Гонцы смерти

— Я не люблю, когда меня отвлекают в неурочное время, — нагло сказала Лара.

Турецкий помрачнел, точно ему плюнули в лицо, развернулся и ушел к себе в кабинет. Лара, понимая, что перегнула палку, сама сделала кофе, бутерброды, принесла в кабинет, надеясь объясниться и рассказать всю правду, что ни с каким сокурсником она не встречалась, а ездила к тетке, которая живет в Бирюлеве, это черт-те где. У тетки лежал большой отрез старого китайского шелка, который она хотела отдать Ларе, чтобы племянница сшила себе чего-нибудь на лето. Вот из-за этого шелка да из желания лишний раз потом завладеть вниманием Турецкого она и таскалась на край света, вернувшись домой только в половине первого. Лара уже мечтала о примирении и нежных объятиях, кабинет закрывался на ключ изнутри, и они иногда пользовались этим обстоятельством, как вдруг объявилась эта Надин и начался концерт по заявкам. Александр Борисович разыгрывал нежное па-де-де с гостьей, которая, впрочем, принимала его ухаживания за чистую монету и отвечала с подчеркнутой нежностью, заводя уже Питера, который давно неровно дышал к Наде, хоть и старался в отличие от русского следователя соблюдать внешние приличия.

Лара вышла из кабинета и расплакалась. Не оттого, что она открыла в Турецком бабника, эта истина была ненова, а оттого, что ей не удалось объясниться и она наговорила любимому мужчине кучу всяких глупостей. У Лары вообще плохо получались розыгрыши, она постоянно переигрывала, не умела сдерживаться и с легкой улыбкой воспринимать подлые мужские укусы, словом, вела себя, как баба, в столь простых ситуациях.

Пока все перекусывали, хозяин кабинета безуспешно пытался отыскать Грязнова, чтобы тот дал отбой по Царицыну, но в кабинете начальника МУРа телефон не отвечал, а дежурный толком не мог сказать, где сейчас начальник. Он забегал минут на десять и вновь с кем-то куда-то умчался.

Турецкий посмотрел на часы. К трем он собирался поехать в Боткинскую и узнать все о состоянии здоровья Кромина. Внезапное кровоизлияние в мозг у Шелиша и Кромина, людей физически здоровых, вызвало подозрение о некоем насильственном вмешательстве извне. Но в ситуации с Кроминым якобы фигурировала отравленная бутылка джина, о которой ему по телефону сообщила жена не состоявшегося теперь вице-премьера. Накануне визита к Президенту Кромина убирают, а ведь он с Шелишем разрабатывал эту пресловутую программу деприватизации. Наиболее бойкие газетчики тут же увидели в этом главную причину казуса и навесили массу жирных вопросов.

Позвонил Меркулов, попросил зайти. Когда Турецкий явился к нему, у него в кабинете сидел Лев Скопин. Александр Борисович тепло поздоровался с ним: обнял, похлопал по плечу.

С шапкой густых русых кудрей, в обычной клетчатой ковбойке, Лева напоминал вечного студента с физтеха образца шестьдесят третьего года. Моторный, импульсивный, на ходу рождающий идеи, он приводил и Меркулова и Александра Борисовича в восхищение. Константину Дмитриевичу удалось перевести Скопина из очной в заочную аспирантуру, ему фактически оставалась только защита. И теперь он сможет поработать в следственной бригаде Турецкого.

— Готов? — спросил его Турецкий. Он уже встречался с Левой и ввел его в курс расследуемого дела.

— Почти, — кивнул Скопин. — Фактически с послезавтрашнего дня я в полном вашем распоряжении. Но я времени зря не терял и вот откопал тут одну статейку по вашей теме в «Технике — молодежи»… — Лева стал рыться у себя в сумке.

— Это мы знаем, — по-отечески усмехнулся Турецкий, — что ты никогда времени зря не теряешь. Нам с Константином Дмитриевичем, старым пням, за тобой не угнаться.

— Вот! — пропустив мимо ушей ироническую тираду своего шефа, воскликнул Лева.

Он протянул журнал «Техника — молодежи» за 1988 год. Статья называлась «Больше инсультов не будет» и рассказывала о необычном аппарате, сконструировать который задался целью молодой физик Валерьян Володин. Этот аппарат, если удастся его создать, сможет вместо таблеток регулировать артериальное давление, быстро приводить его в норму, регистрировать опасные бляшки и тромбы в любом участке человеческого тела и производить массу других полезных действий. В статье, написанной некой журналисткой Таракановой, приводились и куски из интервью с Володиным. Один абзац Скопин выделил зеленым маркером. В нем Володин говорил: «Я только опасаюсь обратного эффекта, потому что, как любой вид энергии можно использовать в разных целях, так и волновую, магнитную энергетику можно направить во вред человеку: не погасить, к примеру, тот же скачок артериального давления, который способен вызвать инсульт, а, наоборот, вызвать его. И в данное время меня весьма тревожит именно эта проблема. Я бы не хотел создать аппарат, который стал бы смертоносным оружием».

— Ты читал? — спросил Турецкий у Меркулова.

Костя кивнул.

— А кто эта…

— Я разыскал ее и говорил с ней, — тотчас подхватил Скопин. — Она узнала о Володине и его изобретении от Клюквина, с которым случайно познакомилась на каком-то концерте. Тот пробовал ее закадрить, поэтому и разболтал о том, что чертежи фактически готовы, и они начали сборку этого аппарата, но Минздрав почему-то отверг их предложение, хотя раньше был весьма заинтересован и хотел выделить часть денег. Поэтому кто теперь даст деньги и чем все закончится — неизвестно. Володин даже сказал им, — а их осталось четверо, таких энтузиастов, — что если государство откажет им в субсидиях, то он вложит свои накопленные средства. Кое-что у него было, он запатентовал больше полусотни разных технических изобретений и открытий, поэтому деньги у него водились, потом хотел продать дачу, машину, ну и так далее. Когда Тараканова с ним встретилась, вопрос еще не был решен, но Володин уже склонялся к тому, что вложит свои деньги. Он даже ей сказал, что так, наверное, будет лучше, тогда он сам решит, в чьи руки передаст аппарат и добьется, чтобы он не был использован во вред человеку. Больше она ничего не знала. Через год она попыталась найти Клюквина и Володина, но телефоны, которые у нее были, не отвечали. Вот пока вся информация. Я пытаюсь через компьютер Академии наук найти кого-нибудь из этой четверки, но пока безрезультатно.

Вошла секретарша Меркулова, принесла факс, положила перед ним. Константин Дмитриевич несколько раз прочитал его, нахмурился.

— Старостина и Клюквина можешь вычеркнуть из списка разыскиваемых, — мрачно ответил Турецкий. — Их убили. Остались в живых только Тюменин и Володин. Если, конечно, они носят те же фамилии, — добавил Александр Борисович. — И те же лица…

Скопин внезапно вспыхнул, подался вперед.

— Это хорошая мысль относительно лица! — проговорил он.

— В смысле? — не понял Меркулов.

— Маэстро прав, — Лев кивнул на Турецкого. — Володин, скорее всего он, мог сделать пластическую операцию и сменить фамилию. Но если последнюю угадать трудно, то лицо вычислить легче!

— Как это? — удивился Александр Борисович.

— Мне только будет нужна его старая фотография.

— Она у нас есть.

— Прекрасно! Видите ли, хирург, который берется за такую пластическую операцию, исходит из особенностей данного лица, которое при небольших изменениях можно сделать неузнаваемым. У моего приятеля, он медик, есть такая программа. Мы зададим ее и получим несколько новых лиц Володина, постараемся угадать, какое бы он выбрал, ну а найти человека, имея лицо, уже дело техники… — Скопин посмотрел на Турецкого и улыбнулся. — Я не думаю, что он подался в дворники или рэкетиры. А крупных научных сред обитания не так уж много. Через два дня мы либо его отыщем, либо поймем, что в России его нет.

Турецкому нравилась хватка Левы, его импульсивность и умение точно выбрать путь поиска. Он даже внутренне немного завидовал своему бывшему стажеру, а ныне коллеге, из которого года через три может получиться талантливый следователь. Он переплюнет их с Грязновым и станет весьма ценным «важняком». Кадры надо растить. Александр Борисович, думая о Володине, и внешне представлял его себе таким, как Скопин: легким, подвижным, спортивным, в простой ковбойке, с короткой стрижкой, с открытым улыбчивым лицом, обаятельным, с серыми вдумчивыми глазами.

Скопин взглянул на часы и резко поднялся. Он вообще не мог долго усидеть на одном месте, точно вместо сердца у него был реактивный моторчик, заставлявший его постоянно двигаться.

— Меня ждет академик Оболенский через пятьдесят минут, это все к нашему вопросу, поэтому я, наверное, побегу… — заторопился он.

Турецкий снова почувствовал ревнивый укол самолюбия: он только что, слушая Леву, вспомнил про Оболенского, который вчера должен был прилететь из Парижа. Александр Борисович вчера вечером звонить не стал, давая старому академику возможность насладиться встречей с молодой женой, Турецкий успел узнать и это. А у Левы, видимо, этих комплексов не было напрочь, он взял да и нахально позвонил вчера и забил, стервец, время встречи. Впрочем, теперь, когда пришел Скопин, незачем суетиться.

— Передай привет Игнатию Федоровичу, — ласково улыбнулся Александр Борисович. — Мы немного знакомы. И скажи Тане, его жене, что, в связи с тем что приехал ты, срочность моей встречи отпадает.

— Так вы тоже… — Скопин улыбнулся и не договорил.

— Не забудь купить цветы, это располагает к доверию, старик жутко любит свою молодую жену и оценит твой жест, — напомнил Турецкий.

— Спасибо за подсказку, я, кстати, собирался это сделать, — ответил Лева, ретируясь уже к дверям. — Где вас вечером можно будет найти?

— Я тебе сам позвоню.

— Все, пока!

Скопин убежал.

— Подметки на ходу рвет, стервец! — не выдержал Турецкий и закурил, пододвинувшись к кондиционеру.

— Да, способный парень, — кивнул Меркулов.

— Ты покажи статейку генеральному, чтоб он не косил взглядом, — попросил Турецкий, кивнув на «Технику — молодежи». — А то я чувствую, он хочет как можно скорее закончить это неприятное дело.

Меркулов согласно качнул головой, пододвинул другу факс, пришедший двадцать минут назад. Послание было из Красноярска. В нем сообщалось, что сегодня утром тремя выстрелами в упор был убит генеральный директор Красноярского алюминиевого завода и председатель совета директоров объединения Токмаков. В факсе была изложена просьба о передаче этого дела «важняку» Турецкому, который еще неделю назад попросил Красноярскую краевую прокуратуру усилить охрану Токмакова, так как располагал фактами о возможном покушении. «Не исключено, — сообщал прокурор Красноярского края, — что преступная ниточка ведет в Москву, передача дела старшему советнику юстиции Турецкому ускорила бы раскрытие этого преступления».

— Они проворонили, а виноват Турецкий!

— Откуда у тебя эти сведения? — заинтересовался Меркулов.

— Питер сказал. Когда они стали прослушивать переговоры Женевской группы, то там часто мелькало имя Токмакова, из чего Питер понял, что его хотят убрать, причем исполнитель акции планировался от них. Поэтому он и прилетел и гоняется сейчас за Гжижей и Нортоном. Но на них не похоже. Хотя вполне могло быть, что один из них слетал в Красноярск и сделал свое дело… — Турецкий задумался.

— Возьмешь это дело?

— Я не могу, Костя! На мне же висит дело Шелиша, ясности никакой в доказательном плане, сроки поджимают, а тут еще Кромин. Я собираюсь сейчас смотаться в Боткинскую, — Турецкий погасил сигарету. — Подключи Валю Поздеева. Он мужик опытный, неглупый, аккуратист и все пылинки там соберет, а потом мы вместе с ним помозгуем, если я увижу, что есть московский или женевский след.

— Наверняка есть.

— Я понимаю, поездка эта минимум на неделю, а то и на две, — разволновался Турецкий. — А дело Шелиша тем временем у меня завалится. Теперь же, когда Лева так мощно ко мне подключился, мы к концу недели вам выложим на стол свои аргументы. Здесь убийство, а не естественная смерть!

Меркулов вздохнул, помолчал.

— Хорошо, уговорил.

— Слушай, я пойду, а то у меня там Питер и его очаровательная помощница из Гармиша!

Турецкий поднялся и двинулся к двери.

— Я могу ему сообщить? — кивнул он на факс.

— Да. Я думаю, в четырехчасовых новостях уже объявят. Подожди секунду!

Александр Борисович вернулся к столу.

— Звонил Белов, он просил нас срочно заняться расследованием этого неясного происшествия с Кроминым и дать им вразумительный ответ, что же произошло: обычный инсульт или… Так что займись этим материалом, хотя дела по этому факту пока не возбуждай. Расследуй в рамках дела Шелиша. — Костя тяжело вздохнул. — И еще. Я тебя прошу: никаких комментариев журналистам. Особенно про это, — Меркулов кивнул на статью. — Сам понимаешь, какую панику все это может вызвать. Все родственники инсультников побегут к нам с заявлениями о преднамеренных покушениях на их жизнь, начнется паника.

— Можешь не объяснять, я все понял. Ситуация, конечно, хреновая: если аппарат действительно существует, жертвой могут оказаться и более высокопоставленные лица. В том числе и Президент. Надо узнать, на каком расстоянии эта штуковина может действовать… — Турецкий задумался. — Мы должны подумать о безопасности премьера и Президента.

24

Тим Нортон первым услышал из четырехчасовых новостей НТВ известие об убийстве Токмакова. Он знал, что такое устранение было задумано давно и должно было отвлечь внимание Реддвея от прибытия в Москву Гжижы и Нортона, если вдруг их приезд каким-то образом станет известен Питеру. Задержка с ликвидацией Токмакова и их засветка по прилете в Шереметьево очень плохо отразилась на всей их работе в Москве, но, возможно, теперь Реддвей ослабит свой напор и отпустит вожжи, поэтому Тим прослушал информацию о Токмакове с большим удовольствием. По возвращении он и Гжижа должны будут представить подробные отчеты, и Нортон отметил эту задержку как нежелательный элемент. Высшая дирекция разведки все это проанализирует и выдаст свои рекомендации, чтобы впредь подобные вещи не повторялись.

Прослушав новости и вздохнув с облегчением, он на пару часов заснул, проснувшись оттого, что в наушниках мягко шелестели голоса. Нортон прекрасно знал, что многие номера «Советской» прослушиваются, и весь звук сразу же вывел в наушники.

Один из голосов он тотчас узнал — Тим обладал почти абсолютным музыкальным слухом — это был Питер Реддвей. Ему понадобилось еще сорок секунд, чтобы идентифицировать и второй голос — он принадлежал Надежде Павловой, помощнице Реддвея. Тим обладал неплохой информацией на эту гармишевскую красавицу: русская, прекрасно знает языки, к балерине Наде Павловой никакого отношения не имеет, работала полгода в Женеве, следя за их группой. Но ее засекли, и она исчезла. Эта строчка в досье на Павлову звучала странно. Тим, приученный ловить таких блох, сразу почувствовал тут двойное дно: если ее засекли, то почему не обезвредили, а если она смогла так ловко исчезнуть, то почему не описали подробно, как она ушла. Обычно такие проколы описывались тщательно, чтобы боевики знали свои ошибки и впредь их не повторяли. Но о своих сомнениях руководителю их группы он не сообщил. В Антитеррористическом центре не любили, когда сотрудники проявляют повышенное внимание к техническим деталям той или иной операции. И все же эта часть досье на Павлову ему показалась весьма загадочной.

Тим вспомнил ее фотографии: изящная блондинка, сексапильная, голубые глаза, всегда загорелая кожа, красивые ножки, этакий голливудский стандарт. На ее счету трое убитых боевиков из голландской группы. Стреляла Надя без промаха, лучше любого мужика, на стрельбах из десяти выбивала 98 очков, такого ни одна женщина не показывала. Характер твердый, решительный, знает приемы кун-фу, карате, хотя сила удара небольшая. Умеет метать ножи, тут очень хорошие показатели, но предпочитает пистолет и всегда стреляет первой. Беспощадна, ибо террористы убили ее родителей. Предана Реддвею, который ее привлек к работе и воспитал. Под колонкой о любовных связях стоял знак вопроса. Предположительно высказывалось, что имеет интимную связь с Питером, но и тут стоял знак вопроса, ибо Реддвей был женат, имел двоих детей и очень любил жену.

— А кто, по-твоему, тогда убил Токмакова? — спросила Надя Павлова.

— Значит был третий — он либо в Москву не заезжал, либо выехал раньше. Жалко, что я не могу поехать на расследование, я бы по почерку сразу узнал, чья это работа, — вздохнул Питер.

Возникла пауза. Послышался звук открываемой бутылки, бульканье воды.

— Тебе налить?

— Немного.

— Что это у вас были за перемигивания с Турецким? — не без иронии спросил Реддвей. — Он тебя по спинке гладил…

— Разве меня нельзя по спинке гладить? — рассмеялась Надя. — Или ты ревнуешь?

— Я? — удивился Питер. — Почему я должен тебя ревновать? Ты свободная женщина, а Турецкий статный и симпатичный. И вовсе не глупый…

— Значит, ты разрешаешь мне закрутить с ним легкий роман?

— На такие действия разрешения не спрашивают, а служебной необходимости в этом нет, но ты вольна делать то, что тебе нравится. — В голосе Питера явно слышались обиженные нотки.

Звук был отличный. Тим быстро вычислил и расстояние, на котором можно будет вести подслушку: в принципе, совсем не обязательно было снимать номер, голоса неплохо прослушивались бы в десяти метрах от гостиницы, в машине, дальше требовалось бы усиление звука. Поэтому «ловушка Станкевича» оказалась чрезвычайно интересным экспериментом и открывала весьма соблазнительные перспективы: ведь если загарпунить таким способом Президента, директора национального банка, то можно стать миллиардером, записывая и продавая их секреты. А для разведки «ловушка» — вообще уникальная находка.

Нортон поднялся, продолжая слушать болтовню Реддвея и Павловой. По сути, его проверка была закончена: он знал, на какой частоте работает передатчик, вживленный в Питера, знал параметры расстояний приема звука. Задачи снять какую-либо информацию с Питера у Тима не было, а он не привык делать то, что не входило в его обязанности. В их рискованном деле такой консерватизм оправдывал себя: речь шла о сохранении собственных жизней. Можно было отключаться и ехать домой. Часы показывали 18.10. На сегодняшний вильнюсский они уже опоздали, а завтра спокойно могут отправляться.

За окном было еще светло, грело солнышко, Нортон потянулся, чтобы снять наушники, но прозвучавшая из уст Нади фраза заставила Тима насторожиться.

— Если удастся доказать, что они убили Клюквина, то по русским законам им может грозить даже смертная казнь, — проговорила Надя. — И в обмен на жизнь им ничего не останется, как выдать всю организацию. С Гжижей придется повозиться, а Нортон поумнее, он пойдет на сотрудничество.

— Да, ребята вляпались, — согласился Питер. — Теперь одна задача: не выпустить их из Москвы.

— Но если их фотографии розданы всем постовым, то в течение суток их обязательно обнаружат. Вокзалы, станции, аэропорты взяты под наблюдение, и где-то они обязательно объявятся… — Тим похолодел, услышав эти слова.

Эта новость на мгновение парализовала его. Значит, их где-то засекли с Клюквиным. Только где?.. Нортон вытащил платок, вытер пот со лба. Либо у агентства, откуда Клюквин выходил, либо… Мысль на мгновение запнулась. Там, в лесу, мог быть какой-нибудь грибник, собиратель бутылок, и он видел, как тащили труп. А там раздолье для криминалистов: ворсинки от брюк, следы ног вокруг ямы, да мало ли что. И этот грибник, скорее всего, сможет их опознать. Его и Влада уже повсюду ищут. У постовых их фотографии. А он хотел сейчас выходить. Внизу у входа в гостиницу дежурят милиционеры. Брать его сразу же не будут, проследят, куда он поедет, чтобы взять обоих. Через них выйдут на Кузьму и Станкевича. И они провалят основную русскую группу. Как все глупо! Недаром предчувствие подсказывало ему, что не стоит ввязываться в убийство этого бывшего русского физика.

— Ты на меня до сих пор сердишься? — неожиданно спросила Надя.

— Я на тебя не сержусь, — ответил Питер.

— Лучше было бы, если б ты сердился.

— Почему?

— Когда мужчина сердится на то, что дама оказывает знаки внимания другому мужчине, значит, он ревнует, а если он ревнует, он любит.

— Железная логика…

— Увы, да.

— Тогда я сержусь.

— Ты серьезно?

— С юмором у меня не всегда получается, ты же знаешь.

Возникла пауза. Тима не интересовали уже их личные отношения, ему хотелось, чтобы Павлова или Питер снова завели разговор о них, об этом убийстве. Нортону было важно знать: нашли труп или нет. Тогда можно было бы определить, где их засекли и чем располагают русские сыщики. За умышленное убийство по русским законам грозил расстрел или долгий срок лагерей, причем теперь, когда Россия вступила в Совет Европы, их обязаны будут выдать и швейцарцы. Поэтому, даже если они вернутся, им придется залечь на дно, заиметь другой паспорт, сменить внешность. Хлопот будет немало. Если только они выберутся. Если. Шансов очень мало.

Послышались какие-то странные чмокающие звуки, и Тим не сразу понял, что там, в соседнем номере, целуются. Потом возникло тяжелое, напряженное дыхание, шуршание одежд, и он понял: они раздеваются.

И снова чмокание, тихий стон Нади.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Питер.

Яростные вздохи, поцелуи, стоны, хрипы, Тим даже возбудился, столь страстная вырисовывалась картина звуков. Он представил себе, как эта белокурая красотка извивается под тяжелым телом Питера Реддвея, и снял на время наушники. Долго этот плюшевый медвежонок не продержится.

Ему надо было раньше опробовать «ловушку». Реддвей часто бывает у Турецкого, и там наверняка они обсуждали методы по их поимке. Нортон достал еду и в нервном припадке съел сразу все гамбургеры. Послышались голоса из наушников. Он тотчас надел их.

— Я так счастлива, — закурив, прошептала Надя. — Я знала, что у нас все это случится. Я и ехала сюда с мыслью, что мы встретимся и у нас все произойдет. Люблю тебя, и мне больше ничего не надо.

Питер хмыкнул.

— Что?