Помоги проекту - поделись книгой:
Следователь решил перенести встречу на завтра. И, расставаясь с Тамарой, попросил:
– Пожалуйста, сохраните полную тайну обо всем. Никому, понимаете, никому ни слова…
– А как же Федор? – Кулагина показала на распухшее от слез лицо.– Будет расспрашивать…
– Придумайте что-нибудь, прошу вас…
По приезде на службу Гольст тут же зашел к начальнику следственного отдела.
Сапожников, выслушав старшего следователя и ознакомившись с документами, сказал:
– Ну и дельце! У нас такого, насколько я помню, не было… Противник у вас, Георгий Робертович, серьезный. Пожалуйста, держите меня все время в курсе…
Так появилось на свет «Дело об убийстве Амировой Нины Арефьевны», хотя появиться оно должно было значительно раньше. Но его не возбудили только потому, что каждый работник милиции, к которому попадала часть найденного трупа, считал, что оно уже возбуждено кем-то другим. Факт оставался фактом, и на него прокуратура города отреагировала грозным представлением.
Перед каждым следователем, получившим в руки уголовное дело, встает вопрос: с чего начать? Собственно говоря, Гольст уже успел проделать кое-какую работу. Теперь он решил постараться как можно точнее определить время убийства. А вернее день. Так как это было не под силу медицине, приходилось искать другие способы.
Дунайский в своем заявлении указывал, что его жена исчезла 12 июля 1936 года. Первая страшная находка датировалась 13 июля. Вставал вопрос: когда произошло убийство – двенадцатого или тринадцатого?
Следует сказать, что в одном из свертков, найденных по линии Северной железной дороги, был обнаружен окровавленный клочок газеты.
Удалось восстановить текст. На одной стороне клочка он был набран мелким шрифтом и гласил: «…материал сюжетно оправдывает введение джаза. Я уже показывал этот джаз-спектакль в Ленинграде. С 15 июля он пойдет в эстрадном театре ЦДКА. Это лишь начало. Но одно условие является нерушимым законом. Коллектив должен нести на сцену радость, веселье…». И еще:
На другой стороне остался небольшой отрывок из рекламы, выполненной способом клише: «…выпуск СОЮЗИН… и МОК… е врем…»
На следующий день после опознания Гольст с утра зашел в районную библиотеку и без особого труда установил, что газета, клочок которой попал в сверток с частью трупа, была «Вечерняя Москва» от 11 июля 1936 года, № 158 (3788).
Первый текст – из статьи популярного эстрадного певца, киноартиста и руководителя джаз-оркестра Леонида Утесова «О чем хочу петь».
Джаз-спектакль «Темное пятно», о котором упоминал Утесов, шел в Центральном Доме Красной Армии (ЦДКА) при полном аншлаге.
Рядом был помещен стихотворный фельетон. В. Гранова «Письмо Татьяны». Едкий, полный юмора, как это мастерски делал В. Гранов, он рассказывал о том, что в дачном поселке Ильинское кто-то утащил со столба почтовый ящик.
«Я вам пишу. Но я не знаю, когда письмо дойдет до вас. Быть может, к будущему маю, в вечерний предзакатный час…»
А на обороте – это была четвертая страница «Вечерки» – попал отрывок из рекламы: «Смотрите и слушайте звуковой художественный фильм, выпуск СОЮЗИНТОРГКИНО и МОК РОССНАБФИЛЬМ «Новые времена». Сценарий, постановка и музыка Чарли Чаплина. В главных ролях Чарли Чаплин и Полетта Годдард. Все тексты на русском языке».
«Новые времена» Георгий Робертович ходил смотреть с женой и сыном в «Ударник». После этого семейного культпохода Володя подражал Чарли, нахлобучив на голову отцовскую шляпу, а вместо трости крутил в руках веник. Смешная походка комика у него выходила отменно.
Это было в июле 1936-го, то есть прошлого года. Лето выдалось на редкость жаркое. Столбик термометра поднимался за 39 градусов по Цельсию. Москва изнывала от зноя. По выходным дням загородные поезда уходили переполненные пассажирами. А в самом городе берега Москвы-реки, прудов и речушек были усеяны голыми телами загоравших. У киосков с газированной водой выстраивались длинные очереди. Главхладпром мог и не обращаться к москвичам с рекламой эскимо «Миньон», который «в рот просится, во рту тает, кто попробует, тот угадает». Мороженое поглощали в огромных количествах. Газеты пестрели изошутками на темы необыкновенной жары.
Но не только жара была приметой лета. Вся страна с восторгом следила за перелетом В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и А. В. Белякова по маршруту Москва – остров Удд.
И еще была Испания. Фашистский мятеж генерала Франко. Пламенный голос Пасионарии, Долорес Ибаррури…
Все это Георгий Робертович вспомнил, листая подшивку «Вечерней Москвы» в библиотеке…
Потом, сидя у себя в кабинете, он сопоставлял даты. Газета от 11 июля. Исчезновение Амировой – 12 июля, а первая находка с частью трупа – на следующий день. Все очень близко. Можно сказать, одно за другим. Однако вопрос – точный день убийства – оставался пока открытым.
Размышляя об убийце, Гольст вдруг увидел в его действиях странное противоречие.
Дело в том, что все свертки с частями трупа были спрятаны довольно небрежно. Преступник лишь кое-как маскировал их ветками. И это не вязалось с тем, с какой тщательностью он пытался устранить каждую примету на теле убитой.
Так почему же в другом случае он дал промашку?
Гольст попытался представить себе картину, как убийца избавлялся от трупа. Скорее всего ему пришлось несколько раз выезжать за город. За одну поездку он прятал лишь одну «порцию» из четырех почти равных.
Это Георгию Робертовичу пришло на ум, когда Семеновский сообщил, что все части приблизительно одинакового размера. Поместились бы в небольшой чемодан. Значит, убийца подгонял под его объем свою страшную ношу?
Выходит, ему пришлось ехать по Северной дороге четыре раза. Если принимать во внимание такой психологический момент, как желание поскорее избавиться от трупа, то он, вероятно, сделал это за один день. Небрежность маскировки можно было объяснить одним – страхом: а вдруг увидят. Тогда почему так тщательно расчленен труп, обескровлен, срезаны родинки и другие приметы? По всей вероятности, преступник действовал в безопасном месте и располагал достаточным временем.
…К одиннадцати часам, как было указано в повестке, пришла Тамара Кулагина. Гольст сразу заметил в ней резкую перемену.
Одних людей горе выбивает из привычной колеи, лишает воли. Других мобилизует, подтягивает, заставляет переоценить какие-то прежние ценности.
Гольст почувствовал: Кулагина сделала какое-то очень важное для себя открытие:
– Вы, конечно, извините, товарищ следователь, но я вам давеча не все рассказала… Ну, когда вы спрашивали о Нине и о том, какие отношения были у них с Валерианом Ипатьевичем,– начала Кулагина.
– Почему? – спросил Гольст.
– Да как вам объяснить… Знаете, между мужем и женой всякое случается. И хорошее, и плохое. Радость и ссоры. А как на самом деле – они одни только знают. Чужая семья – потемки… Не хотела я, чтобы вы подумали: вот, наговаривает на мужа сестры, а ее саму выгораживает. Но после вчерашнего я всю ночь не могла заснуть. Обо всем передумала. Скажу честно, не было у Нины от семейной жизни никакой радости. Особенно в последнее время.
– Какое именно последнее время?– уточнил Гольст.
– Да уж два года точно. Слезы да слезы. Она ведь скрытная была. Да и кому жаловаться? Только у меня и давала волю своему горюшку.
Кулагина теребила в руках носовой платочек. Но глаза у нее были сухие: все слезы, наверное, выплакала.
– А на что конкретно она жаловалась?
– В том-то и дело, что ничего путного от нее я не могла добиться. Придет, ляжет на кушетку лицом к стене и плачет. Я к ней и так и этак, а она молчит. Но, видно было, дома нелады. Несколько раз с синяками на лице приходила, на руках тоже как-то заметила.
– Вы считаете…– начал было Гольст.
– Это он ее, Дунайский! – указав куда-то рукой, зло проговорила Тамара! – А кому еще? Ведь она сидела в комнате затворницей. У муженька своего вместо прислуги да няньки была. Он, видите ли, ел только овощи да фрукты. Мясо – ни-ни…
– Вегетарианец, что ли?
– Во-во! Нина говорила, у какого-то писателя начитался, что грешно есть животную пищу.
– У Толстого?
– Наверное… Так вот, Нина приходила ко мне большей частью украдкой. А если вечером, Валериан Ипатьевич за ней заходил. Все проверял. А чего проверять-то?
– Ревновал?
– Люто!
– Может, сильно любил?
– Господи, да разве ж это любовь? – воскликнула Тамара.– Я так думаю: любишь-не-любишь, а должно быть равенство. Прошли времена, когда мы под пятой сидели! – продолжала она, все больше распаляясь.– А что? Для чего революция нас, женщин, освободила? Работаем наравне и вообще… И если мужчина может выбирать, кого любить и с кем жить, почему нам это заказано?
– А что, Нина кому-то симпатизировала?– осторожно спросил Гольст.
– Я не знаю,– ответила Тамара, опять погрустнев.– Во всяком случае, мне она ничего не говорила. Но Валериан Ипатьевич…– Она замолчала.
– Что же Валериан Ипатьевич? – переспросил Гольст.
– Он уверял, что Нина уехала с кем-то из общих знакомых… Если начистоту, то я даже обрадовалась тогда за Нину Вспомнила ее слезы, синяки. Думаю, так Валериану Ипатьевичу и надо… Он, когда пришел к нам пятнадцатого июля, намекнул, что это или Борин, был такой приятель у Дунайского, тоже врач, я вам говорила…
– Говорили,– кивнул Гольст.
– Значит, или Борин, или Хрумин Игорь Иванович. Он тоже был на вечеринке по случаю бракосочетания Нины и Дунайского. Инженер с нашего завода… Ну, если с Бориным,– одно. Он холостой и вообще приятный мужчина. А вот насчет Игоря Ивановича… Ведь у него жена и двое детей! Неужели, думаю, Нинка такая бессовестная? Семью разбила, у детишек отца отняла… И на заводе нам с Федором как после этого? Конечно, с Дунайским я ничего обсуждать не стала. А на следующий день на заводе поинтересовалась, где Хрумин. Говорят, на прошлой неделе в отпуск ушел… Ну, у меня совсем нехорошо на душе стало. Все сходится. Решила: ушел в отпуск, уехал куда-то. Без жены. Она у нас плановичкой работает… Проходит неделя, другая. Я как-то видела жену Хрумина заплаканной. Но ведь не подойдешь, не спросишь, где, мол, Игорь Иванович? Потом уже, окольными путями узнала я, что он куда-то пропал и из отпуска в срок не вернулся…
– А Борин? – поинтересовался Гольст.
– Про Борина я ничего не знаю. Только раз и видела его, на той вечеринке.
Кулагина замолчала.
– Это все, что вы хотели сообщить мне? – спросил Гольст.
– Нет, не все.– Тамара опустила глаза, словно решаясь на что-то.– Не все, товарищ следователь… Я хочу сказать, что, если говорят про какого-то иностранца, будто Нина с ним уехала, так это просто вражеская сплетня. Не могла моя сестра с буржуями связаться! Хоть золотом ее обсыпь – не могла, и все!
Это заявление Кулагиной заинтересовало следователя. Но что-нибудь вразумительного о какой-то связи Нины с бог весть каким иностранцем узнать ему не удалось. Но на всякий случай Гольст сделал себе пометку: «Проверить через ОГПУ».
А когда разговор с Кулагиной, казалось, был уже закончен и следователь, отметив повестку, встал, чтобы распрощаться, Тамара, глядя куда-то в сторону, сказала:
– Не нравится мне, ой не нравится, как ведет себя Валериан Ипатьевич. Что же это получается: любил, значит, а через полгода забыл?
– Из чего вы это заключили? – спросил Гольст, поняв, что Кулагина еще не выговорилась до конца.
– Из того! Видели бы вы, как он поначалу убивался. Плакал. Говорил, что жить не хочет… А когда я у него перед новым годом была, что-то уж очень спокойно о Нине вспоминал.
– Может, просто скрывал свои чувства?
– Что же я, слепая? – с некоторой обидой произнесла Кулагина.– И еще… Помните, я вам рассказывала про колечко с бирюзой, что на свадьбу Нине подарила?
– Помню,– кивнул Гольст.
– Колечко-то это я видела в вазочке на буфете у Дунайского дома. А Нина никогда не расставалась с ним…
– Погодите,– насторожился Георгий Робертович,– вы не могли ошибиться? Это действительно то самое кольцо?
– Да я на чем угодно поклясться могу! – заверила Кулагина.
– Когда вы видели кольцо?
– Ну…– Она задумалась.– Давно уже. В прошлом году… И врет Дунайский, что Нина его деньги забрала! И часы! – вдруг прорвало Кулагину.– Не могла она! Уж как нам в детстве туго приходилось, но чтобы чужую копейку взять… Да, милостыню просили. Так ведь с голоду помирали! Вокруг после гражданской войны разруха. Пацаны и девчонки по базарам промышляли, воровали. А мы с сестрой никогда! Потому что маманя нас так приучила. Говорила, бог накажет… Это теперь я знаю, что бога нет. А тогда мы боялись… И никогда я не поверю, чтобы Нина у кого-то что-то взяла. Да пусть мне руку отрежут! Сегодня ночью ни на секунду глаз сомкнуть не могла. Все думала, думала. И про колечко, и про деньги эти проклятые, часы и облигации… Брешет Дунайский. И неспроста это. Чует мое сердце, что он сам…– Она осеклась, словно испугалась сказать лишнее.
– Договаривайте, договаривайте,– мягко, но на стойчиво попросил Гольст
– А что, если это он Нину, а? – тихо проговорила Тамара.
В комнате наступила гнетущая тишина. Из коридора доносился чей-то громкий разговор. Георгий Робертович внимательно посмотрел на Кулагину и вместо ответа спросил:
– Он угрожал ей?
– Нина мне об этом не говорила. Но как-то у нее вырвалось: нет житья с Валерианом, что мне делать? Я, честно говоря, даже намекнула ей: уйди, мол, если невмоготу. Ты молодая, вся жизнь впереди. Нина в ответ: а куда?
…Оставшись после допроса Кулагиной один, Гольст долго выхаживал по своему кабинету, обдумывая то, что сообщила свидетельница. Эта молодая женщина потеряла близкого человека, и ее чувства были понятны: она считала, что имела право требовать наказания убийцы. Сколько раз, встречаясь с подобными потерпевшими, Георгий Робертович убеждался, как сильно это чувство мщения. Люди готовы были обрушить свою ненависть и гнев на каждого подозреваемого человека. И как часто эти подозрения бывали несправедливыми…
То, что Тамара не жаловала мужа своей сестры, Гольст понял еще при первом их разговоре. Этот мотив неприязни звучал и вчера, когда они беседовали в машине по пути с завода в прокуратуру. Так что об объективности в отношении Кулагиной к Дунайскому говорить не приходилось. Но вот факты, которые она привела…
Взять хотя бы колечко. Вещица, судя по всему, не дорогая, но как память о матери, бабушке, сестре… Может быть, Нина оставила его впопыхах?
Дунайский в своем заявлении утверждает, что отъезд жены был крайне неожиданным. Вполне возможно, она собралась в считанные минуты, забыв кольцо дома.
«А не получилось ли так: Тамара сначала заподозрила зятя в убийстве своей сестры, а уже потом в ее голове сами по себе «вспомнились» уличающие Валериана Ипатьевича факты? А кольцо в вазочке совсем другое»,– думал Гольст.
Конкретных жалоб со стороны Нины на мужа Тамара так и не привела. Ну, были размолвки, возможно, даже рукоприкладство. Гольст допускал, что у Амировой могли вырваться слова о желании расстаться с Дунайским. Однако опять же никаких конкретных действий раньше она не предпринимала. Не было у нее, кажется, и привязанности к другому мужчине. И если Амирова действительно стала жертвой преступных действий мужа, то остается непонятным, для чего Дунайскому нужно было избавляться от жены, да еще таким страшным способом? Мотивы убийства совершенно непонятны.
Или пока непонятны. Георгий Робертович глянул на сделанную запись «Проверить через ОГПУ» и подумал: может, и в самом деле у нее была связь с каким-то иностранцем, а сестра ни о чем не подозревала. Да и сам Дунайский об этом ни слова…
Правда, был еще некий Борин – лицо совершенно реальное. Друг дома, как выразился о нем Дунайский. Тоже врач. И даже хирург. О нем тоже подумал Гольст вчера, когда Семеновский обратил его внимание па профессиональную принадлежность убийцы.
В беседе с Гольстом Георгий Федорович Тыльнер, заместитель начальника МУРа, сказал: «Валериан Ипатьевич подозревает, что жена крутила роман с каким-то медиком. Возможно, с ним она и сбежала».
Но и Кулагина и Тыльнер имели сведения из одного источника – Дунайского.
Непонятна история с инженером Хруминым. Его затянувшийся отпуск и слезы жены…
Не откладывая дела в долгий ящик, Георгий Робертович решил заняться обоими знакомыми Дунайского – Бориным и Хруминым. В отношении же Дунайского Гольст решил быть крайне осторожным. Тот достаточно долго проработал судебным врачом и отлично знал следственную кухню. Любое действие со стороны следователя могло насторожить его, а необоснованное подозрение – оскорбить, отрицательно повлиять на его служебный авторитет.
Однако Георгию Робертовичу не терпелось встретиться с ним. Посмотреть, как он будет держаться теперь в этой ситуации. Может быть, даже как-нибудь осторожно прощупать его. И случай для этого был удобный. В производстве Гольста было еще дело о самоубийстве. Обстоятельства дела были довольно запутанны. Принимая во внимание, что у самоубийцы были плохие отношения с братом жены (тот не раз грозился разделаться со свояком) и при этом имелся имущественный спор (не могли поделить оставшийся в наследство дом), Георгий Робертович не исключал возможность убийства. Вызывали сомнение у следователя и выводы судебного медика, обследовавшего труп.
Узнав, что Дунайский будет завтра в прокуратуре У одного из коллег, Гольст попросил предупредить его, когда придет Валериан Ипатьевич, с тем чтобы встретиться с судебным врачом и проконсультироваться.
Константин Павлович Борин, как удалось установить Гольсту, работал детским хирургом. Это насторожило следователя: убийца Амировой, но словам Семеновского, профессионально владел скальпелем.
Георгий Робертович поехал в его больницу, встретился с главврачом и попросил его рассказать о Борине: что он за человек, какие у него привязанности, склонности и так далее.
Поделиться книгой: