеваром. Пожалуй, одним из самых образованных сталеваров нашего большого города, как говорили когда-то, города чугуна и стали.

Элиша страстно хотел, чтоб стал он зубным техником, ювелиром, фотографом или на самый худой конец парикмахером в Салоне красоты, в женском зале. Но не получилось у Йосифа стать никем таким, и оправдать отцовские надежды не получилось. Не приняли его учиться в зубные техники и в ювелиры аналогично не приняли. Он честно поступал на эти специальности два года подряд, демобилизовавшись со службы на северном морском флоте, а в третий год поступал не честно, а за взятки, даваемые Элишей-парикмахером нужным в его представлении людям. И всё равно его не приняли. То ли парикмахерские взятки оказались ничтожно малы по сравнению с другими, то ли даны они были не тем должностным лицам, каким следовало их дать, и от кого по-настоящему зависело будущее поступление.

И не потому не приняли Йосифа, что был он неспособен и глуп — в металлургический институт его взяли с первого раза без всяких взяток, — а потому что национальность не выбирают, а наследуют от предков. И национальность Йосифа, унаследованная им в том числе и от Элиши, не слишком подходила к той суровой социалистической эпохе. Вот эпоха ему и не позволила овладеть престижными с точки зрения лёгких заработков специальностями.

Ну, а в фотографы и в парикмахеры он сам не захотел идти. Говорил:

— Что же я, в самом деле, подамся после флота в парикмахеры.

И не подался, а пошёл по каким-то своим представлениям о жизни в сталевары. Может, его влекла романтика трудовых будней и красота горящего металла — их класс ещё в школе в мартеновский цех на экскурсию водили, и всем страшно понравилось то, что квас и газированную воду в этом горячем цехе пить можно было бесплатно и сколько хочешь. Но может быть, просто по молодости Йосиф туда пошёл и неведению. Теперь это не столь важно. А поскольку в жизни назад дороги нет, прожил он жизнь сталевара с высшим образованием, и ушёл из этой жизни на пенсию, и теперь заслуженно отдыхает.

Внук же Элиши, сын, значит, сталевара Йосифа, Бориска, живёт пока — тоже в качестве дипломированного инженера, но сварщика, и он ни дня по своей специальности не работал, а работал — как это часто случалось в далёкие советские времена с внуками парикмахеров — по снабжению. На большом и важном заводе министерства тяжёлого машиностроения и на других больших и важных заводах, и в тому подобных индустриальных местах. Не суждено ему было, видно, работать в качестве инженера-сварщика, несмотря на диплом и полученные в вузе технические знания.

И даже попав в эмиграцию и добившись признания тут своего диплома действительным, не нашёл он работы по сварочной своей профессии, значившейся в дипломе. И не только не нашёл, но понял, что не найдёт её никогда. Поэтому купил он две блестящие рамочки и повесил диплом и свидетельство о его общеевропейском признании на стенку, как раз напротив окна — чтобы лучи света на них непосредственно падали и освещали, и чтобы все входящие ими любовались, оценивая одновременно сарказм Бориски по отношению к самому себе.

2

В общем, все они, потомки Элиши, жили, чтобы кем-нибудь работать и оставить потомство, что они и сделали по мере способностей и по воле случая. Правда, дочь Элиши с майором потомства по себе не оставили. Они родили двух дочек, но те обе умерли в раннем младенчестве от разных инфекционных заболеваний. Первая от менингита умерла, а вторая от неустановленной инфекции. Медицина находилась в те трудные годы ещё на низкой ступени своего развития, и не все инфекции были ей хорошо знакомы. Сын же, Йосиф, который прожил жизнь сталевара, родил, чтобы оставить после себя, Бориску — инженера-сварщика и снабженца, а у Бориски родились вышеупомянутые Горбун и Шизофреник.

И вот, после того, как они родились, сын Элиши Йосиф вышел на пенсию и стал доживать свою жизнь лишь бы как-то дожить, раз уж она продолжалась и длилась. В основном, он сидел, привязанным к телевизору шнуром чёрных наушников, поскольку интенсивные производственные шумы плохо повлияли на его слух, и включал звук на полную мощность. Смотрел Йосиф по всем каналам новости и программы политического толка, пёк на праздники торты с вишнёвым джемом и ругался с женой без повода и без причины. Для какого-нибудь разнообразия ругался и хоть для какого-нибудь взаимного общения.

— Накорми кота, — кричал он жене, не снимая наушников.

— Я его уже два раза сегодня кормила, — отвечала жена.

— Чего? — кричал Йосиф из-под наушников, и это уже была ругань.

А внук Бориска, отец то есть Элишиных правнуков, сначала растил их с Раисой и ставил на ноги, а потом Шизофреник — тогда, правда, никто ещё не знал, что он шизофреник — снял штаны, присел в школе посреди класса и наложил кучу. И его обследовали доктора и определили шизофрению в обострённой форме и стадии. За ним в очень скором времени Горбун сделался горбуном. И Бориска осознал всю бесперспективность занятий воспитанием детей и разочаровался. Потому что какое могло быть будущее у горбуна и шизофреника? Их хоть воспитывай, хоть нет. И он руки опустил. Что ещё мог он с ними поделать, что им дать? Раз уж родились они такими, а не другими, то им и жить как придётся. А его дело сторона, поскольку он совершил всё, что мог и что должен был совершить по высшему какому-то замыслу. То есть он их зачем-то родил, произвёл, как говорится, на свет.

И Бориска, вырастив детей до юности, пустил их жизни на самотёк и на усмотрение жены, а сам продолжал какую-то отдельную от них жизнедеятельность, какую-то свою личную возню, чтоб не так скучно и не так убийственно протекало в никуда время.

Интерес к своей жизни он поддерживал искусственными, надуманными методами: например, квартиру поменял на другую. Примерно такую же, но всё-таки на другую. И устроил всей семье переезд с последующим капремонтом. К которому довольно быстро охладел и бросил в незавершённом виде на полпути.

Потом жену он сменил. Тоже на похожую. И внешне, и по возрасту, и по музыкальному образованию. Правда, он скоро понял, что сменил совсем уж шило на мыло и вернулся к прежней своей жене восвояси, в прежнюю, значит, привычную семью.

Жена это всё от него стерпела — надо думать, для того, чтобы у неблагополучных её детей был хоть какой-нибудь отец, и потому, что измены мужа были ей вполне безразличны: любовь к Бориске и ревность остались к тому времени в прошлом.

Работу Бориска опять-таки менял несколько раз и все разы без пользы уму и сердцу, потому как все работы хороши и все одинаковы — на всех работать надо ненормированно, а когда доходит дело до оплаты труда и отдыха, так начинаются интриги и сложности, и унижения личности работника. И он думал, что бы ему сменить теперь, что и на что? Думал, пока Горбун — сын своего отца — не пошёл ещё дальше, чем он. В своём стремлении к бессмысленным переменам.

Он придумал сменить страну, в которой до сих пор жил с самого своего рождения и за пределами которой нигде не бывал даже по турпутёвке. Сказал:

— Хочу жить в соответствии с европейскими нормами качества, а тут мне качество жизни не подходит. Да и развернуться тут негде.

И он уехал. Не один, а вместе с отцом и матерью — уговорил он их последовать его дурному, но заразительному примеру, рисуя всякие золотые горы и перспективы. И отец согласился с радостью, поскольку менять ему всё равно что-нибудь было нужно и хотелось до свербежа, и почему бы не сменить сразу всю большую страну целиком, чтоб уж не мелочиться и не менять то одно, то другое, то третье. Ему идея смены страны показалась по-настоящему небезынтересной, и сын не долго его уговаривал. А он уже, в свою очередь, уговорил деда, Йосифа.

Дед на уговоры ответил, что ему — патриоту бывшей советской родины — все эти чужие страны с турецкими берегами и на хрен не нужны, и что ехать за ними хвостом не имеет он ни малейшего желания. Но будет вынужден. Потому что если не ехать, то кто ж их с бабкой по-людски похоронит, когда кончится время жизни? Очень ему хотелось, чтобы по-людски, в узком кругу детей и внуков.

Единственное, о чём он предупредил всех заранее и безапелляционно — это о спутниковой антенне. Для приёма там, на чужбине, русского телевидения и беспрепятственного просмотра русских новостей дня.

— Без этого, — сказал, — жить я ну никак не могу, да и не желаю.

А брата своего Шизофреника Горбун, сколько ни уговаривал, так и не уговорил, не смог. Брат, будучи сумасшедшим с девятого класса средней школы, сказал, что ему воздух родины всего дороже. И поэтому он на ней останется жить и дышать до победного конца и до последней капли крови.

— Какой воздух? — говорил Горбун. — Тут же дышать нечем от выхлопных газов и дымов металлургической промышленности.

Но Шизофреник ничего не хотел слышать, ни доводов никаких, ни аргументов. Из-за его несговорчивости и женщин — мать и бабку — уламывать пришлось долго, из-за него они тоже не хотели никуда и ни за что переезжать. Но их убедить всё-таки общими мужскими усилиями Горбуна и Бориски удалось. А Шизофреника не удалось ни в чём убедить. И он остался. Без родителей, без семьи, без ощутимых средств к существованию (пенсию по болезни его душевной можно не учитывать) и вообще без всего он остался. Только с небольшой, постхрущёвских времён, квартирой. Которую ему в результате нехитрых манипуляций с обменом и продажей недвижимости обеспечили отъезжающие родственники. Записав её, правда, на имя Бориски. На всякий какой-нибудь случай, а то мало ли что.

3

И зажил Шизофреник в этой квартире душа в душу с тараканами и молью, доставшимися ему от прежних владельцев. В смысле, он их пальцем не трогал, а они отвечали ему такой же взаимностью.

Конечно, всё это далось не просто — не так, что он не захотел ехать, а остальные пренебрегли его существованием и умотали. Нет, когда родичи Шизофреника серьёзно собрались таки в тёплые края, и стали готовиться, они его по очереди и все вместе уламывали и со вcех сторон убеждали. И кричали на него, и объясняли, что один он жить по состоянию своего душевного здоровья не может, что, как только соседи прознают о его одиноком положении в обществе, они моментально сдадут его под каким-нибудь благовидным предлогом в психушку, а квартиру приберут себе к рукам и присвоят. И конечно, никакие уламывания и объяснения, и запугивания на Шизофреника не подействовали. Если бы на него действовали объяснения, он, возможно, не был бы шизофреником.

Родители с братом Горбуном даже хотели его без личного согласия из страны вывезти — как нуждающегося в постоянном уходе инвалида. И уже навели справки, как именно всё это делается по закону — сейчас же всё надо по закону, если ты обыкновенный простой человек, — и уже стали оформлять постепенно соответствующие бумаги, а он что-то заподозрил, благодаря своей обострённой мании преследования, и спрятал паспорт и пенсионное удостоверение инвалида детства от греха подальше. И все родственники — даже и родная мать — в конце концов от него отступились, оплатили квартиру, коммунальные услуги и телефон за год вперёд, дали ему на будущее каких-то незначительных денег и уехали.

Единственное, в чём они смогли убедить Шизофреника, это в том, что он должен сходить с отцом в жилконтору, имея при себе паспорт. Чтоб в квартире его официально прописали и зарегистрировали. Шизофреник о чём-то своём подумал, паспорт откуда-то тайно извлёк и, не выпуская его из рук, сходил куда следовало. Наверно, просветление на него нашло в этом вопросе. Но потом, забрав документ с печатью о прописке у паспортистки, он уже не спрятал его, а выбросил в мусорный бак на южной окраине города, чтоб уж никто его не нашёл и не использовал ему во вред.

Так он никуда и не уехал. И ходил, а вернее бегал трусцой с прутиком в руке. По всему городу бегал он, бегал, как и раньше, в любое время года и в любую погоду, целыми днями с утра до заката солнца, напоминая худого неприкаянного жирафа.

А вечерами он читал книги на испанском языке, который изучил по самоучителю, и слушал на коротких волнах радиопередачи из Мадрида, Мехико, Гватемалы и Тегусигальпы — столицы Гондураса. При этом он не брил себе жидкую бороду и покупал рыбные консервы в томате, в масле и в собственном их соку — лишь бы они были в герметически запаянных банках. Ими он и питался. А больше ничего не принимал в пищу ни от кого, болезненно боясь отравления извне. Он не знал, кого боится, потому что ни с кем не был знаком и не разговаривал, он знал только, что боится отравления, и всеми способами его избегал, подозревая всех поголовно. А о том, что могут найтись нехорошие люди с преступными намерениями и выселить его из квартиры ни за грош в ближайший дурдом, он не думал и не предполагал, что такое возможно, поскольку был всё-таки шизофреником, и о чём ему думать, а о чём нет, не всегда зависело от него. А уж думать о том, что пропадёт он в дурдоме, не имея никаких близких родственников вне его неприступных стен, и вовсе было неподвластно воображению больного и его смутному представлению о жизни.

И он бегал по городу на свободе с прутиком, изо дня в день. Иногда он забегал по пути в большой красивый магазин под названием супермаркет Сельпо. Летом там было прохладно, а зимой всё же теплее, чем на улице, и можно в поисках нужных консервов погреться. Но там работала кем-то одна злая тётка, и она всегда гнала его из магазина взашей. Наверно, она не любила сумасшедших, а может быть, он ей напоминал кого-нибудь из близких родственников.

Шизофреник говорил в свою защиту:

— Я консервы купить пришёл, чтобы жить, за деньги.

А тётка кричала:

— Пошёл вон отсюда, проклятый.

И ему приходилось оставлять магазин и выходить в жару или, наоборот, в мороз без консервов и бежать в другой, менее красивый, магазин. Но гнали его из красивого супермаркета Сельпо не всегда, потому как злая тётка работала там не каждый день, а посменно с другими, менее злыми тётками, которые не гнали его и не обращали на него внимания, а иногда и жалели каждая по-своему и кто во что горазд. В основном, правда, лишь на словах.

И может быть, если б не появилось в городе в тот год этих летних временных кафе под открытым небом, ничего бы и дальше не случилось с Шизофреником, и он продолжал бы жить всё в том же духе и темпе. Но они появились, эти кафе на асфальте и на верандах под зонтиками и просто так, ни под чем, появились, чтобы к осени и к дождям исчезнуть из городского пейзажа до следующего тепла и следующего жаркого лета. И там, во всех этих кафе, сидели праздные с виду люди, попивая прохладительные и другие напитки и закусывая, и беседуя — кто ни о чём беседуя, о неважном, а кто о разных серьёзных делах и действиях, в том числе и противоправных. Как например Вова Школьник со товарищи. Тот самый Вова, который всегда слыл среди людей сволочью, грабителем и планокуром, а в последние годы стал ещё и притонодержателем, и торговцем ворованными автомобилями, и сомнительной недвижимостью, и палёными спиртными напитками, и, чёрт знает, чем ещё. И этот Вова Школьник каждый день сидел на террасе летнего кафе «Алабама», выпивал и закусывал в своё удовольствие, и занимался между тем отвратительными своими делишками. И конечно, каждый день наблюдал он с высоты террасы, как пробегал мимо «Алабамы» жидкобородый Шизофреник с прутиком. Наблюдал, наблюдал, пока однажды не сказал:

— А почему б тебе не развлечься с этим идиотом?

Это Вова сказал красавице Заре даже без издёвки. Спокойно сказал, так, чтоб это было похоже на обычное деловое предложение, от которого невозможно отказаться, или на приказ. А приказы, как известно, не обсуждают, приказы выполняют, и всё.

Зара уже два месяца не работала на Вову Школьника, пойдя на повышение и став его любовницей, а вернее, сожительницей чуть ли не на правах жены. И она пустила над ним тонкую струйку дыма и захохотала. Томно и вызывающе. А он её по лицу ударил. Не сильно. Но ударил. Наотмашь тыльной стороной ладони. И на ней остался отпечаток помады в форме смеющегося рта Зары.

— Ты чего? — удивилась Зара.

А Вова Школьник сказал:

— Знай своё место, ёкалэмэнэ.

И вытер с руки помаду салфеткой. Не дочиста, поскольку рука у него была волосатая, а помада жирная, и она осталась на жёстких волосках, окрасив их в розовое. А также и на салфетке она осталась, но салфетку Вова скомкал и бросил на пол. А официант увидел это, подошёл почтительно, поднял брошенную Вовой салфетку и унёс.

Тогда Зара потрогала языком ранку, которая в губе у неё от её же зуба образовалась, и говорит:

— Так бы и сказал! — и говорит: — Слушаю.

Вова обдумал то, что собирался сказать, и сказал следующее:

— Конечно, можно это и по-простому оформить, но по-простому, ёкалэмэнэ, скучно. По-простому неинтересно жить и работать по-ленински. Поэтому накормишь дурака, соблазнишь, что ли, сходишь к нему в гости и посмотришь, не сам ли он живёт, и что там у него за жильё — стоит ли руки марать. Понятно всё?

— Понятно всё.

— Не забудь детали запомнить. Рассказывать будешь в лицах и в красках. Чтоб мне веселье доставить. И чтоб интересно было, ёкалэмэнэ, а не абы как.

4

Всем подавай, кровь из носу, чтоб было интересно. А чтоб абы как было, понятное дело, никто не хочет. Казалось бы, такое в духовном смысле ничтожество и такая во всех смыслах сволочь как Вова Школьник, а тоже вот вынь ему интерес и предъяви. В развёрнутом виде. Следопыты хреновы.

То же самое и отец Горбуна с Шизофреником, папаша их, любитель перемен всех видов. Ну никак он не мог без интереса обходиться. Видите ли. Седой уже меньше чем наполовину, больше чем наполовину лысый, а всё ему интерес давай неподдельный, новое что-нибудь, свежее и неожиданное. И пойдя на поводу у сына своего Горбуна, и поехав с ним с бухты-барахты в эмиграцию, надеялся Бориска получить желанных им неожиданностей вдоволь. И получил, по самое не хочу. Выше крыши то есть.

А началось всё красиво и живописно. Их поселили у подножий гор, невдалеке от леса. Хотя и у большой дороги. Первое, что они узнали о месте своего предстоящего жительства, это то, что раньше здесь был придорожный бордель с кабаком. Кабак в одной половине дома остался и поныне, а вторую во имя затеянного Колем эмигрантского бума переоборудовали под общежитие. Для иностранных беженцев и немецких репатриантов, призванных организовать в стране хотя бы слабенький демографический взрыв и поправить тяжёлое положение с рождаемостью. И они с тех пор все тут временно вперемешку проживали.

Преобладали в общежитии жильцы простые, сортира до приезда в Германию не видевшие, то есть видевшие, но не в форме унитаза с бачком. Не по своей вине и своей воле не видевшие. Жили-то они свои жизни, будучи немцами, в степях Казахстана, а также и на снежных просторах Омской да Кемеровской областей принудительно. Во глубине, в общем, жили Руси великой и её руд сибирских. И дожились, попав под советский паровой каток, до того, что настоящие — немецкие немцы — смотрели теперь на них и сильно удивлялись, говоря:

— Неужели немцы такими бывают? Неужели они похожи на нас, а мы похожи на них?

И добавляли по-немецки:

— Какой ужас и какой кошмар!

И, понятно, не хотели в это верить, и морщились, в это кривое зеркало глядя.

Но бродили по общежитию и несколько добродушных арабов из Ливана, и бирманец, как потом оказалось, с туберкулёзом, и полька, и македонец, и несколько еврейских эмигрантов из стран бывшего Эсэсэсэра. Вдовый москвич шестидесяти девяти лет, приехавший с собственными горными лыжами и всё порывавшийся ехать в Альпы, на них кататься. Беременная двумя детьми девушка из города Мозыря. Большая семья из Днепропетровска, с единственным среди них евреем — девяностолетним дедом, который на улицу выходил исключительно в пиджаке с орденскими планками. Планок было много, по пояс, и они слегка беспокоили воображение местных жителей. Сын, увозя деда из дому, сказал, что они едут отдыхать. Общагу выдавал за санаторий. Кругом горы, лес — похоже. Дед сначала вроде верил — он и в менее комфортабельных санаториях отдыхал по путёвкам профсоюза, — а потом ему попало что-то под хвост, и он, похитив все семейные средства и никому ничего не сказав, поехал на родную Украину, к племяннице. Ехал Бог знает какой дорогой — через Берлин. Так ему казалось привычнее и правильнее. Поймали деда уже во Франкфурте на Одере, на границе, так как паспорт взять с собой дед не додумался. Поймали и вернули.

Короче, в общежитии Бориске сразу не понравилось. Ему не понравились иммигрантские дети, которые, придя из детского сада и школы, часами топали и визжали, создавая для жильцов реальную угрозу рехнуться. Не понравились юноши и девушки, слушавшие то, что им казалось музыкой, на всю возможную громкость в двух-трёх комнатах одновременно. В свободное от музыки время они тоже визжали. Визжали и сношались квадратно-гнездовым способом по методу перекрёстного опыления.

Да и в целом, народ общежития Бориске не понравился. Хотя бы тем не понравился, что все безудержно врали по любому поводу, и без повода тоже врали. Зачем — в общих чертах понятно. Надо же было как-то оправдывать в своих и чужих глазах собственное здесь пребывание. Вне всякой логики, «там» все работали главными инженерами и директорами, имели молодых красивых жён (почему приехали с жадными пожилыми уродинами, загадка), талантливых детей (тут они воровали, курили план, пили водку и дрались, попадая в полицию) и вообще — имели всё от жизни. А чего уехали? Из-за крупных неприятностей с властями. На уровне министерств и ведомств.

Примерно так восстанавливалась врущими утерянная в море лжи и вранья логика.

Но врали и более фундаментально:

— Как там твой сын? — сердобольно спрашивала одна тётка у другой. — Пишет?

— Пишет. Что ничего хорошего у него нет, пишет. Работы нормальной нет, с отцом не ладит, с девушкой своей поссорился.

На самом деле сын в третий раз сидел за торговлю наркотиками, и все об этом откуда-то знали.

Вдобавок все эти главные в прошлом инженеры чуть ли не с упоением занимались тем, чем дома заниматься они перед людьми постыдились бы. А здесь коренные жители были настолько чужи и от них далеки, что эмигранты их и за людей не считали. Поэтому и не стыдились их, поэтому спокойно рылись на свалках (правда, это хорошо организованные свалки, когда целые улицы в определенный день по общегородскому графику выбрасывает всё ненужное — от устаревших, но работающих телевизоров до мебельных гарнитуров), поэтому воевали за право отовариваться в магазине для бедных, где заплатив одно евро, можно набрать гору чёрствого хлеба и продуктов, подпорченных или с истекшим в день продажи сроком годности, поэтому захаживали в Красный крест, чтоб купить за копейки кем-то выброшенные или не проданные в течение лет вещи.

Хотя в мусорных баках наши люди почему-то не рылись. И бутылки, которые можно сдать за деньги, из глубоких бутылочных контейнеров спецприспособлениями не извлекали. Последнее почему-то делали представители автохтонного населения. Видимо, им это было нужнее и не считалось чем-то зазорным. Трудится человек — уже хорошо. А что делает — не так важно.

Образно говоря, общежитие на первый взгляд представилось Бориске таким бульоном, где шныряют бактерии разных национальностей, со всех концов света собравшиеся здесь, в этом бульоне. Одни мельтешат и норовят пролезть внутрь скоплений местных бактерий, затеряться в их колониях, смешаться с ними, стать такими же, неотличимыми или хотя бы похожими.

Другие не стремятся смешиваться и проникать, они объединяются с себе подобными разновидностями, со своими. И живут объединениями, общинами, готовыми к обороне и к захвату каких-либо жизненных пространств, необходимых им, их близким и дальним сородичам.

Третьи обосабливаются, живут каждый сам по себе. В крайнем случае, своими семьями или содружествами, состоящими из двух-трёх близких по происхождению, по духу или предыдущему месту жительства семей.

И всё это показалось Бориске неинтересным. А то, что было ему, наоборот, интересно, как-то неожиданно от него ускользало.

5

А кроме того, на его интересы всем было там, в эмиграции, начхать с высокой горы. Неожиданности же подстерегали Бориску везде, за каждым, значит, кустом или углом. Там и улица была полна неожиданностей, и жилища, и поезда, и телефоны, и автоматы всякие, и вся окружающая действительность. Она ж там чужая, действительность, чужая и неизведанная. Поэтому и неожиданностей преподносит больше, чем любому Бориске хотелось бы.

Но больше всего неожиданностей ждало таких, как он, в органах государственной власти, во властных структурах, кабинетах и коридорах. В этих кабинетах его неожиданно не захотели понимать. Наотрез. Как бы он ни старался говорить и выражать то, что ему нужно выразить. И это действительно было неожиданностью номер один. Бориска же как рассуждал по бывшей советской наивности, которая в гражданах бывшего СССР неистребима?

«Раз они там, в органах и кабинетах, с иностранцами работают, получая жалование, — рассуждал он, — значит, обязаны знать иностранные языки, как свои пять пальцев — чтобы понимать тех, с кем они работают и имеют дело. Иначе как они могут соблюдать на вверенной им территории права человека и высокие демократические принципы?»

А чиновники государственные наоборот рассуждали, неожиданно логично и просто:

«Раз иностранцам от нас и государства нашего чего-то надо, — считали они, — пусть иностранцы нас и понимают как хотят».

Бориска же, надо сказать, ни черта не понимал из того, что они ему через губу роняли. Ну, почти ни черта. Уже и так вслушивался, и этак — и всё равно эффект оказывался незначительным. И однажды до того довели его непониманием и многим другим, что выплеснул он им всем — в лице некой фрау Фюрер — скопившиеся на душе эмоции, выразив эти накопления в одной-единственной фразе, оскорбительно сжато и лаконично.

Может, он что-нибудь другое сказал бы, если б не фамилия служащей. Наверняка она ему эти слова, сорвавшиеся с языка, и навеяла. Ну что это такое? Фрау Фюрер. И ведь обычная для немецкой фрау фамилия, обычная и распространённая.

Из-за этой нехорошей фамилии отец Горбуна Бориска и не сдержал буйства эмоций, сказав ни много ни мало: «Гитлера на вас нет!»

И что печально, фрау Фюрер эти его глубоко русские слова прекрасно поняла. Ничего по-русски не понимала — во всяком случае, так это всё выглядело, — а тут вдруг взяла и поняла. Что вполне, если задуматься, объяснимо. Она же в стране ГДР родилась и жила, пока эта страна существовала на карте Европы, а в ней, в ГДР, русский язык учили, как родной, прилежно и поголовно. И она вспомнила все слова, которые знала из курса этого языка, пройденного ею в школе ГДР во времена Хонеккера и компании, и оказалось, что именно слова, произнесённые Бориской вслух в самый критический момент их беседы, она помнит. Все другие не очень хорошо помнит, а эти — очень. Такое у неё, значит, обнаружилось свойство памяти. И она ответила:

— Гитлер капут.

И Бориска понял, что она поняла, и это его испугало. Он же к ней не для того, чтобы побеседовать, пришёл на отвлечённые темы в часы досуга. Он по неотложному делу пришёл, за помощью с горя. Поскольку умерла тогда как раз его мать скоропостижно, и её нужно было предать как-то немецкой земле или хоть кремировать, что всё равно стоило слишком для Бориски или Йосифа дорого.

Вот Бориска как сын покойной и пришёл к этой фрау Фюрер, чтоб она данной ей финансовой властью оплатила за счёт гуманного германского государства его расходы. Поскольку их нельзя было избежать. Их даже уменьшить было невозможно, сэкономив на чём-нибудь в процессе церемонии — Бориска и так заказал самый что ни на есть эконом-класс в самом дешёвом бюро ритуальных услуг. Единственная роскошь, которую он себе позволил — это просьба прах матери не по ветру развеять — что можно сделать своими руками из окна и, значит, совершенно бесплатно, — а всё же как-нибудь скромно захоронить.

И значит, позвонил он этой ответственной фрау с тем, чтоб назначила она ему время аудиенции, а она говорит: