Помоги проекту - поделись книгой:
Шел снег. Белые хлопья сыпали всю ночь, словно хотели укрыть Москву до самых макушек деревьев, до золотых куполов церквей, которые теперь, когда повсюду поднимались многоэтажные дома, стали казаться ниже и менее величественными.
Съезжая с Даниловского моста на Автозаводскую улицу, «эмка», обгоняя грузовик, попала в сугроб и забуксовала. Водитель чертыхался, дергал то вперед, то назад, но все напрасно. И как бы насмехаясь над «железной лошадью», их объехали сани. Извозчик, в тулупе и больших рукавицах, лихо управлялся с вожжами. В санях сидела молодая парочка.
– Опростоволосились мы, значит, перед дедовским транспортом,– подтрунил над шофером Гольст.
Тот ничего не ответил, остервенело нажал на педаль газа, и машина, словно устыдившись, тронулась наконец с места и, вихляя, двинулась по дороге. Скоро догнали сани.
– В музей их пора,– буркнул водитель.– Путаются под ногами…
Он победно нажал на клаксон и обошел лихача.
Георгий Робертович помнил, как еще лет десять назад все эти «ваньки», «ломовики» и «лихачи» держались на московских улицах весьма уверенно. Автомобилей было совсем мало. Минуло всего десятилетие, а как изменилась картина. Весело перезваниваются трамваи, величественно катят автобусы и троллейбусы, побежали под землей стремительные электрички метро. А тройки, воспетые, пожалуй, всеми поэтами за лихость и быстроту, как-то незаметно, но безвозвратно уходят в прошлое. Их осталось в столице наперечет. Вместо них в быт прочно вошли автомобили с шашечками на кузове – таксомоторы. Сначала французские «рено», а теперь наши советские «эмки»…
Чтобы оградить Кулагину от всяких подозрений и возможных неприятностей, Георгий Робертович отправился сначала в отдел кадров автозавода. У дверей ждали приема десятки людей. В основном молодые парни и девчата, в полушубках, телогрейках, в домотканых шерстяных платках, валенках и рукавицах.
– По сто – сто пятьдесят человек за день принимаем на работу,– с гордостью сказал Гольсту начальник отдела кадров.– А что? По Сеньке, как говорится, и шапка. Заводище у нас – сила!
Георгий Робертович объяснил цель своего приезда. Послали за Кулагиной. Гольст встретился с ней в коридоре, отвел в сторонку.
– Что-нибудь узнали? – взволнованно спросила Тамара.
– Трудно сказать,– уклончиво ответил Георгий Робертович.– Но вам придется сейчас поехать со мной…
Куда и зачем, он решил объяснить по дороге. Надо было подготовить женщину.
– Как же так, товарищ следователь?– растерянно спросила Кулагина.– Да меня не отпустят! У нас соревнование! Мы даже решили сократить обеденный перерыв на десять минут. Чтобы завод дал больше автомашин…
– Понимаете, Тамара, ваше присутствие необходимо,– серьезно сказал Гольст.– А с начальством,– он кивнул на отдел кадров,– я договорился.
И Кулагина по его тону поняла: дело действительно безотлагательное…
…Некоторое время ехали молча. Тамара была подавлена и встревожена то ли тем, что ее сорвали с работы, то ли тем, что везут в легковом автомобиле, на котором ей еще ни разу не приходилось ездить. Гольст раздумывал, как сообщить своей спутнице, что за испытание предстоит ей выдержать.
Георгий Робертович знал, какое это мучительное дело – вызывать родственников или знакомых для опознания трупа. Он всякий раз видел, что стоило человеку переступить порог покойницкой с густо устоявшимся специфическим духом, к которому и сам следователь тоже не мог привыкнуть, с тусклым освещением, промозглым холодом. Георгий Робертович замечал: люди всегда старались поскорее пробежать мимо цинковых столов, на которых лежали покойники. Торопливо, в паническом ужасе, лишь бы поскорее покинуть это место.
Тамаре Кулагиной предстояло куда более сильное потрясение.
Водитель вопросительно посмотрел на Гольста.
– Сначала к нам,– коротко бросил следователь.
Конечно, можно было сразу в морг, но Георгий Робертович решил, что надо побеседовать с Кулагиной, постепенно подвести ее к тому, что от нее требовалось сегодня. Потом следовало позвонить Семеновскому и подготовиться к опознанию.
Мирно щелкали дворники по лобовому стеклу, размазывая мокрый липкий снег. Молчание угнетало.
– А как Нина познакомилась с Дунайским? – спросил у Тамары Гольст.
– У нас на заводе, в клубе,– охотно откликнулась она.
– Сестра работала там?
– Да нет. Нина приехала ко мне из Батайска погостить… У нас в клубе была лекция о достижениях советской медицины. А после лекции, как всегда, танцы… Думаю, покажу сестренке, как мы культурно время проводим… Нина – ни в какую. Говорит, срамиться только. Ведь у нее даже платьишка не было. Юбка сатиновая да блузка бумазейная, синяя. И тапочки, которые зубным порошком белят… Ну, говорю, этому горю можно помочь. Повела ее в парикмахерскую, дала свое крепдешиновое платье, туфли-лодочки… Смотрит Нина в зеркало и не узнает себя.– Тамара вздохнула.– И впрямь, она стала на артистку кино похожа… Пошли в клуб. Все наши парни обалдели. Замучили меня и Федора: познакомь да познакомь… А лекцию, значит, читал Валериан Ипатьевич. Когда танцы начались, его председатель завкома уговорил остаться… Танцуем мы с Федором, смотрю – батюшки! Нина-то с самим лектором танцует. Ну, думаю, дает девка. А она то краснеет, то белее стены. И все под ноги смотрит… Какие там в Батайске танцы? Гопачок да барыня. А Дунайский ее на вальс пригласил…
Оттанцевали. Валериан Ипатьевич подвел Нину к нам с Федором и познакомился честь по чести… И так весь вечер не отходит от нее. На следующий день было воскресенье, он пригласил Нину в кинематограф… Потом театры, парки, катание на лодке… А через две недели повел в загс. Мы с Федором сообразили кое-какое приданое – пару платьев, туфли, бельишко. Стыдно ведь без ничего за такого человека отдавать. На мотоцикл копили, да бог с ним, с мотоциклом… Еще я Нине свое колечко отдала с голубым камушком, бирюза называется. Мне мама подарила, а ей оно от бабушки досталось… Носи, говорю, сестренка, на счастье…
Регистрацию отметили у Валериана Ипатьевича дома. Скромная была вечеринка. Нина пригласила нас с Федором. А кто у нее еще тут? Валериан Ипатьевич позвал нескольких' друзей. Помню, был его друг, тоже врач, Борин. Еще был инженер с нашего завода Хрумин Игорь Иванович да один военный. Еще кто-то, да я их не запомнила…
Подъехали к прокуратуре. Гольст пригласил Тамару в свой кабинет, предупредив шофера, что они скоро снова поедут.
Георгий Робертович дал Тамаре чистый лист бумаги, ручку и попросил написать, какие она помнила особые приметы на теле сестры – родинки, шрамы, бородавки…
– А зачем это? – испуганно спросила Кулагина.
– Надо. Понимаете, Тамара, надо,– мягко сказал Гольст.
Оставив ее одну, Георгий Робертович пошел в соседнюю комнату и связался с Семеновским, предупредив, что они прибудут для опознания трупа, вернее, тех самых частей, что сохранились.
– Для опознания, говорите?– переспросил Петр Сергеевич.
И в его тоне Гольст почувствовал какую-то озабоченность.
– Ну да… Кстати, Петр Сергеевич, вы отметили в акте осмотра трупа приметы – ну, родинки, шрамы и так далее?
– Да как вам сказать,– произнес, как показалось следователю, неуверенно врач.– Нет их, этих самых примет. Ни родинок, ни шрамов – ничего…
– Как нет?– невольно вырвалось у Гольста.
– А вот так… Все срезаны… Впервые у меня такой случай.
Он замолчал. Молчал и Георгий Робертович, которого это сообщение прямо-таки ошарашило.
– Алло! Вы меня слышите?– крикнул в трубку Семеновский.
– Прекрасно слышу,– откликнулся Гольст.– Думаю…
– Приезжайте, будем думать вместе. Одна голова хорошо, а две…
– Через час буду. Просьба: если вас не затруднит, подберите понятых.
– Добро, Георгий Робертович…
Гольст вернулся к Кулагиной. Ознакомился с тем, что она написала своим крупным, почти детским почерком.
– Может, я лучше на машинке отстукаю? – как бы извиняясь, спросила Тамара, глядя на стоявшую на моем столе пишущую машинку.
– Ничего, ничего. Разборчиво,– успокоил ее следователь.– Вот вы пишете: родинка под грудью… Левой или правой?
– Левой. Точно левой. Под сердцем…
– Напишите, пожалуйста.
Тамара выполнила его просьбу.
Покончив с этим, Гольст наконец решился:
– Ну, Тамара, теперь соберите все свое мужество. Поедем…
Она вскинула на следователя расширенные от испуга глаза и еле слышно спросила:
– Куда?
– В Лефортовский морг.
Тамара сразу как-то осунулась, ушла в себя. И всю дорогу молчала.
Гольст вручил Семеновскому постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы частей трупа, найденных прошлым летом по линии Северной железной дороги.
Петр Сергеевич уже позаботился о понятых. Ими были студент-медик и санитар морга. Подумал врач и о Кулагиной: при опознании присутствовала медсестра, готовая тут же оказать помощь Тамаре, если ей станет плохо.
И у той действительно случился обморок, только уже потом, когда главное было сделано.
То обстоятельство, что преступник срезал с трупа все приметы, затруднило опознание. Более того, Тамара вообще не могла признать, что это части тела ее сестры. И когда уже казалось, что эта затея ничего не даст, она вдруг заинтересовалась пятнышком на ноге.
– Вот… Вот…– сказала она.– Шрам… Это, кажется, от граблей осталось. Помню, мы девчонками бегали по полю, а кто-то грабли забыл. Зубьями вверх лежали. Ниночка и напоролась…
Тут Кулагина потеряла сознание.
Когда она очнулась и надо было составлять протокол опознания, Гольст попытался еще раз уточнить достоверность заявления Кулагиной относительно небольшого шрама, который был едва заметен на подошве найденной правой женской ноги. Но она по-прежнему часто употребляла такие выражения, как «кажется, она поранила правую ногу», «наверное, этот шрам сохранился от той ранки, но точно утверждать не могу», «к врачу Нина не обращалась», «после того как Нина поранилась, я никогда шрам на ноге не рассматривала, но думаю, что это тот самый шрам»…
Гольст, проявив максимум объективности, все эти «кажется», «наверное», «думаю» зафиксировал в протокол, хотя прекрасно отдавал себе отчет в том, что они в значительной мере обесценивают показания и опознание. Но ему было понятно и другое: только такой близкий человек, как сестра, мог вспомнить случай с граблями, имевший место бог знает когда. А все ее оговорки свидетельствовали о беспристрастности показаний Кулагиной.
Но независимо от опознания, думал следователь, убийца почему-то оставил нетронутой эту примету. Может, не знал о ней или не заметил, как не обратил на нее внимания и Семеновский.
– За что, за что? – рыдала Тамара в кабинете Семеновского.– У какого ирода поднялась рука? Пусть она у него отсохнет! Пусть он сам подохнет собачьей смертью!…
Глядя на молодую убивающуюся женщину, Георгий Робертович вдруг представил себе залитое солнцем зеленое поле, бесконечно огромное синее небо над ним и двух девочек, двух сестер, бегущих по траве.
И неужели так трагически оборвалась жизнь одной из них?!
Когда Кулагина перестала плакать и впала в какое-то оцепенение, частенько наступающее после сильного душевного потрясения, Георгий Робертович оставил ее на попечение медсестры и решил побеседовать с Семеновским.
– Сразу видно, что опытная рука,– сказал судебный врач.– Хирург или патологоанатом. Знал, что к чему. Труп расчленен мастерски! Это, так сказать, общее замечание…
– И очень важное,– кивнул Гольст.– Но на чем оно основано?
– Ну, во-первых, орудовал скальпелем. И притом весьма квалифицированно. Чувствуется большой опыт. Второе – прежде чем расчленить труп, он его обескровил. Все части, обратите внимание, белые. Понимал: когда будет везти их, чтобы не сочилась кровь. Не хотел оставлять следы.
– Значит, вы считаете, что это, то есть обескровливание, мог сделать тоже только врач? – спросил Гольст.
– Безусловно! – категорически подтвердил Семеновский и продолжил:– Третье – срезы на трупе. Убийца предусмотрел все и постарался не оставить никаких примет. Я же говорил вам еще по телефону – ни одной родинки, ни одного шрама…
– А на ступне?
– Ну, мил человек, я сам принял сначала этот шрам за мозоль. Уплотнение.– Петр Сергеевич вздохнул.– Видите, как говорят, и на старуху бывает проруха.– Судебный врач-развел руками: – Все мы люди. Тут ошибиться было легко. Теперь я тоже отчетливо вижу – шрам. И чтобы уж все было без сучка и задоринки, сделаю срез, исследую под микроскопом… Но уверен, это шрам… А вы знаете, в анналах судебной медицины это второй случай подобного расчленения трупа. Понимаете, второй! – торжественно произнес Семеновский.
– Что вы имеете в виду?
– Так квалифицированно и предусмотрительно!
– А первый?
– Первый… Первый, дорогой Георгий Робертович, произошел в Англии. И преступником оказался некто Регстон. Врач.– Петр Сергеевич нахмурился.– Это очень печально, очень. А клятва Гиппократа? Нет, вы представляете, руки, которые должны прикасаться к человеку только для исцеления, ради великой и благородной миссии – врачевать, эти руки совершили самое кощунственное, что можно себе представить – убийство! И какое!
– Я вас понимаю,– кивнул Гольст.– Преступление чудовищное. Впрочем, убийство всегда чудовищно. Но когда убийца врач, оно омерзительно вдвойне.
Они некоторое время помолчали.
– Да,– продолжил Семеновский,– хочу обратить ваше внимание на одну существенную деталь. Все части трупа приблизительно одного размера.
– Это не случайно? – спросил Гольст.
– Я думаю, что нет.
– Вы хотите сказать…
– Я хотел сказать то, что сказал. А делать выводы – ваше право. Как следователя… Ну, вот все, что я желал вам сообщить. Вопросы будут?
– Наверняка да. Но это потом,– сказал Гольст.– А официальное заключение?
– Писанина, писанина,– вздохнул судебный врач.– И без нее тоже нельзя… Честно признаюсь: еще не оформил. Да и когда было время? Засяду прямо сейчас…
– Прошу вас, поподробнее о срезах…
– Батенька,– обиделся Семеновский,– неужели же я…
– Простите, Петр Сергеевич,– улыбнулся Гольст.– Просто хочется, чтобы все…
– Все, исключительно все будет в порядке,– заверил следователя Семеновский.– К концу работы бумага будет готова. С печатями и подписями…
После разговора с судебно-медицинским экспертом мысли у Георгия Робертовича заработали, как говорится, на всю катушку. Если обнаружены части трупа Нины Амировой, сразу возникали следующие вопросы: кто и с какой целью убил?
Сам не ведая того, преступник уже оставил свою визитную карточку. Правда, в ней было только указание на профессию: врач. Но и это уже было существенным для следствия. Как ни старался Георгий Робертович отогнать от себя мысль, что муж Амировой врач, следовательно, он и убийца, она неотступно преследовала Гольста и, как ему казалось, мешала быть объективным.
Гольст теперь буквально физически ощущал бег времени. На языке шахматистов означало, что он в цейтноте. Семь месяцев прошло со времени убийства. Это был слишком роскошный подарок для преступника.
Георгию Робертовичу не терпелось поскорее еще раз допросить Тамару Кулагину. До сих пор они в своих беседах затрагивали лишь общие вопросы, связанные с жизнью ее сестры Нины. Теперь надлежало проследить каждый ее шаг, особенно в последние месяцы жизни, узнать людей, с которыми она общалась, выяснить интересы, которые ее занимали.
Когда Гольст сел с ней в машину с намерением ехать в прокуратуру для проведения допроса, то понял: Кулагина не может вести сейчас такой серьезный разговор. До того потрясло ее увиденное в морге.
Поделиться книгой: