Когда иней тает

— Соску купил?

— Понятно, купил. Да только и она порвалась. Положил я ее для верности в карман. И вот смотри: осталась одна резинка. Ничего. Я ее прилажу к какой-нибудь бутылке, ты не сердись, — промолвил он, глядя на меня блестящими и влажными глазами. — Ну, запоздал я, как же тут не запоздать. С тем повидаться надо, с этим. Что ни говори, в кафе меня не так встретили, как раньше.

— Снова речи держал? — спросил я, распрягая измученного коня, который отряхивался и фыркал.

— Ничего подобного. Меня многие расспрашивали о наших делах, но я молчал. Нарочно молчал! Можешь мне поверить! — воскликнул капитан Негро и тотчас пустился рассказывать мне, какие пришлось ему преодолеть препятствия при покупке козы, которую он решил окрестить Миссис Стейк, как его пробовали надуть и как он дешево за нее заплатил, как хороши и породисты кролики и какие блестящие откроются перед нами перспективы, если мы серьезно займемся кролиководством. Потом он пожаловался на шоферов, везших на грузовиках шпалы и уголь. Это из-за них Алчо понес, и керосин вылился из бидона. В заключение капитан Негро передал мне все городские сплетни, закруглив свой длинный доклад каким-то анекдотом, которому сам смеялся больше всего.

ГЛАЗ МИСТЕРА БЕТЕРСБИ

На другой день, только забрезжило, мы принялись обыскивать лесосеку. Приходилось заглядывать под каждый куст, за каждый пень, в каждый уголок, оттого что новорожденных сернят трудно заметить — они не шевелятся, пока человек не наступит прямо на них. Капитан Негро надел свою красную блузу и на всякий случай взял подзорную трубу.

Поиски продолжались несколько часов.

Мы шагали рядом и глядели во все стороны, раздвигая непослушные, упрямые сучья и ежевичник. Черный капитан вкладывал в это занятие весь свой темперамент. Он грозно вращал глазами, распахивал кусты ногами, энергично гикал, чтобы вспугнуть сернят и заставить их выйти из своего убежища. Утро было великолепное. Тихие, ясные, открывались окружающие холмы и горы; мы вдыхали пахнущий зеленью чистый утренний воздух, и чувство молодости и счастья переполняло нам грудь. В лесу обозначились легкие тени деревьев; утренние лучи обливали его золотистым дождем, подавали голос дикие голуби, зидарки пищали: «Пи-и! Пи-и!», кукушки куковали в ложбинах, горящими рубиновыми каплями дрожала роса, а серна бродила, должно быть, по огромному лесу, и глаза ее были полны муки и страха. Я представлял себе, как она стоит неподвижно где-нибудь у лесосеки, до того неподвижно, что только звериный глаз может заметить ее. Стоит и слушает, что там внизу, не нашли ли ее детей…

— Ищи внимательно, капитан. Не надо спешить, — говорю я, тщательно осматривая сухую, желтую траву.

— Гляжу, гляжу, да нет ничего, — был печальный ответ. — Вот увидишь, я прав. Не здесь она прячет их, не здесь!

— Так где же?

— Придется с этим делом погодить, — проворчал капитан Негро, уже усталый и раздосадованный. Красная блуза его мелькала в кустах, как огонь.

Вдруг он крикнул:

— Шапку потерял! Ах, чтоб ей пусто было!

И давай шарить среди кустов.

Он долго шумел и тихонько ругался.

— Все никак не найдешь?

Капитан не ответил — должно быть, не расслышал вопроса из-за шума, поднятого им самим. Ветка ежевики, незаметная в траве, зацепилась за его ногу. Он наклонился и вдруг заорал:

— Вот он! Вот он! Держи!

— Что случилось? — спросил я.

Капитан Негро как бешеный метался в кустах, производя страшный шум.

— Шапка у тебя убежала, что ли? — воскликнул я и бросился к нему.

— Серненок! Держи! — завопил он и кинулся, растопырив руки, к высокому кусту. — Вот сюда спрятался. Скорей, а то убежит. Ах, чертенок! Беги сюда! Здесь он!

Мы обыскали куст, но от серненка — ни следа.

— Как сквозь землю провалился, — сказал капитан.

Он был без шапки, волосы свешивались на самые глаза.

— Надо было Гектора взять. Он бы сразу почуял. Пойди приведи, а я постерегу.

Это было разумное предложение.

Охотничья собака моя легко обнаружила бы серненка. Я пошел к дому и по дороге обратил внимание на один пень. Он пустил низкие побеги, вокруг желтела трава. Я заметил в ней нечто напоминающее детскую игрушку, какого-то странного зверька, сделанного из желто-коричневого фетра. Он лежал, плотно прижавшись к земле, растопырив все четыре ножки, словно мы наступили на него и растоптали. Спинка зверька была испещрена светло-желтыми пятнышками, как будто на него каплями падал солнечный свет. Уши, довольно длинные, лежали на спине, прижатые, как у зайчонка.

— Иди сюда, капитан, — позвал я, не сводя глаз с этого солнечного зайчонка.

— Что такое?

— Сейчас поймаем. Вот он.

— Где, где? Ты его видел?

— Здесь. Только тише. Обойди его снизу.

— Ах ты, дьяволенок!

Капитан старался разглядеть зверька. Он присел и пополз по траве на четвереньках, как большой красный жук.

Но серненок понял наши намерения. Только я протянул руки, чтобы схватить его за уши, он вскочил, как на пружине, и зигзагами пустился от нас наутек. Капитан Негро даже не увидел его.

— Держи-и! Держи! — кричали мы, натыкались друг на друга, падали и добились-таки наконец: Черный капитан поймал серненка.

Серненок запищал как-то в нос, писк был громкий, жалобный, и мне почудилось, что наверху, в редколесье, кто-то застонал…

Мы двинулись к сторожке. Капитан держал серненка за ноги, как держат новорожденных ягнят. Солнечный зайчик не делал никаких попыток освободиться. Голова его качалась в такт шагам капитана, в глазах было больше печали, чем страха.

— Больно нежный, слабенький. Как бы не умер! — сказал капитан, когда мы пришли в сторожку и положили серненка на одну из кроватей.

— Пусти его на пол. Может, побегает, — ответил я.

Капитан поставил солнечного зайчика на половицы.

Четыре копыта серненка, маленькие, будто улиточки, тотчас расползлись. Он расставил ноги, но не упал и сейчас же спрятался под кровать моего товарища.

— Что же делать? Нельзя же, чтобы он спал на голых досках! — промолвил капитан.

— Мы уложим его в большой ящик в коридоре — пока. Постелем там сухого папоротника и сена. А завтра построим для него загон, чтоб было где побегать. Ему надо побольше двигаться.

— Познакомим его с Миссис Стейк, а? Как по-твоему?

— Мне кажется, еще рано. Пускай привыкнет к нам. Серны быстро приручаются.

— Батюшки, да ведь я шапку потерял и совсем забыл о ней, — хлопнул себя по лбу капитан.

— Не беспокойся. Найдем потом.

Мой товарищ нетерпеливо махнул рукой.

— Не будем нынче тревожить серну. Пусть она отыщет второго детеныша, — прибавил я.

— Ух, устал! — промолвил капитал, сев к столу и опершись на него.

Серненок притаился под кроватью, оттуда не слышалось ни звука.

Мы вымыли ящик, в котором держали зимой дрова, застелили дно папоротником и положили серненка туда. Когда с этим было покончено, капитан Негро сел на стул возле ящика и стал рассматривать нашего пленника.

— Теперь пора выбрать ему имя, — сказал я.

— Само собой. Давай окрестим его Додс, — предложил капитан.

— Почему Додс? Подберем ему болгарское имя.

— Додс или Браун. Одно из двух.

— Брось эти глупости.

— Знаешь, почему я так предлагаю? — спросил мой товарищ, вынув из кармана маленькое зеркальце и разглядывая в него свой глаз, слегка воспаленный, так как во время ловли его хлестнула ветка. — Потому что в Америке некоторые бедняки, безработные, продают детей бездетным богачам. Я видел как-то у одного фермера двух мальчиков — Додса и Брауна. Он купил их у одного рабочего, бедняка из Техаса. Ребятишки все время ревели, просились к родителям. И как было не реветь? Отец продал их незадолго до этого, а одному четыре года, другому — пять… В Америке некоторые продают даже глаза…

— Не ври, — сказал я.

— Говорю тебе, продают глаза! — возразил он. — В тамошних газетах встречаются такие объявления: «Продается правый или левый глаз, совершенно здоровый, голубой или черный. Такая-то улица, такой-то номер дома. Обращаться по указанному адресу».

— А потом что?

— Заключив сделку, идут к специалисту-хирургу. Тот берет глаз у продавшего и пересаживает покупателю. Понятное дело, кто глаз продает, тот бедный, весь в долгу как в шелку, безвыходное положение. Хирург вставляет ему на место прежнего стеклянный глаз, а богач через несколько дней уходит с двумя здоровыми. Я знаю один такой случай и сейчас расскажу тебе, — продолжал капитан Негро, хлопнув себя по колену. — Один такой вот богач, некий мистер Бетерсби, окривел на левый глаз и купил себе новый у одного безработного. Этому безработному, видимо, приходилось в Нью-Йорке очень туго, он провел там много мрачных дней и стал очень мрачным человеком. Мистер Бетерсби заключил с этим рабочим довольно выгодную сделку. Хирург пересадил ему чужой глаз. Операция прошла совершенно благополучно. Пролежав целый месяц в роскошной клинике, Бетерсби уехал счастливый в свой громадный богатый дом, а рабочий с искусственным глазом уже на третий день из клиники исчез. Но что получилось? Правый глаз мистера Бетерсби видел людей и предметы на один лад, а левый — на другой. Зажмурит он левый глаз — все вокруг него точно такое, какое было до операции. Жена — красивая, добрая, дочь по красоте не уступает жене, хоть и поглупей малость, сын — настоящий джентельмен, а что касается дома — так это просто великолепный, богато и со вкусом обставленный дворец.

А зажмурит правый глаз и станет глядеть левым — все наоборот. Дом кажется мрачным, страшный какой-то, с толстыми коврами и портьерами, заглушающими всякий звук, поддерживающими в многочисленных комнатах мертвую тишину. Даже глядя в венецианское зеркало на самого себя, мистер Бетерсби видел не почтенного важного директора фирмы, а настоящего крокодила.

Постепенно он раздвоился: у него появилось две души, два ума — соответственно двум разным глазам. Целый день сидел он, запершись у себя в кабинете, и, зажмуривая попеременно то правый, то левый глаз, старался понять, который из них видит истину. Но из этих усилий ничего не вышло. Мистер Бетерсби мучился как проклятый, потерял двадцать три фунта в весе. Тогда он пригласил одного из лучших философов в Америке.

— Скажите мне, — спросил он его, — какой из двух разных моих глаз видит истину?

— Истину? Да она вообще не существует, — отрубил философ. — Она не для нашего жалкого человеческого ума.

— Но глаза мои показывают мне совсем разное, я не могу так жить! — простонал несчастный.

— Спокойней всего быть совсем без глаз, — ответил философ. — Выберите себе какую-нибудь философскую теорию, например, мою, если она вам по нраву, так сказать, и верьте в нее. А коли и этого не можете, так верьте тому, что пишут в газетах.

И философ ушел, а мистер Бетерсби остался в кабинете моргать то одним, то другим глазом.

На другой день он решил позвать пастора.

— Дитя мое, — сказал пастор, — в Евангелии сказано: «Если твой глаз соблазняет тебя, вырви его. Лучше тебе одного глаза лишиться, чем губить душу свою».

Так разрешил вопрос пастор и ушел. А мистер Бетерсби, у которого не хватало духу расстаться с пересаженным глазом, через два месяца сошел с ума…

Капитан Негро весело рассмеялся анекдоту, который он где-то слышал. Наклонился над ящиком и взял серненка в руки.

— Нам надо окрестить его, а мы не знаем, самец он или самка, — сказал он.

Оказалось, самец. Мы стали спорить, какое дать ему имя, но в конце концов сошлись на том, чтоб назвать его Май — по тому месяцу, когда он родился.

Черный капитан вынул из чемодана перламутровые морские раковинки, сделал из них маленькое ожерелье и повесил его на шею нашему крестнику.

НОЧНАЯ ГОСТЬЯ

На другой день мы занялись устройством загона для серненка. Огородили часть поляны возле сторожки жердями, переплели между ними тонкие ветви, ивовые прутья, поставили дверцу — и готово.

Через два дня Май ночевал в своем новом жилище, вместе с Миссис Стейк и ее козленком. Май успел порядочно окрепнуть. Мог бегать не хуже козленка, хотя был гораздо меньше его. Коза оказалась злая — не давала ему сосать вымя, и нам пришлось кормить серненка из рук. Мы наполняли бутылку парным молоком и всовывали горлышко Маю в рот. Он жадно пил и ходил за нами по пятам, как собачка.

Капитан Негро от всей души привязался к нашему воспитаннику и чувствовал все большую неприязнь к козе.

— Как только Май подрастет, мы ее зарежем. Вместе с козленком. Видеть не могу этих желтых глаз, — говорил он, указывая пальцем на Миссис Стейк, которая мечтательно пережевывала жвачку, изредка пофыркивая и тряся бородой.

Наше «хозяйство» сильно приумножилось. У нас были теперь лошадь, коза, козленок, серненок; куры с петухом, купленные капитаном на соседних каменноугольных шахтах, были и кролики. Они целый день прыгали по лесу. Капитан возлагал на них большие надежды: все ждал, чтоб они народили крольчат.

— Лисица их съест, — решил капитан Негро. — Разве ты не слышишь, как Гектор лает?

Он запер кроликов в конюшню, к лошади, и решил опять ехать в город, купить еще несколько штук, на этот раз одних самок.

— Нынче ночью опять приходила лисица. Взял бы ружье, покараулил бы. Засядь на веранде, пальни — и конец. Она совсем нас разорит, — сказал он однажды вечером.

Я тоже слышал, что Гектор ночью лает. Он спал в конуре, у двери в сторожку. Лай его объяснялся очень просто: на заре совсем близко появлялись серны, лисицы бродили вокруг по лесу, на горе слышались разные звуки. Гектор ненавидел лисиц лютой ненавистью и лаял на них с величайшим ожесточением, но нынче его лай был редкий, неуверенный. Он скорее тявкал и скулил. Я решил на всякий случал следующую ночь покараулить.

После ужина капитан лег, а я взял ружье и спрятался на веранде. Оттуда была очень хорошо видна внутренность загона, где топотал Май и бегал козленок.

Малыши гонялись друг за дружкой в мягком лунном свете. Лошадь паслась внизу, в сумраке еле видная, время от времени позвякивая путами. Месяц лил свой свет на кудрявые верхушки деревьев, придавая затихшему лесу такой вил будто он вылит из темной бронзы. Там и сям в чаще, куда проникал лунный свет, белые стволы буков блестели, как серебряные.

Прошло два часа. Я смотрел на лес, стараясь различить каждую тень на поляне. И вот Гектор тихонько заскулил. Вдоль опушки скользнул силуэт какого-то животного.

Собака продолжала скулить и натягивать цепь. «Пусти, пусти меня!» — как будто говорила она.

Вскоре что-то затопотало. В загон прыгнуло какое-то крупное животное. Миссис Стейк недовольно зафыркала. В лунном свете блеснуло неизвестное существо.

«Волк», — подумал я и вскинул ружье.

В тот же миг Май пересек пространство загона и сунулся под брюхо неизвестного зверя…

Я поспешил опустить ружье. Мне стало ясно, кто посещает нас каждую ночь. Это серна Мирка приходила повидаться с сынком. Значит, она родила только одного серненка, а то никогда не принта бы. Ее брал страх, но материнское сердце преодолело его. Каждую ночь подходила она к сторожке. То приблизится, то отбежит, испугавшись собаки и наших голосов…(И вот наконец решилась.

Я бесшумно спустился во двор, отвязал собаку и увел ее в сторожку. Потом занял прежнее место на веранде. Мне хотелось сделать так, чтобы свидание матери с сыном протекало как можно спокойнее.

Пока оно длилось, месяц начал заходить. Тень от леса чудовищно разрослась и покрыла весь двор. Миновала полночь. Май, наверно, насосался теплого материнского молока. И Мирка чувствовала от этого облегчение. Мне стало страшно, как бы она не увела его с собой. Вдруг развалит ограду и проделает в ней проход.

Я кашлянул. Послышался глухой топот — серна убежала в лес…