Когда иней тает

Я опять привязал Гектора возле загона и вернулся в сторожку.

Черный капитан спокойно спал на своей большой железной кровати. Тело мореплавателя почти совсем исчезло в провисшем, как мешок, пружинном матрасе. Торчали только с одной стороны ноги, а с другой — шапка.

Он проснулся и спросил:

— Как на дворе? Ветер дует?

— Нет ветра. А что?

— Да мне приснилось, будто я в Ова-Раа. Там бывают такие циклоны, что поднимают людей на воздух, как соломинки. Особенно женщин — ведь они в юбках.

— Где это — Ова-Раа?

— Это островок такой, населенный каннибалами, в Тихом океане. Там меня чуть не сварили в большом глиняном котле.

— А ты знаешь, что у нас была гостья?

— Лисица, что ли?

— Нет, мать Мая — Мирка.

Я рассказал ему, как было дело. Капитан зацокал языком.

— А ты знаешь, что ему шепнула серна? — сказал он и осклабился. — «Беги, сынок, люди тебя изжарят и съедят». Животные считают нас каннибалами. Ведь они видят, как мы их едим.

Круглые детские глаза его лукаво блеснули в темноте. Он совсем разгулялся и приготовился врать. Я поспешно пожелал ему спокойной ночи и ушел к себе в комнату.

На дворе снова залаяла собака. Серна опять появилась на поляне. Не надо больше ее пускать, а то похитит Мая. Не успеешь оглянуться, развалит ограду и уведет…

Стекла окна, выходившего на запад, отражали далекий блеск луны, спрятавшейся за бесконечные гребни гор. Леса были безмолвны. В этот поздний час вокруг бродило зверье. На кровле сторожки гукала совка, у которой там было гнездо.

ИЮНЬСКИЙ ДЕНЬ

Внизу, у подножия, зацвели липы, а дубы стали выпускать кисленькую смолу, привлекавшую белок, которые хмелели от нее. Хотя было уже начало июня, возле сторожки листья на деревьях были еще молодые, и лес имел здесь совсем весенний вид. А внизу — не так. Там леса были сочно-зеленые, вечером казались маслеными, а по утрам, под первыми лучами солнца, расстилались пышными мохнатыми коврами, до того плотными, тяжелыми и кудрявыми, что меня охватывало безумное желание походить по ним. Там уже отцветали пролеска и фиалка, лесная гвоздика раскрывала длинные острые бутоны и показывала свои пестрые платьица.

Я решил обойти окрестности Соленых источников и наломать молодых веток для нашего Мая. Мне хотелось посмотреть, что там делается. В это время года у оленей особенно быстро растут новые рога и животные испытывают большую потребность в соли. Наверняка у Соленых источников собралось много оленей — купались там, а потом чесались о деревья. Многое можно будет там узнать. Сколько интересного происходит в лесу!

Я повесил себе на шею бинокль и засунул его под куртку, чтоб он не болтался на ходу, взял двустволку и попрощался с капитаном. Он предпочел остаться в сторожке и готовить.

— Капитан, — сказал я перед уходом, — последи за Маем. Не пускай его на поляну с козами. Как бы мать не увела.

— Пусть только попробует: я ее застрелю, — ответил он.

— Ишь чего вздумал. Как это — «застрелю»?!

— Коли уведет, единственный способ снова его поймать — застрелить серну.

— Какие глупости! Чего это ты так рассвирепел?

— Я полтора месяца не ел мяса.

— Так давай зарежем козленка Миссис Стейк, — сказал я.

Он засмеялся, стоя на пороге в красной блузе, с кухонным полотенцем через плечо.

— Грибами этими мы с тобой отравимся в один прекрасный день. Когда будем резать?

— Козленка-то? Вот вернусь, и решим.

Я спустился вниз по крутому косогору, начинавшемуся от самой сторожки. Всюду старые стволы, обросшие губами — желтыми трутовиками и за яч ни ком. Ежевичник раскинул свои зеленые сети по гнилым пням. Муравейники обновились. Бархатом переливались мхи на гранитных глыбах, видневшихся тут и там в вековом лесу. Радостно шагал я по нашей тропинке. Очень люблю я этот лес с его могучими прямыми деревьями; порой, остановившись возле какого-нибудь великана, я прислоняюсь к его шершавому телу и ощупываю рукой его твердую кору. Так еще осязательней чувствую я могучую силу дерева, его незыблемость и всегда давлюсь земле, питающей его.

Я сошел в овраг, на дне которого пенился поток. Здесь было тенисто и влажно. Возвышение обрывалось, дальше гребень тянулся почти горизонтально. Я дошел до того места, где он покрыт мхом. Шаги мои стали бесшумными, будто я шел по ковру. Мох — светло-желтый, а местами свинцово-серый, оттого что земля под ним каменистая, мутного, грязно-красного цвета; лес вокруг захирел. Дубки низкие и до того кривые, словно здесь прошел пожар. Я не люблю эти жалкие кусты. Они напоминают уродцев, но ходить по мху приятно и выгодно. Выгодно потому, что легко подкрасться к какой-нибудь серне. Но на этот раз я увидел в кустах только одного рябчика. Он промелькнул передо мной и тут же скрылся — серый и странно-пестрый — за каким-то камнем, где у него, наверно, были птенцы.

Миновав захиревший лес, я вышел в молодой дубняк и буков ни к. Мох под моими ногами стал плотный, ярко — зеленый. Тут я всегда встречал дичь. То какая-нибудь огненно-красная лисица пересечет гребень, то серна испуганно заверещит, и я увижу ее быстро удаляющийся белый зад между деревьями. В такие спокойные погожие утра дичина менее пуглива. Ни один лист не шевелится. Влажный лес дышал прохладой и утренним покоем. За спиной моей вздымалась стеной гора, такая огромная, необъятная, что, повернувшись к ней, я испытывал невольное восхищение и немного — страх.

Из одного дупла бесшумно вылетел филин, замахал широкими крыльями и скрылся в темной глубине оврага. Я продолжал свой путь крадучись и дошел до одного красивого места. Тут росли дикие черешни и лозы спускали свои толстые лыковые плети с деревьев, по которым они вились. Два голубя-гривуна, всплеснув крыльями, испуганно вылетели из одной черешни: прилетали смотреть, не созрели ли ягоды… Вдруг внизу, в долине, я услышал умоляющий клекот. Две птицы вроде ястребов гонялись одна за другой над лесом. Два канюка. Самец просил свою подругу спуститься на какое-нибудь дерева Самка, охваченная безумным желанием летать, нарочно дразнила своего друга. Как сорвавшиеся с бечевы бумажные змеи, носились обе птицы. То спустятся низко* касаясь лесных вершин, то вдруг подымутся высоко над зеленым морем. Тогда вопли канюка-самца становились еще более умоляющими и пронзительными. Он непрерывно следовал за подругой, все время махал крыльями, словно желая показать ей, как он измучен этой игрой. Но самка была неумолима и ничего не хотела знать. Ей так славно, так легко летал ось… Так чудесно летать над этими росистыми молодыми лесами, реять в свежем, упоительно-прохладном утреннем воздухе, а под тобой пенятся потоки и овраги раскрывают свои зеленые недра!..

Я долго следил за игрой влюбленных птиц. Снял с шеи бинокль, глядел в синюю лазурь неба и завидовал их игре. Потом пошел дальше по гребню.

Прошел седловину так же крадучись. Я ходил здесь и зимой и осенью и помнил, как выглядят эти леса в те времена года. У меня было там местечко, отведенное для отдыха. На одной полянке с кривым дубком. Ствол его напоминал перевернутую букву «Ч», и я сидел на нем, как на стуле. Осенью я видел здесь самца серны. Он был комолый, так как только что скинул рога. Мне очень хотелось снова увидеть его.

Когда я сел на дубок, был полдень и солнце уже начало припекать. Лес застыл. Тени в оврагах исчезли, исчез и утренний туман на вершинах. В это время дня я всегда испытывал легкую грусть, так же как по вечерам, когда солнце заходит за лес и на горизонте остается лиловое пятно, словно пепел под дотлевающими углями. Я думал тогда о тех, кто в городе. В такие вечера капитан Негро тоже грустил; даже Алчо переставал щипать траву на поляне, поднимал голову и погружался в раздумье.

Видимо, я сидел на дубке довольно долго. От утра уже ничего не осталось. Солнечные лучи проникали в лес повсюду. Они выпили всю росу, и в их трезвом освещении лес стал совсем обыкновенным. Зажужжали вокруг большие мухи. Зажужжит муха, сядет на лист, начнет тереть крылышки своими длинными, страшными, косматыми ногами, а потом застынет, блаженно разомлев от солнца».

Я встал, закинул ружье за плечо и стал красться дальше.

«Неужели я не увижу сегодня никакой дичи? Хоть бы того самца встретить…» — думал я, время от времени останавливаясь и оглядывая склоны. И я увидел его.

Он спал прямо передо мной, на южном склоне, возле пня, близ которого росли два-три молодых бука, высокие и прямые, как жерди. Место было довольно голое, лес редкий, вокруг синели пролески, и он спал среди них. Положил голову на переднюю ногу, вытянутую вперед. Новые рога его были покрыты пушком, серая зимняя шерсть на широкой спине местами вытерта.

Я вынул бинокль из-за пазухи, сел на мох и стал любоваться зверем. Как сладко спит, негодник! Солнце лило на него теплый дождь, падавший золотистыми каплями ему на тело. Он отдался спокойствию полудня, полного мира и тишины. Время от времени уши его вздрагивали — не оттого, что он улавливал какой-то внушающий тревогу шум, а оттого, что его начинал кусать какой-нибудь клещ, а ему не хотелось нарушать свою дремоту, чтоб почесаться. Внизу под ним, в долине, тихо шумела река, в воздухе стоял непрерывный упоительный стон, будто кто-то все время кричал «О-о-о», а пара канюков продолжала летать и вопить…

Я встал и пошел вниз. Я уже не высматривал дичи, но ступал еще неслышней, чтоб не нарушить шумом шагов этого сладостно томительного покоя. Мне казалось, что деревья и травы делают мне знаки молчать. Я улыбался и чувствовал гордость оттого, что мирно иду по лесу и хоть и охотник, а никого не трогаю. Не потоптал ни травинки, не вспугнул ни одной птицы, не прогневал ни одно лесное божества Только канюки все вопили, и это, сам не знаю почему, мне уже не нравилось.

Я повернул к Соленым источникам. В одном из них вода была мутная, полная прядей серовато-коричневой шерсти. Видно, только что купался олень. Следы его на черной тине напоминали следы вола. Я пошел дальше, вниз по течению реки. Долина сузилась. По обоим берегам стояли густые молодые леса. От них шел особенный дух, каким пахнет лес на солнечном припеке. Ружье висело у меня на плече, а птицы продолжали канючить где-то поблизости. Я вышел из теснины. Долина снова расширилась, обнаружив красивую продолговатую поляну. Как раз в это мгновение канюки стали спускаться у меня над головой. Спускалась самка, а самец следовал за ней, и тут произошло вот что: кто-то снял ружье с моего плеча и пальнул…

Самка запищала, опустила крылья и рухнула в лес, и он поглотил ее, спрятав от моих глаз, словно желая поскорей скрыть это убийство. Гора застонала, наполнилась ропотом и долго роптала каждым своим ущельем, каждой ложбиной…

Ружье дымилось у меня в руках. В ушах гремел выстрел, протест горы разносился раскатами во всей ее громаде, в глазах моих мелькали красные и синие пятна. Горячая волна пробежала по моему телу.

Как же вздрогнул, наверно, и вскочил дремавший самец серны! Какая смертельная тревога помутила его до тех пор спокойные и блаженно-кроткие черные глаза! Как широко раздулись его ноздри, как сверкнуло белое зеркало у него на заду! Он пустился наутек по лесу, объятый паническим страхом. Паника овладела всей горой. Взметнулись сто пар длинных, как шлепанцы, косульих ушей, сто пар полных ужаса глаз широко распахнулись.

Я боялся идти назад.

Дойдя до какой-то брошенной лесопилки, я заглянул в затянутый ряской водоем, окинул взглядом посеревшее строение, полуразрушенное и словно обгоревшее. На месте разбитой дощатой крыши вздымались только две громадные балки, а над ними торчал перешибленный желоб, по которому когда-то лилась вода, вращая жестокую пилу. Какой-то дровосек разводил тут костер, и теперь пепел, серый и влажный, лежит свинцовым караваем, а рядом коровий помет и смятая коробка из-под сигарет.

Пора обратно. Только не тем же путем, не долиной. Я поднимаюсь вверх по склону, останавливаюсь на красивой седловине, обедаю, потом растягиваюсь на мягком мху, подложив ружейный приклад себе под голову, и засыпаю…

Когда я проснулся, солнце висело над сине-зеленым гребнем, большое, теплое. Наступали прекрасные июльские сумерки, тени прорезали овраги. Было весело. Только одинокий канюк все плакал и звал свою мертвую подругу…

Я вернулся в сторожку. На поляне паслась лошадь. Дверь в сторожку была закрыта. Я услышал голос капитана. Он ходил по лесу и кричал:

— Май! Май!

Серна увела сына.

СТАРЫЙ ДЛИННОУХИЙ ЗАЯЦ

Товарищ мой был в большой печали. Он даже забыл изжарить отличные грибы, которые я собрал утром. Ему не сиделось в сторожке, и он все ходил по лесу, вереща, как серна. С собой он взял Миссис Стейк и ее козленка. Надеялся с их помощью подманить нашего Мая.

К обеду он вернулся, сел за стол и кинул на него шапку.

— Далеко увела, — промолвил он, сконфуженно поглядев на меня. — Во всем виновата проклятая коза. На кой она черт нам теперь?

Я промолчал.

— Коли нет больше серненка, она нам совсем не нужна… Как ты думаешь, может Мирка уйти из этих мест и увести Мая куда-нибудь еще?

— Не знаю.

— Ох! — вздохнул капитан.

Сторожка словно опустела. Комнаты полны света, но белые оштукатуренные стены как будто примолкли.

Капитан Негро перестал говорить со мной. Он напустил на себя сердитый, мрачный вид и занялся стряпней, ожесточенно гремя кастрюлями. Время от времени он подходил к двери, глядел в лес, произносил «гм» и с гордым возмущением возвращался на кухню, откуда доносилось шипение поджариваемых грибов. Таким манером этот старый черт хитрил с самим собой и со мной, стараясь представить дело в этаком виде: «Не понимаю, что это Май до сих пор не возвращается. Я ведь велел ему быть вовремя».

Когда грибы были готовы, он молча поставил их на стол.

— Мне не хочется есть, — сокрушенно заявил он и ушел на кухню.

Я встал, тихонько подошел к кухонному окну: Черный капитан сидел спиной ко мне и с большим аппетитом уплетал жареные грибы, выложенные на алюминиевую тарелку, бормоча что-то себе под нос…

Я вернулся в комнату. Не было смысла прерывать эту комедию. Капитан отличался буйным воображением, а так ему легче было пережить свою вину.

Вечером я сказал ему:

— Налей молока в бутылку и принеси мне.

Он вздрогнул, но не решился спросить, что я собираюсь делать.

Я положил бутылку в сумку и вышел. Капитан проводил меня до самого леса. В глазах у него был вопрос: «Что ты задумал?» Но он не смел задать его вслух.

Мне стало жаль его, и я сказал:

— Пойду искать Мая. Я уверен, ты нарочно позволил серне увести его. Да, нарочно! Чтобы я согласился убить ее. Чтоб у тебя было мясо!

Он поглядел на меня с изумлением и стал клясться:

— Провалиться мне на этом месте, если это так! Во всем виновата Миссис Стейк. Она заблеяла. Я привязал ее под скалой. И козленок заблеял. А Май стал метаться в загоне. Тогда, думаю, дай пущу козленка. Пустил, а Май #9632;се мечется…

— Ну да, и его ты тоже пустил, — перебил я, не желая слушать его оправдания. — Ладно, пока. Сиди дома.

— Какой у тебя план? — спросил он.

— Нет у меня никаких планов.

У меня на самом деле не было никаких планов, кроме одного замысла, на успех которого я тоже не слишком рассчитывал. Май прожил с нами около двух недель. И все это время мать навещала его почти каждую ночь. С того дня, как мы узнали об этих посещениях, серна приходила много раз. Мы с капитаном решили было прекратить эти встречи, но потом отменили это решение. Почему бы серненку не пососать материнского молока? Почему бы нам не попытаться приручить серну? Так она привыкнет к нам. Теперь надо было найти их новое обиталище. Май не забыл бутылку с молоком, а Мирка не зароет его в листья, так как он уже достаточно большой и может ходить с ней.

Я пошел вдоль гребня горы. Там было нечто вроде дороги или, вернее, аллеи старого-престарого парка.

Солнце потонуло за горизонтом, и красный диск его скрылся наполовину. За тяжелой зеленой лесной завесой небо лило потоки алого света. Отроги внизу переливались, исчезая в красноватых и маслянисто-зеленых оттенках. Это вечерние сумерки. Туда вечер приходит раньше и уходит оттуда позже, чем отсюда, с вершин. Вот круглая поляна, поросшая тысячелистником, диким чесноком и зверобоем. Посреди черной колонной торчит сожженное молнией дерево. Оно все, снизу доверху, обросло твердыми серовато-белыми грибами, будто струпьями.

Выбираю укромное местечко и останавливаюсь на полянке — слушаю, не бродит ли поблизости дичина. В это время серны пасутся. Потом иду на противоположную седловину. Я знаю, что там есть скалы, на которых осенью дневало стадо серн. Тропа идет понизу, опоясывая возвышенность с южной стороны. Посреди тропы торчит большой белый камень, а дальше поперек упало дерево.

Я иду не спеша, настороженно. Часто останавливаюсь и прислушиваюсь. Солнце совсем скрылось. Противоположная возвышенность, похожая на громадную лестничную ступень, залита холодным красноватым светом, словно под ней красные уголья, обливающие ее своим сиянием.

Вдруг вверху надо мной гремит оглушительный рев. Хриплый, звери но-дикий. В вековом лесу он звучит мощно и устрашающе.

Останавливаюсь на тропе и с улыбкой слушаю.

— Хаау-у?! — раздается еще раз.

В реве этом — полный ужаса вопрос.

Я по-прежнему стою неподвижно, даже дыхание затаил.

— Баф? Баф? — спрашивает самец-олень, уже спокойней.

Хоть я не вижу его, но прекрасно знаю, что он делает. Он остановился и повернул ко мне голову. Не видит меня, но чувствует мое присутствие и вот спрашивает, какие у меня намерения.

— Баф! Баф! — говорит он; это значит: «Что ты собираешься делать? Будешь меня преследовать?»

Не получив никакого ответа, он начинает сомневаться в моем существовании. Но это не только не успокаивает его, а наоборот, повергает в новый ужас. Взревев еще сильней, он с хрустом и треском пускается наутек и вновь заводит свое «баф! баф!». Не пробежав и десяти метров, останавливается, прислушивается и опять недоумевает. Никто за ним не гонится. Новое сомнение, новый ужас, новое бегство и новый рев. Он нюхает воздух своим влажным черным храпом, осматривает каждое дерево, вслушивается, навострив уши. Ни тени человека, никакой опасности. Все как будто спокойно. В лесу погасли последние огненные стрелы заката. Небосклон опоясывался алым кушаком. Самое время пастьбы. И он решается вернуться на лесосеку. Но в это мгновение вечерний ветер доносит до него мой запах — и опять рев, опять бег, треск и «баф! баф!».

Это продолжается целых пять минут. Наконец сердце его не выдерживает, и он кидается бежать по склону возвышенности. Выбегает на тропу позади меня и останавливается. Не знает, оставлять ли ему лесосеку, где он привык пастись. Может, я ушел? Не раз случалось, что мимо него проходил человек, и почти всегда этот враг мирно удалялся, а он напрасно поднимал лай. И он решает пойти по тропе. Идет бесшумно, нюхая, как собака, влажную черную землю.

Я сижу на поваленном дереве. Одежда на мне зеленая. Если я буду сидеть неподвижно, меня трудно заметить. Ружье я положил под дерево, чтоб оно не выдало меня блеском ствола. И пока я так сижу и гляжу на лесосеку, за спиной у меня раздается новый, еще более испуганный рев. Что-то затопотало — и вот как ревет и лает, бесстыдник, как бежит и хрустит, словно хочет весь лес обрушить себе на голову. Убежал в долину, к шахтам, и оттуда еще долго доносятся его лай и хрюканье, словно он ругает меня и возмущается моим коварством.

Я с громким смехом говорю ему:

— Кто же виноват, что ты такой любопытный? Зачем тебе нужно было непременно меня увидеть? Или оттого, что ты молодой и сильный, тебе хочется поиграть с опасностью? Приятно, наверно, когда по коже пробегают мурашки, после того как целый день проскучаешь в чудной, прохладной лесной тени. Ты мне совершенно не интересен, бездельник. Знай ревешь на всю гору, а Мирка, может, и убежала отсюда!

Я решаю идти к обгорелому дереву, на седловине по ту сторону. Какой-то грибник или дровосек когда-то развел костер у подножия бука, и теперь огромное дерево, самое высокое и старое в этой местности, торчит, с одной стороны иссохшее и почернелое. В первую же бурю оно сломится, и тогда будет плохо деревьям вокруг него.

С северной стороны седловины идет олень. Я узнаю его по хрусту. В лесу начинает смеркаться. Дневной свет смешивается со светом щербатого месяца, желтеющего среди ветвей.

Я возвращаюсь назад. Хочу пройти к нашему источнику. Может быть, Мирка не оставила своих любимых мест?